Дно бездны

Гоголь стоит в середине подвального помещения, освещенного несколькими большими переносными канделябрами. Перед ним стоят шесть глиняных кувшинов, накрытых крышками, из которых доносится недвусмысленное шипение. — Вы хотите, чтобы я… — Николай переводит взгляд широко раскрытых от страха глаз на Гуро, стоящего спиной к свету и от того утопающего во мраке. — Именно этого я и хочу, Николай Васильевич, — резковато отвечает следователь, — мне нужно, чтобы больше прислушивались к себе. Не нужно бояться, нужно учиться доверять своим силам. — Я… я боюсь змей, — откровенно дрожащим голосом признает Гоголь, — ведь это… — Vipera berus, иначе говоря, гадюка обыкновенная, — с усмешкой Яков Петрович делает шаг навстречу и почти любовно касается ближайшего кувшина кончиками пальцев, — признаться, стоило усилий их заполучить. Но ради вас, Николай Васильевич, пойдешь и не на такое. — Вы с ума сошли, — шепчет Николай совершенно белыми губами и судорожно отступает, но Гуро в эту же секунду выхватывает — и где только его спрятал? — револьвер и прицеливается в своего гостя. — Ну-ну, Николай Васильевич, это мы уже с вами проходили, не помните? В особняке Данишевских. Давайте-ка без глупостей. Гоголь зажмуривает глаза, встряхивает головой и наконец еле слышно произносит: — Вы в меня не выстрелите. — Что? — резко вскидывается Гуро. — Я сказал, вы в меня не выстрелите, — увереннее повторяет Николай и наконец поднимает глаза на Якова, — вы меня не убьете. — Уверены? — на губах Якова Петровича змеится уж совсем угрожающая ухмылка, — поистине, вы меня удивляете, Николай Васильевич. Я, знаете ли, следователь Третьего отделения, а вовсе не невинная незабудка. Мне приходилось убивать, причем разными способами. Убийствами этими я, разумеется, не горжусь, но они были необходимы. Так что, поверьте, если понадобится, моя рука не дрогнет. Хотите проверить? Николай вздрагивает и мотает головой, потом очень тихо молит: — Яков Петрович… Пожалуйста… Гуро обходит его и встает рядом, опустив руку с револьвером вдоль туловища. — Знаете, в чем ваша проблема? Вы даже попробовать боитесь, — теплая ладонь скользит по плечу Коли и спускается вдоль позвоночника к пояснице. Николай замирает, как кролик перед удавом, когда Яков уверенно обхватывает его за талию и чуть притягивает к себе. — Я с вами, — горячее дыхание опаляет кожу, и Николай заливается румянцем, не в силах оттолкнуть Гуро от себя. Не в силах… И он не хочет отталкивать. — Ну же, Коля, — Яков Петрович наконец отпускает его и подталкивает к кувшинам, — давайте смелее. Ваша задача опустить руку до локтя, как раз коснетесь дна. Но учтите, пустых всего два кувшина. Гоголь ощущает внезапную пустоту, озирается в испуге, но встречает полный напряжения взгляд Якова. И закрывает глаза, делая один, но решительный шаг к кувшинам. Он сам не понимает, как ему удается взглянуть с изнанки. Раньше такое удавалось, пожалуй, лишь с Оксаной, но несчастной мавки не стало, и пришлось брать всё в свои нетвердые руки. И Николай тщательно прислушивается к окружающему его со всех сторон шепоту, стараясь различать один, но тот, что поможет ему. — Крайний слева… Слева пустой — доносится практически над ухом, и Гоголь в испуге дергается так сильно, что едва удерживается на ногах. — Вот этот, — произносит он уверенно, показывая на крайний левый от себя кувшин и повернувшись к Гуро, — этот пустой. Яков смотрит на него с прищуром в черных смеющихся глазах. — Что ж, давайте проверим. Николай открывает крышку и медленно опускает руку в узкое горло кувшина. Пальцы чуть подрагивают, когда касаются дна, и вытаскивает руку Николай уже с облегчением. Яков смотрит на него с гордостью. — Отлично, — он подходит и отставляет кувшин в сторону, — остался один. Николай улыбается: искренне, широко, и снова закрывает глаза. Но в этот раз все голоса в голове обрушиваются на него с такой силой, что он невольно отмахивается от них руками, шагает так резко, что задевает один из кувшинов. Громкий звон разлетевшихся по полу осколков кувшина и яростное шипение змеи — Гоголь открывает глаза и вскрикивает от ужаса и боли в пораненной осколками руке. Но самое страшное не рана и не кровь, так некстати успевшая натечь из глубокого пореза — перед Гоголем, высовывая раздвоенный язык и показывая острые зубы, скользит гадюка, следит за каждым движением человека. — Николай, не двигайтесь, — предупреждает Яков Петрович, внезапно оказавшийся позади Гоголя и схватив того за плечо. Коля дышит тяжело, сердце колотится где-то в районе горла, а ноги от страха, кажется, онемели. — Не двигайтесь, — повторяет следователь. Но гадюка вдруг делает резкое, почти неуловимое глазу движение — и Коля чувствует, что его резко и со всей силы толкают куда-то в сторону, а затем раздается свист рассекающего воздух острого лезвия. Николай, еле удержавшись на ногах, тут же поворачивается и видит перед собой Гуро с обнаженным клинком в руке, а перед ним тело обезглавленной гадюки. Яков делает стремительный шаг к Гоголю и с силой хватает его за локоть. — Вы целы? — немного грубовато спрашивает он, перехватывая Николая еще крепче и впиваясь острым взглядом ему в лицо, — она вас не задела?! — Нет, — Коля качает головой и выдыхает, — нет, я в порядке… Яков Петрович… Гуро переводит взгляд черных глаз на труп, но от внезапной слабости Николай вдруг почти оседает на пол, удерживаясь только за счет сильных пальцев Якова. Следователь рывком поднимает его и притягивает к себе, прижимает, обхватив одной рукой, вторая по-прежнему держит клинок. — Испугались? — с усмешкой уточняет Яков Петрович. — Немного, п-простите… — Николай пытается отстраниться, но неожиданно чувствует крепкую удерживающую его силу. — Ваша слабость привлекательна, Николай Васильевич, но именно она вас и может погубить, — шепотом произносит Яков, — вы не отталкиваете меня? — Я не хочу… показаться невежливым, — запинаясь, признается Коля. — Даже если вас удерживают силой? Николай замирает от неожиданного вопроса и поднимает глаза, сталкивается с Гуро взглядом. — Неужели я вам перестал внушать такое презрение? — открыто насмехается Яков. Николай тут же смаргивает, сбрасывая оцепенение, и пытается выскользнуть из крепкой хватки. — А еще вы не видите преимуществ соперника, Николай Васильевич, — Гуро поднимает свой клинок, показывая его Гоголю, — вы не забыли, что я вооружен? — Нет, — сквозь зубы цедит Коля, — я не забыл, что именно этим оружием вы спасли мне жизнь. — Чудесно, не так ли? Но все же клинок по-прежнему острый и может поранить вас… Вы перестали сопротивляться? Николай усилием воли расслабляет мышцы и уже сам приникает ближе, приближает лицо к лицу следователя, смотрит в ответ хрустальным взглядом голубых глаз. Яков Петрович чуть улыбается уголками губ и медленно опускает оружие, а затем оно со звоном падает на пол. Его чуткие пальцы осторожно дотрагиваются до болезненно-белого лба юноши, скользят вдоль виска с такой прозрачной кожей, что видны голубые сосуды. — Такой опасный Тёмный… — шепчет он, — и такой вы беззащитный, Николай… Коля молчит, но странное ощущение спокойствия наполняет все его существо, словно когда тебя касается так человек, который может тебя убить, это нормально. — Урок вы все-таки провалили, — теперь уже совершенно очевидно улыбается Гуро, — но с этим мы разберемся. — Безусловно, — отзывается Коля приглушенным голосом, чуть жмурясь, когда пальцы следователя зарываются в густые черные волосы. Яков прикасается так осторожно, словно это не он сейчас одним движением отрубил голову ядовитой змеи, словно не он угрожал и использовал не слишком дозволенные методы обучения… Но Николаю, кажется, всё равно… Он замирает под этими чуткими руками, скользящими так медленно, словно проверяют границы дозволенного. Гуро не делает ничего из того, что следовало бы стыдиться, в его движениях ни намека на что-то грубое и недопустимое, лишь нежность, нежность и желание уберечь… Николай приходит в себя, только когда Яков касается губами его лба и наконец отпускает. — Урок окончен, — произносит он и первым поднимается по лестнице.