Дно бездны

— Вы хотите что? — ошарашенно переспрашивает Николай, глядя на Гуро широко раскрытыми прозрачными глазами. — Вы меня услышали, — терпеливо отзывается Яков Петрович, — это в ваших силах, Николай Васильевич. Вы прекрасно со всем этим справитесь. — Я в одиночку-то проваливаюсь туда случайно, а уж чтобы кого-то с собой затащить… — Не кого-то, а меня, — Яков подходит ближе и кладет ладонь на плечо взъерошенного и изрядно напуганного Николая, — вы всё сможете, чего вы так боитесь? — В последний раз меня чуть не сожрали покойники, — с трудом выговаривает Гоголь, — там полным-полно трупов, и все они начали вылезать из трясины… Не хочу я туда! — последние слова вырываются криком, и Николай отмахивается от следователя обеими руками, чего делать было категорически нельзя. Ключицу простреливает острая боль от еще не до конца зажившей раны, и Коля мучительно стонет, закрывая глаза и начиная медленно оседать на пол. Яков в тот же миг оказывается рядом, подхватывает и помогает добраться до стула, несколько минут ждет, пока боль стихнет, и присаживается на корточки перед Николаем, взяв разом похолодевшие руки в свои. — Спокойнее, не делайте резких движений. Я говорил, что рано вам еще приступать к занятиям. Вы еще не окрепли. Для подобного дела вам понадобятся все силы, которых у вас сейчас мало. Николай молчит, рвано дыша сквозь стиснутые зубы. Гуро начинает неторопливо растирать белые ладони. Странно смотреть на него сверху вниз, Яков выглядит сосредоточенно-спокойным, уверенным, и тем не менее, заботливым. Заботливый Гуро — это прямо нечто из разряда удивительного и невероятного, даже единорога можно встретить быстрее, чем дождаться заботы от столичного следователя. Однако Яков Петрович ничем не выдает, что сам выходит за рамки привычного своего образа невозмутимого эгоиста и продолжает согревать холодные руки своего ученика. — Не могу я, Яков Петрович, — наконец еле слышно признается Коля, поднимая усталые глаза на Гуро, — вы хотите от меня слишком многого. Я же не волшебник. — Не волшебник, — кивает Яков, — вы лучше любого волшебника и чародея. Вы — Тёмный. Это ставшее уже привычным прозвище «Тёмный» в устах Гуро звучит так уместно и правильно, что уверенность сама собой наполняет Николая, заставляя его воспрянуть духом. Что бы не говорил Яков Петрович, от него постоянно веет такой непоколебимой уверенностью, что скажи он, что Николай — сам Государь Император, невольно закрадывается мысль: «А может, и взаправду?» — Давайте я вас до комнаты вашей провожу, Коленька, вам нужно отдохнуть, — вдруг произносит Гуро таким тоном, что Николай вздрагивает и с удивлением смотрит на него. Яков по-прежнему греет его пальцы в своих теплых холеных ладонях, но прикосновения его уже не просто заботливые, они полны неприкрытой нежности. Николай встряхивает головой, словно прогоняет морок, но Яков не исчезает. — Зачем вы так, Яков Петрович? — губы сами кривятся в болезненной гримасе. Гоголь судорожно вздыхает и закрывает глаза. — О чем вы, Николай Васильевич? — О вас. О вашем ко мне отношении. То отсылаете от себя, то ненавидите, то заботитесь, то угрожаете? Что я вам такого сделал? — Николай отнимает руки и закрывает ими лицо. Яков смотрит на него несколько минут, а потом поднимается на ноги и поднимает за собой Николая, обнимает его, прислоняет темную голову к своему плечу: — Какое же вы еще дитя, Коленька, — произносит Гуро полушепотом, зарываясь пальцами в длинные пряди и осторожно массируя затылок. Николай утыкается носом в твердое плечо, довольно сопит, жмурясь от удовольствия. Он позволяет отвести себя до дивана и садится, прижимаясь к Якову, обнимая его в ответ. От следователя исходит тонкий запах парфюма и кофе, а удары его сердца Николай слышит даже через рубашку и жилет: уверенные, ровные, словно дорогие напольные часы. — Яков Петрович… — Да, Николай Васильевич? — с легким смешком отвечает Гуро. Николай несколько минут молча сопит, потом все же слегка отстраняется и смотрит на следователя неуверенно и в то же время боязливо: — Скажите, зачем вы со мной носитесь? Только из-за моего дара? Я же вам не нужен. У вас карьера, вы самодостаточны и умны, вы обладаете властью. Зачем вам я? Тем более, если вы знали, что я перестал вам доверять. — И даже сейчас вы столь недоверчиво уткнулись носом в мой пиджак? — по губам Якова скользит улыбка, — да бросьте, Николай. Конечно, вы мне нужны. Мы с вами прекрасно работали в тандеме. Гоголь выскальзывает из-под руки следователя и откидывается на спинку дивана. — Из меня дознаватель, как из Александра Сергеевича кроткая овечка. Я серьезно! Яков усмехается, отмечая легкий румянец на бледных щеках, блеснувшие глаза. — Как следователь вы, может, и не отличились, но логическое мышление у вас присутствует, а уж вкупе с богатым воображением и крайней чувствительностью к потусторонним силам вам вполне по силам справиться с некоторыми сложными делами. Вы просто не уверены в себе. Для писателя это неплохо, есть повод совершенствоваться, а вот для служащего Третьего Отделения — не очень. В любом случае, вы куда разумнее многих наших сотрудников, можете мне поверить. — А зачем вам… лезть туда, наизнанку? — немного погодя интересуется Николай. Яков разводит руками: — Ну, а сами-то что думаете? Во-первых, интересно. Во-вторых, нужно знать, с чем можно столкнуться. Как бороться с врагом не зная, на что он способен? — Значит, я для вас проводник, — хмурится Коля, — ну так вы ошиблись. Я не контролирую ни себя, ни окружающее пространство. Если вас там сожрут, уж не сердитесь… Оба несколько секунд пристально смотрят друг другу в глаза, а потом одновременно начинают смеяться. — Уж постараюсь, Коленька, — Яков Петрович, отсмеявшись, так же прислоняется к спинке дивана и расслабленно вытягивает ноги, — вы все-таки удивительный человек… — Чем же? — Николай поднимает брови, с удивлением вглядываясь в лицо Гуро. Однако Яков не спешит с ответом. Он слегка поворачивает голову к юноше, медленно поднимает руку и мягко проводит согнутыми пальцами по его щеке. Николай замирает под этим прикосновением, кажется, даже дыхание задерживает, весь подбирается, словно натянутая тетива. — Постарайтесь ради меня, Николай Васильевич, — тихо просит Яков, — у вас получится, я в вас верю. А со мной вы будете не один. И Николай нерешительно кивает, пододвигается ближе к Гуро, прислоняет голову к его плечу и замирает под осторожными прикосновениями.