Дно бездны

Темно, тесно, не хватает воздуха. Николаю это знакомо, поэтому он даже не пытается пошевелиться. Он снова в гробу — похороненный заживо, оставленный на мучительную смерть. В груди неприятно колет, и во рту ощущается привкус крови. И всё же Гоголю не страшно, что удивляет. Не удивляет и то, что крышка сама откидывается, и над Николаем открывается звездное небо. Он поднимается на ноги в собственной могиле, хватается за края и с трудом вылезает, пачкая руки в земле и обильно вытекающей из груди крови. И всё же боль чувствуется здесь по-другому, словно отголосок, эхо. — Не думай про нее, и всё пройдет, — раздается рядом знакомый голос. Николай поворачивается и видит Елизавету Андреевну Данишевскую собственной персоной — такую, какую запомнил — в кружевной блузке и синей юбке, только у горла нет броши в виде цветка. Волосы не убраны в прическу, они свободно падают на плечи и легкой вуалью окутывают стройный стан. На горле Елизаветы виднеется яркая рваная полоса, опоясывающая, по-видимому, всю шею. — Лиза, — Николай не подходит к ней, испытывая двойственные чувства. Он любил эту женщину, действительно любил, но их дороги разошлись. Елизавета, словно слыша эти мысли, кивает. — Да, Николай Васильевич, вы правы. Не судьба, — она вздыхает с печальной улыбкой и слегка поводит рукой, приглашая подойти ближе, — хотите пройтись? Гоголь оглядывается вокруг, но видит лишь бескрайнее поле и ночное небо, усыпанное звездами. Он подходит к Данишевской, и они неторопливо бредут по мокрой от росы траве. — Скажите, Лиза, я умер? — этот вопрос не то чтобы мучает молодого человека, но обрести хоть какую-нибудь ясность ему хочется. Лиза очаровательно улыбается: — А вы сами что желаете? — Признаться, не знаю, — Коля пожимает плечами, — если смерть — такая, то я не боюсь ее. — Это еще не загробный мир, — Данишевская качает головой, — да и я здесь ненадолго, пока не выполню то, зачем меня сюда послали. — Кто послал? И зачем? — удивляется Николай. — Не могу сказать, — она снова улыбается, но улыбка выглядит неуместно на бледном лице с бесконечно грустными глазами, — а дело моё — составить вам компанию. Признаться, я этому очень рада. — Скажите, Лиза, неужели у меня есть выбор? Остаться или уйти? И что мне делать? — Гоголь вдруг останавливается и берет ее за руку. — Да, Николай Васильевич, самый настоящий выбор. Но на этот раз, если выберете смерть, назад не вернетесь. Это насовсем. Николай молчит, задумчиво оглядывается кругом и садится прямо на землю. Елизавета, с минуту поколебавшись, опускается рядом с ним. Оба закидывают головы и смотрят в звездное небо. — Скажите, зачем вы так с Оксаной поступили? — вдруг неожиданно спрашивает Коля, вспомнив пустые глаза несчастной мавки, — она не заслужила этого. — Всем воздастся по делам нашим, — тихо отвечает Данишевская, — ни я, ни она не были праведницами. И участь наша заслуженная. — А как же… Как же мой отец? — голос Гоголя неожиданно надламывается, и он замолкает, не в силах больше смотреть в глаза своей собеседницы. — Батюшка ваш тоже выбор свой сделал, — Данишевская качает головой, — но об участи его мне не ведомо. Может, и обойдется, Николай Васильевич. Не тревожьтесь понапрасну. Вам все равно чужую судьбу не изменить. А ваша в ваших руках. — Хотелось бы мне в это верить, — задумчиво и с легкой усмешкой отзывается Гоголь. — Ну, вы спасли Якова Петровича. Он умереть должен был, знаете вы это? Пуля должна была пробить легкое, и он скончался бы, задохнувшись в собственной крови. Николай вспоминает своё видение — то, где Яков в луже крови своей растворяется, и вздрагивает. — Если ему суждено было умереть, почему же мне было позволено его спасти? — удивленно поднимая брови, спросил он. — Вы собой были готовы пожертвовать, это изменило его участь, — Лизин голос неожиданно становится тише, — простите, Николай Васильевич, но времени у нас мало… Простите меня за всё. Я вас действительно любила и люблю. Но на моих руках столько крови, что гореть мне за это в геенне огненной чуть ли не вечно. Но никакого зла я на вас не держу и знайте, что буду всегда просить Господа о вашем благополучии. — Спасибо, Лиза, — Николай вздрагивает, когда ледяная рука Данишевской касается его щеки. Он видит слезы, текущие по бледным щекам, а потом слабую улыбку. Через мгновение Елизавета исчезает, словно ее и не было. Николай делает глубокий вздох и чувствует, что вновь проваливается куда-то вниз, прямо под разверзнувшуюся под его ногами землю.

***

— Николай Васильевич… Ш-ш-ш, не волнуйтесь, вы в безопасности… Вы три дня лежали без признаков жизни. Но если в себя пришли, значит, есть надежда. Не двигайтесь. Рана ваша может раскрыться. Яков Петрович, проследите? — Не отойду ни на шаг, — раздается в ответ голос Гуро, и Николай вдруг чувствует прилив такой радости, что даже глаза разлепляет и тут же слабо стонет. — Лежите смирно, не двигайтесь! Яков Петрович, ваш протеже всегда такой энергичный? — рядом появляется высокий господин с умными серыми глазами за толстыми стеклами очков, — я ваш лечащий врач, Николай Васильевич. И если хотите выздороветь, вам придется меня слушаться. Иначе придется вас привязать. По губам Якова скользит усмешка, которую видно только Николаю, и он поеживается. — Я отъеду ненадолго, вечером загляну еще раз. Яков Петрович, указания по поводу пищи я оставил на столе. Пусть побольше отдыхает, а лучше спит. И ни в коем случает не двигается! — Разумеется, Сергей Дмитриевич, — Гуро провожает врача до двери и возвращается к постели. Николай поднимает на него красные, с лопнувшими сосудами измученные глаза, в которых блестят подступающие слезы. В этот же миг Яков садится на край кровати, берет обессиленную кисть писателя в свои и неожиданно прижимает ее к губам. — Вы просто невозможный человек, — шепчет он еле слышно. Гоголь не пытается руку отнять, он ее даже не держит, и она полностью во власти Гуро, который греет ее между своих ладоней. Губы Якова еще раз нежно касаются тыльной стороны исхудавшей руки, запечатлев на белой коже поцелуй. Затем следователь кладет ее на одеяло и пододвигается ближе, прямо к лицу молодого человека: — Значит, вы решили выбрать жизнь, — тихо произносит он, и Николай понимает, что Гуро, если и не знает, то догадывается, где был Гоголь совсем недавно. У Коли нет сил ответить, поэтому он слегка прикрывает глаза, и на них тут же подступают слезы. Внутри всё так и истекает кровью, в голове крики и боль, страх и бесконечное страдание… Яков наклоняется так близко, что его дыхание Николай чувствует на своей коже. Гуро пристально заглядывает в прозрачные глаза, аккуратно вытирает слезы и целует в губы, но так нежно, что поцелуя практически не ощущается. Потом Яков отстраняется и берет с тумбочки стакан с водой, которую подносит к губам Гоголя. Николай медленно, но с наслаждением пьет, а потом закрывает глаза. Гуро убирает стакан на место и опускает голову на край кровати, прижимаясь затылком к укрытому одеялом бедру Николая, накрыв его пальцы своей теплой рукой.