Дно бездны

На просьбу Гоголя съездить домой, проверить, как там дела, Яков Петрович отвечает односложно, но язвительно до невозможности: — Поезжайте. И всё. Никаких «а когда вернетесь?», «может, лучше не надо?», «давайте я с вами съезжу». Просто «поезжайте», причем явно слышен подтекст «и можете не возвращаться». Тут уже Николаю становится просто обидно. Он что, виноват, что хочет проведать родной дом? Да и Яким уже наверняка волнуется, барин неделю дома не был. В общем, Гоголь отбывает, даже не попрощавшись. Он ничего не говорит о том, через сколько вернется и вернется ли вообще. Неожиданное упрямство вкупе с обидой делают своё дело, и Николай действительно не выходит из дома в течение трех последующих дней. Яким, обрадованный возвращению барина, едва не бросается ему навстречу, но все же сдерживает внезапный порыв и ограничивается радостной улыбкой: — Ну слава богу, вернулись! Николай чуть брови приподнимает. — А ты думал, меня там съедят что ли? — недовольно спрашивает он. Яким отвечать не спешит и идет заниматься обедом, а Коля уходит в свою комнату. За время отсутствия слуга явно навел здесь порядок, чему Николай, конечно, рад, но неожиданная тоска обрушивается на него в тот миг, когда он закрывает за собой дверь и остается в полной тишине. В доме Якова Петровича тишины как таковой не было: то часы напольные отбивают, то слуги неуловимыми тенями туда-сюда снуют, то сам Гуро призраком вырастает за спиной и скептически комментирует то, что видит перед собой, то бишь, Николая. Нет, ну почему он его не задержал? Решил, что уже нет смысла продолжать обучать такого пугливого Тёмного? Но ведь Коля не виноват, что боится змей, да и боль сильную терпеть тоже особо долго не может. А как сам Яков на него смотрел тогда, в подвале… Тепло его рук Николай до сих пор чувствует. И взгляд этих черных как бездна глаз… Гоголь встряхивает головой, пытается прогнать нескромные мысли. Нет, так нельзя. Гуро просто умелый манипулятор, и правил игры, которую он ведет, Николай не знает. Опасно позволять себе излишне доверять. В таких молчаливых терзаниях Николай проводит несколько дней. От Гуро ни письма, ни посыльного, ни-че-го. Словно и не было этой недели, не было уроков. Коля не выдерживает на четвертый день. Собирается, отмахивается от вопросов Якима и буквально летит по знакомому адресу, стрелой пролетает мимо открывшего дверь слуги на второй этаж, перескакивая через две ступеньки, и тормозит только на пороге кабинета. Гуро сидит в кресле, нога на ногу, читает. От звука распахнутой двери даже головы не поднимает. — Яков Петрович… — Коля весь как-то сразу сжимается, кровь приливает к лицу. Ну вот какого черта он сюда примчался?! Ведь не рады ему здесь! — Я, п-пожалуй, пойду… П-простите… — и разворачивается, опустив плечи и свесив голову. — Николай Васильевич! — резкий окрик заставляет замереть на месте и обернуться. Гуро уже стоит, лицо непроницаемо. — Вы все-таки вернуться решили. Что ж, молодец. Николай смотрит и не может прочесть ничего в его лице. Яков Петрович стоит прямо, опираясь на трость, слегка наклонив голову, в черных глазах хитрая усмешка. И Коля не выдерживает: бросается вперед, останавливается в каких-то миллиметрах от следователя и неожиданно утыкается лицом тому в грудь, вцепившись холодными пальцами в лацканы сюртука. И Гуро не отталкивает, одной рукой обнимает, прижимает к себе, второй гладит глянцевые черные волосы, приглаживает. — Ну что вы, Николай Васильевич… Неужели соскучились? Молчит Гоголь, головы не поднимает, сопит в грудную клетку, словно оторваться не может. И вправду — не может… Яков его подводит к дивану, усаживает, рядом садится, позволяя гостю уложить голову на колени, улыбается, когда Николай обеими руками его обнимает, и чувствует, как дрожит юноша. — Вы что же, никак плачете, Николай Васильевич? — Яков его приподнять пытается, — да бросьте, что случилось? Вас кто-то напугал, обидел? И тон у него такой, что Коле сразу ясно: скажи он, что действительно обидели, Гуро весь Петербург перевернет, но виновного отыщет, и мало тому не покажется. — Нет, — как-то слишком слабо вырывается у Николая, когда он все-таки голову поднимает. Глаза действительно красные. — Что случилось? — Яков достает из кармана платок и протягивает ему. — Я-яков Петрович… Что вы со мной сделали, а? — тихо спрашивает Николай, промокнув глаза платком и рвано выдохнув. — В каком смысле? — едва не поперхнувшись, уточняет следователь. — Я когда дома был, все время думал, что вам все равно было, вернусь я или нет… — Почему же все равно? — Вы сказали так… словно вам и не хочется меня больше видеть. — Вы свои фантазии для книг поберегите, — советует Яков, — а за меня не думайте, Николай Васильевич. Я вам что сказал? Насильно держать не собираюсь. Если бы я вас домой не пустил, вы бы подумали, что в плен попали. Гоголь мотает головой. — А вам п-правда… всё равно? Гуро несколько секунд смотрит на него, а потом неожиданно тепло улыбается: — Вы, Николай Васильевич, право слово, как дитя неразумное. Сами уехали, сами придумали, сами обиделись. У меня спросить никак не догадались? — Я иногда вас побаиваюсь… Мне порой кажется, что вы меня используете, — неожиданно признает Николай. Яков смотрит на него, как на диковинную букашку: — Значит, я такое чудовище, а вы все равно явились? Николай Васильевич, вам что, это нравится? И интонация такая, словно умалишенного спрашивает. Коля заливается краской, глаза отводит, пытается отстраниться, но Гуро вдруг обхватывает его лицо ладонями, заглядывает в глаза: — Выдохните. Прямо сейчас. Николай оторопело выполняет просьбу и глазищи свои бездонные вновь поднимает. И тут Яков наклоняется к нему и целует в губы: просто и легко, как целуют детей и родственников. Мальчишка словно каменеет, застывает в теплых руках, длинные черные ресницы только подрагивают. — Отомрите, любезный вы мой. Давайте, а не то мне за вас страшно. Николай судорожно в его запястья вцепляется, обхватывает тонкими пальцами, прижимает его теплые ладони к своим бледным щекам. — Только не прогоняйте меня, пожалуйста, — шепчет еле слышно. — Ну кто же вас прогоняет? — легкий смешок против воли вырывается у Гуро, — может, вам подушку подложить под голову? — Не-а, — тянет Коля и поворачивается набок, лицом в жилет Якова зарывается, обнимает его еще крепче и глаза закрывает, поджимает ноги. И засыпает. В прямом смысле, на коленях. Гуро перебирает, пропускает сквозь пальцы черные волосы, с лица Коли взгляд не сводит, пока тот мирно спит, убаюканный ласковыми прикосновениями, как уставший ребенок. И от этого доверия становится тепло-тепло в груди, как давно не было. Яков улыбается незаметно, но улыбка его словно светится — никто из сослуживцев и начальства и не догадывался, что следователь Третьего отделения так улыбаться может. А уж что любить, и подавно не верили.