Дно бездны

Николай просыпается, когда уже темно. Он открывает глаза и несколько минут не может понять, где находится: он лежит на диване перед камином, под головой подушка, ноги заботливо укрыты теплым пледом. И только тогда вспоминает, как примчался к Гуро, как бросился к нему, и как Яков его поцеловал. От последней мысли уши у Коли вспыхивают похлеще рождественских огней на ёлке. На первом этаже Гуро не оказывается, и Коля медленно бредет по дому в поисках хозяина. Звать по имени как-то неудобно, в чужом доме орать — идея сама по себе не привлекает. Однако Яков сам слышит неуверенные шаги за дверью и негромко окликает его: — Николай Васильевич, заходите, не стесняйтесь! И Гоголь входит, топчется на пороге, взгляд не поднимает, стоит, словно провинившись. Яков Петрович оказывается в своем кабинете за столом — разбирается с довольно высокой горой рабочих бумаг. — Проходите, сядьте, — уже несколько в приказном тоне повторяет следователь и показывает на стул напротив себя. Коля подходит, садится, неуверенно поднимает голову и оглядывает письменный стол. На некоторых листах крупными буквами написано: «Совершенно секретно». И Николай тут же глаза отводит, принимается рассматривать собственные пальцы. — Голодны? — уточняет Яков, ожесточенное Колино мотание головой игнорирует и вызывает слугу чай принести. — Да я не хочу, Яков Петрович… — Оставьте! — с некоторым раздражением вырывается у Гуро, и Гоголь тут же умолкает, прикусив нижнюю губу, становясь еще более взъерошенным и насупленным. Удержаться, чтобы по голове не погладить, невозможно — и Яков обходит стол, теплой ладонью прикасается разлохмаченных со сна волос, а потом позволяет Коле потянуться руками, обвить за талию и уткнуться носом куда-то под ребра. Так и приходится стоять, пока Тёмный не получит свою необходимую порцию ласки. Длинные пальцы зарываются в темные пряди, и Гоголь только что не жмурится от удовольствия. И ведь даже не стыдно, манипулятору! Яков Петрович улыбается, но всё же Николая слегка отстраняет. — Чай сейчас принесут, — мягко напоминает он, — а мне еще поработать нужно, Николай Васильевич. Гоголь тут же отпускает, украдкой смотрит из-под длинных ресниц. Хочется и в макушку поцеловать, но это уже слишком, все-таки так и избаловать можно. Слуга приносит поднос с чайником, чашками и различными сладостями, расставляет всё на столе и уходит. Николай неуверенно обхватывает пальцами чашку, пьёт ароматный чай и всё поглядывает на Гуро. Следователь, кажется, полностью погружен в чтение какого-то отчёта, но сам не выпускает Николая из поля зрения. Так они и сидят, кажется, полчаса, если не больше, и вполне довольны этим уютным молчанием. Но счастье не может длиться вечно, в комнату с поклоном входит слуга и протягивает Якову запечатанный конверт, который Гуро тут же вскрывает. Взгляд черных глаз стремительно скользит по бумаге, а сам Яков хмурится с каждой минутой всё сильнее, затем резко встает и решительно направляется к двери. — Яков Петрович! Куда вы? — напуганный этой внезапной сменой настроения, Николай вскакивает и делает несколько шагов к нему. — Срочное дело, голубчик. Нужно ехать немедленно. А вы не скучайте, пейте чай, я скоро вернусь. — Возьмите меня с собой! — вырывается само собой у Гоголя. У Якова возникает стойкое ощущение дежавю, и он усмехается краем губ. — Я на место преступления еду, а не в театр, — предупреждает он. — А я разве не был никогда в местах преступления? — Николай сразу как-то собирается и начинает настаивать: — пожалуйста, вдруг смогу чем-нибудь помочь! — Ладно, — Яков спорить не хочет, головой только резко кивает, — тогда поторопитесь, экипаж ждёт. На то, чтобы переодеться, Коле хватает нескольких минут — все-таки не зря он домой съездил, хоть запасную одежду прихватил. В экипаже он садится напротив Гуро, но только до того, как лошади не тронутся с места. Едва Яков поворачивает голову в сторону окна, как Николай быстро пересаживается к нему под бок и неожиданно вцепляется тонкими пальцами в рукав алого пальто. — Быстро же вы, — задумчиво тянет Гуро, поглаживая темную макушку, так и напрашивающуюся, чтобы ее погладили. Николай молчит, но улыбается, чувствуя себя под руками Якова как никогда комфортно и в безопасности. И это после возвращения из Диканьки! Однако всё становится на свои места, едва Николай имеет возможность вновь видеть Гуро каждый день. Он замечает всё: и беспокойство под маской раздражения, и нежность под отстраненностью, и усталость, тщательно скрывающуюся под отчуждением. Нет, Яков вовсе не сволочь. У него сложный тяжелый характер, жесткая манера вести дела, чрезвычайно острый ум, но при этом он тоже человек. И привязанности ему не чужды, как и всем людям. Возможно, именно беспокойство толкнуло его на то, чтобы прислать Гоголю то письмо, изменившее всё. Яков стремится не только иметь Тёмного под боком, но и возможность его защитить в случае опасности. А защищать Яков Петрович умеет как никто. Спустя почти двадцатиминутной тряски по петербургским дорогам, перед следователем и его протеже высится высокое здание, принадлежащее явно знатной семье. Яков первым выходит на улицу и поднимается по изящному крыльцу к двери. Николай за ним, стараясь не отставать. Слуга открывает дверь и отвешивает поклон. — Следователь Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Яков Петрович Гуро, — с холодком в голосе произносит Яков, — где тело? Слуга тут же бледнеет и вызывается проводить на второй этаж. Проходя мимо открытой двери, Коля украдкой успевает заметить заплаканное лицо женщины в отражении зеркала на стене. Комната, на пороге которой они вдруг останавливаются, поражает убранством и роскошью: тут и изящная мебель, и дорогие безделушки, и окна от пола до потолка под бархатными портьерами. А посреди лежит мужчина лицом вниз, спутанные волосы которого насквозь пропитались кровью. Яков бросает быстрый взгляд на труп: — Хозяева еще есть? — Есть, барин, у Сергея Павловича дочь Анастасия Сергеевна, незамужняя. Позвать барышню? — торопливо отзывается слуга. — Зови, — соглашается Гуро, и едва крепостной уходит, тут же подходит к телу и присаживается возле него на корточки. — Ну, что скажете, милейший Николай Васильевич? — Гуро деловито оборачивает ладонь своим носовым платком и осторожно приподнимает голову мертвеца: лицо нетронуто, благообразные черты, бакенбарды. — Рана на затылке, глубокая, смерть явно наступила мгновенно, — предполагает Гоголь, судорожно отступив назад — ему вдруг резко становится нехорошо. — Чувствуете что-то? — сразу меняет тон Яков, но Николай мотает головой. — Просто слабость, простите… — Коле вдруг становится неудобно за свое поведение. — Если вдруг голова закружится, выходите немедленно, — велит следователь. Пока Яков продолжает осмотр, Николай отходит чуть в сторону, разглядывая тело мужчины уже в возрасте, но в хорошей форме. Наконец за дверью слышатся шаги, и в комнату первой входит невысокая, болезненно-бледная девица со светлыми, тщательно убранными волосами и в скромном бледно-розовом платье. Едва взглянув на нее, Гоголь тотчас же понимает, что именно ее он и видел. — Степан сказал, что вы хотели со мной поговорить, господин следователь? Я Анастасия Сергеевна Соколовская, — дрожащим голосом произносит девушка, украдкой бросает взгляд на застывшего Николая. Яков тут же поднимается в полный рост и встает так, чтобы барышне не был виден труп. — Когда нашли тело? Оно уже остыло, — с ходу спрашивает он. — Степан нашел, — Анастасия Сергеевна не может долго смотреть в испытывающие черные глаза Гуро и опускает взгляд, — сегодня утром поднялся в комнату и увидел батюшку. Его не трогали… — это были последние разумные слова, дальше несчастная начинает тихонько плакать. Слуга начинает переминаться с ноги на ногу, а затем не выдерживает и предлагает хозяйке перейти в другую сторону, если господин следователь не против. Яков кивает: — Я подойду через несколько минут. Николай провожает девушку взглядом, потом поворачивается к Гуро. — Яков Петрович, вы уже что-нибудь поняли? — негромко спрашивает он. Яков хмурится, смотрит то на голову трупа, то на угол стоящего рядом письменного стола, затем подходит и внимательно осматривает последний. — Степан! — зовет он спустя несколько минут. Слуга тут же появляется в дверях. — Скажи, барин твой часом на сердце не жаловался? — Жаловался, господин следователь, — подтверждает Степан, — пару дней назад даже в гости не поехал, а ведь Владимир Антонович Войцев его так ждал! Они хотели помолвку обсудить. — Говоришь, незамужняя твоя барыня? — уточняет Гуро. — Пока нет, но уже разговоры о браке шли. Яков кивает, явно погруженный в свои мысли, но слуга расценивает это молчание по-своему: — Только вот никак обручить не могли. Барышня торопила батюшку, но он почему-то сопротивлялся. Владимир Антонович тоже приезжал, осерчал сильно. У него сын, Матвей Владимирович, уж на что жених! И умен, и образован, и хорош собой! Но Сергей Павлович чем-то недоволен был. Поэтому и приезжал вчерась к нему Владимир Антоныч, всё уговаривал… — Постой, этот Войцев приезжал сюда вчера? Вечером? — Яков резко впивается взглядом в слугу, что тот невольно вздрагивает. — Да, барин, точно так! — И уговаривал согласиться на помолвку его сына с дочерью покойного, — словно с самим собой разговаривает Гуро, потом вдруг поворачивается к молчащему до этого момента Гоголю и отрывисто произносит: — ну-ка, пойдемте!