Дно бездны

Анастасию Сергеевну они застают в состоянии, близком к истерике. Девушка сидит на стуле, полностью откинувшись на его спинку, спрятав лицо в ладонях и тихонько всхлипывая. Яков Петрович бесшумно подходит и садится рядом: — Примите мои соболезнования, — церемонно произносит он, и дождавшись ответного кивка, мягко продолжает: — Расскажите о своем отце. Правда ли, что он противился вашему браку с Матвеем Владимировичем Войцевым? Девушка дрожит еще сильнее, но все же отвечает: — Правда. Батюшка не очень жаловал Матвея, хотя мы знакомы с детства. Нашу дружбу одобрял ровно до того момента, пока мы в пору юности не вошли. Тогда он стал следить за моей честью, не отпускал на прогулки, только с горничной. А уж если меня в гости приглашали, либо отказывал, либо ездил со мной. — А причину подобного недоверия он вам никак не объяснял? Почему вдруг он отказал молодому офицеру из хорошей семьи, тем более, если знал его с детства? — Не знаю, — признается девушка, — господин следователь, я этого не знаю. Но мне всегда казалось, что батюшка не против самого Матвея был, а скорее, не хотел сродниться с Владимиром Антоновичем, его отцом. — Почему же? — Они знали друг друга очень давно, но, кажется, друзьями никогда не были. При этом почему-то всегда наши пути пересекались. Оба женились на подругах — Анне, моей матери, и Екатерине, матери Матвея. Николай, вставший так, чтобы видеть лицо осиротевшей девушки и самого Гуро, внимательно слушал этот негромкий диалог и одновременно пытался вслушиваться в окружающее его пространство. Но, как назло, вокруг стояла просто поразительная тишина. «Ну и где эти голоса, когда они так нужны?» — мысленно сердится Коля, закусив губу и переводя взгляд с заплаканного лица Соколовской на спокойные благородные черты Якова Петровича. Николаю вдруг внезапно хочется просто забрать его отсюда и уехать домой, послать все дела куда подальше и наслаждаться жизнью — откуда берутся эти мысли, он не знает, но в душе вспыхивает какая-то иррациональная неприязнь к этому дому, этому делу и этой девушке в частности. Однако Гуро, кажется, полностью погружен в работу и ни о чем другом сейчас думать не желает. Его черные глаза смотрят спокойно, но только Коле видно пляшущий в них огонь. Длинные пальцы охватывают набалдашник в виде головы птицы, внутри трости клинок, о котором Гоголю прекрасно известно, ведь именно им сам Яков еще недавно «испытывал» своего протеже. Интересно, а продолжит ли эти уроки Гуро сейчас, когда у него появилось дело? Ведь он весь погружен в расследование, и тем более, доверяя своей интуиции, Коля понимает, что в этом деле все не так, как кажется на первый взгляд, словно имеется второе дно, до которого Гуро рано или поздно достанет. И всё же немного обидно наблюдать за тем, с каким интересом Яков Петрович эту девицу выслушивает. — Навестим вашего суженого и его батюшку, — прохладно произносит следователь и поворачивается к Гоголю, отмечает недовольный вид и поджатые губы, сам слегка хмурится, — до свидания, Анастасия Сергеевна. — Степан вас проводит, — еле слышно произносит хозяйка дома. Распрощавшись, они выходят на улицу и вновь садятся в ожидающий их экипаж. Вот только приезжают они вовсе не к дому Гуро, а останавливаются возле ресторана. На недоуменный взгляд Гоголя Яков с улыбкой отвечает: — Не стоит забывать про здоровое питание. Уж про что, а про обед Гуро не забудет, это Николай уже понял, однако сам на этот счет имел и, вероятней всего, будет иметь другое мнение. Особенно когда его половину стола заставляют блюдами с такими названиями, что становится дурно. — Яков Петрович, — шепчет он еле слышно, — тут один суп стоит как мое жалованье. Яков смеется, поднося к губам рюмку: — Не волнуйтесь, Николай Васильевич, обед за мой счет. Ешьте смело. Гоголь хмурится и по-детски прячет руки под стол. — Это не слишком честно по отношению ко мне, — тихо подмечает он, — вы снова заставляете меня чувствовать себя обязанным. — Ну что вы, Коленька, даже и в мыслях не было, — Гуро улыбается, разглядывает взъерошенного, точно растрепанного галчонка, Николая, — все равно вам съесть что-нибудь необходимо. Вечером вас ждет урок, помните? Николай вздрагивает, поскольку при этих словах вдоль позвоночника у него словно льдом проводят. Один из таких вот «уроков» едва не стоил ему руки, а другой — вообще мог убить. Но Яков, кажется, мысли его читает, поскольку неожиданно тянется рукой через стол и касается его локтя: — Вы помните о нашем уговоре? Я расплачиваюсь за обед, и вы можете идти куда хотите. — Нет! — это вырывается у Гоголя прежде, чем он успевает подумать, что именно говорит, — нет, я не хочу… — Тогда успокойтесь и ешьте, — Гуро пододвигает ему запеченную утку и сам нарезает ее крупными кусками, — вы вольны делать, что пожелаете. А за безопасность вашу я ручаюсь. Николай смотрит в пристальные глаза следователя и молчит, поскольку в голове такой хаос, что разобраться и ответить вот так сразу не получается. Молчит он и по дороге домой, усевшись напротив Якова Петровича и уткнувшись носом в воротник своей крылатки, словно хочет спрятаться. Яков, кажется, тоже к беседе не расположен, и Гоголь этому даже рад. Ему порой хочется просто помолчать, без каких-либо обязательств и неловкостей. Домой едут в гнетущем молчании. При приезде Гуро сразу в кабинет уходит, а Коля от нечего делать поднимается в библиотеку почитать на досуге. Он находит любимую книгу и погружается в чтение настолько, что не реагирует ни на что вокруг. Только когда его кто-то довольно сильно встряхивает за плечо, Николай поднимает глаза. — Пойдемте со мной, — Яков стоит перед ним на фоне несколько потемневшего окна — день клонится к закату. Гоголь послушно откладывает книгу и идет вслед за Гуро вниз по лестнице. Они проходят несколько пролетов и останавливаются перед массивной железной дверью, которую Яков открывает заранее зажатым в ладони ключом. Николай проходит первым, так как Гуро пропускает его вперед, и тут же сдавленно охает от окружившего его со всех сторон холодного воздуха. Это еще один подвал, довольно большой, и температура там точно ниже нуля. — Как же здесь холодно! — выпуская струйку пара изо рта при каждом слове, произносит Коля и поворачивается к замершему в дверях Гуро, — Яков Петрович?.. — Останетесь здесь, — сухо произносит следователь. — Что? — Гоголь ушам своим не верит, — но я не одет даже… Я ведь замерзну! — Зависит от того, что вы будете делать. Если сядете на пол, то точно замерзнете. А если попытаетесь воспользоваться вашими способностями и перейти на другую сторону, то вам низкие температуры не страшны. Счастливо оставаться! — и наградив застывшего на месте Гоголя неизменной своей насмешливой улыбкой, Яков выходит и закрывает за собой дверь. Слушая звук поворачиваемого в замочной скважине ключа, Николай ошарашенно пытается понять, как у него хватило глупости вообще согласиться на подобную авантюру. Простояв здесь всего лишь минуту с лишним, Гоголь уже чувствует легкий озноб, пробегающий по позвоночнику. Нет, еще минут пять, и он начнет попросту коченеть. Николай довольно резво проходит по помещению, освещенному одной только маленькой свечой, которая грозила скоро погаснуть, и оглядывается по сторонам. Стены отделаны камнем, как и пол. Его новое пристанище напоминает каменный мешок, карцер. На ум приходят застенки и казематы. А что, если теперь он действительно во власти Ордена, чтобы там Гуро на этот счет не говорил? Что, Яков просто воспользовался его доверием, как всегда? Однако Николай стремительно прогоняет от себя подобные мысли. Его кожа еще довольно теплая, да силы после сытного обеда есть, так что он примерно минут пятнадцать нарезает круги по всему подвалу. Однако, так или иначе, усталость скоро берет свое. Николай тщетно ищет хоть что-нибудь, на что можно сесть, но подвал пуст. Тогда Гоголь опускается на корточки, прислонившись спиной к холодной стене, и закрывает глаза. Как там Гуро сказал? Использовать свои возможности? Но разве это бывает так просто, захотел и перешел незримую черту, отделяющую мир живых и мир теней? Николай прячет ощутимо озябшие руки в карманы пиджака и пытается сосредоточиться. Но, как назло, он слышит только собственную пульсирующую кровь. Уйти у него никак не получается. Примерно полчаса Гоголь тщетно старается призвать свои способности и воспользоваться ими во имя собственного спасения. Пальцы на ногах уже кажется покрылись ледяной коркой… Николай упрямо твердит побелевшими губами, словно молитву: — Тёмный… Я — Тёмный… Но то ли он как-то неправильно зовёт, то ли соединение с потусторонним миром в этом подвале явно какое-то некачественное, но все попытки оказываются тщетными. Коля пытается подняться на ноги и тут же неуклюже заваливается набок. Ноги уже совсем его не держат. — Яков Петрович! — зовет он, поражаясь, насколько сиплым стал его голос, — Яков Петрович, выпустите меня! Эй, есть там кто-нибудь? Однако ответом ему служит лишь насмешливое эхо. И тут в очередной раз Николай ощущает пронзающее его словно лезвие кинжала, острое чувство одиночества. Он снова оказался в опасной ситуации и снова не может помочь сам себе. Собственная беспомощность пугает его похлеще, чем явно садистские наклонности Гуро. — Яков Петрович! — Гоголь зовет еще раз и стучит по металлической двери, но понимает, что это бесполезно. Гуро наверняка сидит сейчас в своем кабинете и мирно попивает чай, погрузившись в отчеты или в книгу. Ускользающим сознанием Коля понимает жестокую правду: он один. И рассчитывать ему не на кого.