Глава 26. Впереди лишь туман.
20 сентября 2019 г., 07:00
Больно… Больно… Больно…
Перед глазами лишь темнота, лишь беспросветная тьма. Из этой тьмы слышится рычание и неприятный скрежет. Настолько неприятный, что даже противно. Будто кто-то водит когтями по стеклу. Этот звук отдаётся эхом, потом быстро проникает через уши в мою голову и звучит уже внутри, разъедая рассудок и пронося неимоверную боль. По сравнению с этой болью, пытка со сколопендрой, запущенной через ухо внутрь, кажется детским лепетом.
Потом лишь яркий свет, несравнимый даже с сиянием тысяч автомобильных фар ночью. Свет белый, но крайне сильно режущий глаза. И он, стоит признать, пугает гораздо больше тьмы. Во тьме можно хотя бы почувствовать себя в опасности, когда кто-то может вылезти из ниоткуда, а вот при свете — нет. Свет для всех нас гораздо ближе: мы чувствуем себя при нём в безопасности. Мы даже не думаем о том, что «среди бела дня» может произойти что-то ужасное, пугающее, необъяснимое. Нам ещё в детстве вбили в головы, что ходить поздними вечерами по улицам нельзя: постоянно ждёт опасность. Только нас никто не предупреждал, что эта опасность гораздо хуже днём.
А свет всё слепил, разъедал глаза. Отвратный скрежет только усилился. Появилось желание, если и не покончить с собой, чтобы это прекратилось, то точно уснуть, пропасть. Этот скрежет сводит с ума и проносит массу дискомфорта. Поскорей бы всё это закончилось…
И вот, мои молитвы были услышаны. Белый, слепящий свет рассеялся, и перед моими глазами появилась картина. Первое время она была довольно сильно расплывчата, но это было многим лучше, чем тьма или свет. Потом картина приобрела более резкие и чёткие очертания, и вот я могла уже спокойно рассмотреть всё. Я оказалась в какой-то землянистой комнате, округлой. В ней было минимум вещей: футон, подвешенные на стенах засушенные травы, яма с очагом и три женщины.
Женщины были довольно молодыми. Одна из них тяжело дышала и вздыхала, вторая приобнимала её за плечи, а третья сидела рядом и внимательно смотрела на своих подруг. Она явно что-то подозревала и о чём-то размышляла, смотря на одну особу с тёмно-русыми волосами. Эта особа действительно тряслась и жалась к подруге. Вид её был измученным, подбитым и даже до ужаса напуганным.
В эту комнату вошла женщина. На вид ей лет сорок-пятьдесят, волосы коротки и заколоты назад неказистой заколкой. На её руках был маленький свёрток. Я, не понимая этого сама, смогла приблизиться к женщине и заглянуть в свёрток…
… Лучше бы я этого не видела. Маленький, ещё чуть красненький ребёнок. Он до ужаса тихий и смирный. Он лежал так спокойно, будто мёртв… Но нет, мерное и тихое дыхание было. Под глазами были красные, яркие маркировки а-ля кровавые слёзы. Лёгкий голубой пушок волос… Сэйрю, мать вашу за ногу…
— Морико, плохая новость. Ты родила монстра, — холодно, с каплей презрения на последнем слове отрапортовала женщина, положив ребёнка на футон и удалившись.
Так называемая Морико побелела. Глаза её округлились от ужаса и страха, а плечи весьма сильно задрожали, и даже объятия одной девушки не спасали её. Она медленно-медленно перевела взгляд на свёрток со спящим ребёнком. Девушка, обнимавшая её, выпустила из объятий и отсела в сторону, через секунду уже вылетев из комнаты с криком «Староста!».
Я была в растерянности и понятия не имела, что здесь происходит. Не то мой мозг совсем уж отключился, не то идиотизм ситуации и впрямь велик. Странное поведение особей женского пола, ребёнок, до неприличия тихий… Не Шинья ли это?.. Наверное, он.
Морико села напротив ребёнка и остекленевшим взглядом посмотрела на отметины под глазами. Её трясло до сих пор. Эта немая сцена продолжалась где-то минуту. Может, даже меньше, но это действительно неважно. За это время женщина, принёсшая ребёнка, успела напрячься, а девушка, сидевшая до этого со скептическим видом, чуть дёрнулась.
— Нет… — тихо, с отчаянием и отсутствием всякой надежды. Потом громче, уже истерика: — Нет, нет, нет, нет, нет! Я не могла родить монстра! Я не могла породить отрепье! Нет! Это… Это не мой ребёнок! Где мой ребёнок?! Не смейте мне врать!
Голос Морико срывался. Она кричала, она вопила. Только отвращение, ненависть и неверие. Страшно. Её страх и презрение напополам чувствовались даже в воздухе. Стало, кажется, труднее дышать. Каждый её крик, каждый восклик «монстр» отдавались в ушах. Было противно и невыносимо. Не знаю: ей или мне? Наши с ней чувства перемешались в одну кучу, и разобрать где и чьи — невозможно.
— Это чудовище, монстр, Сэйрю, но не мой сын! Унесите! Убейте! — она всё кричала и, кажется, уже не требовала — молила.
Уже через мгновение она вплела пальцы в волосы и до боли начала их тянуть вниз, дрожа и опуская голову к коленям. Послышались тихие мольбы о помощи. Молитва, в которой Боги должны были забрать себе это отрепье и вернуть ей её ребёнка. Ребёнка, а не монстра Сэйрю.
Девушка и женщина, кажется, потеряли интерес к этому. Женщина ушла, а девушка лишь отсела в сторону, брезгливо поглядывая на свёрток. Что за чёрт?..
Морико заплакала. Она прикрыла лицо руками, но потом вновь его открыла. Её щёки были мокрыми и блестели из-за нескончаемого потока слёз. Она плакала до сих пор, но в глазах стеклянных, отражающих словно зеркало всё, заблестела ненависть и ярость. Она медленно достала из-за пазухи нож и даже сделала рывок к ребёнку, собираясь его проткнуть, но её схватила сзади за руки девушка и оттащила с трудом назад. Не намного назад.
— Отпусти! Он — демон! Он не мой сын, не мой! — в истерике вопила Морико.
Вскоре она выронила нож и упала на колени, вздыхая несколько секунд, а потом заходясь в рыданиях. Её отчаяние, боль, ненависть — всё смешалось и сплелось.
Картинка завертелась, закрутилась. Мне стало по-своему больно — и не понятно: это мои эмоции, чувства Морико или что-то физическое? Вновь на секунду провалилась во тьму, заглатывающую меня, поглощающую и устрашающую. Потом — свет, и вновь картинка.
В этот раз картина была пейзажем. Красивая лесная опушка. Солнце уже почти полностью зашло за горизонт, поэтому было довольно мрачновато. Морико стояла у берега реки и смотрела в неё остекленевшим взглядом. Вновь остекленевшим. По её щекам пошли слёзы, и она сделала первый шаг в реку.
«Остановись!»
Второй шаг, и слёзы лишь усилились. Что-то пробормотала, потом вздрогнула и сделала ещё один шаг. Ненавидит… Она ненавидит этого ребёнка, ненавидит жизнь, испорченную им — её думы, её мышление. Наши эмоции и чувства переплетены и связаны, поэтому — больно.
«Остановись, идиотка! Остановись же!»
Мой внутренний голос кричит, но в действительности — тишина. Лишь шум воды, отчаянные слёзы и бормотания Морико. И больше ни-че-го. Мои внутренние крики не стоят ничего. Лишь моё жалкое мнение и желание, не сыграющее роли — я же зритель!
Третий шаг — и усилившееся течение сносит Морико с ног. Она от неожиданности успела лишь пискнуть. Потом её какое-то время не было видно, но стоило ей всплыть, как по опушке разнеслось громогласное проклятие:
— Умрите, Сэйрю!
Река унесла её вдаль… По ходу течения Морико разбила голову и тело об камни, утеряв руку и разрезав «удачно» живот завалявшимся на дне клинком неизвестного воина…
Картинка вновь завертелась-закрутилась, и перед моими глазами вновь предстала эта комната. Только в теперь уже были двое мужчин. Один был средних лет, второй же более преклонного возраста. На футоне лежал всё тот же свёрток. Осиротевший свёрток. Хотя повезёт, если у него появится отец…
— Где мать? — спросил мужчина преклонного возраста.
— Не выдержала горя и, как утверждает малец, покончила с собой.
— Отец?
— Погиб неделю назад на охоте.
— Ясно.
Возобновилась тишина. Мужчина преклонных лет достал из кармана маленькую деревянную маску и тут же надел её на мальца со словами:
— Нужно скрыть глаза нового монстра, пока сила не пробудилась.
Стало горько и противно. Хотелось едва ли не волком выть… За что? Почему монстр? И как…
«Первое, что я увидел, это была темнота», — голос мягкий, тихий и… знакомый.
Вновь всё закрутилось перед глазами, темнота, свет — неважно. Было лишь желание больше этого не видеть. Не видеть этот ужас, дурдом!
Перед глазами появилась новая картина. В этот раз она странная, необычная и крайне эмоциональная.
Мужчина лет двадцати шести… Может, он младше, не знаю… Волосы голубого оттенка, длинные. Они развеваются, повторяют движения крупного, натренированного тела мужчины. Глаза цвета золота горят лишь ненавистью и яростью. Он зол, он в бешенстве, он кричит и громко ругается. Кажется, проклинает всё. Губы скалит, показывает клыки: кому-то доказывает что-то, или что?
Ребёнок… Всё тот же свёрток, всё тот же юный Шинья уже плачет. Он издаёт звуки и дрожит, лёжа на деревянном столе. Ему плохо и страшно. Ребёнка стоило бы успокоить, может, накормить. А ещё точно перестать орать, но мужчине плевать. Он — предыдущий Сэйрю. И ему плевать на своего «наследника».
Сэйрю бьёт кулаком стену — и она едва ли не дрожит. Он тяжело дышит, выпускает пар, опустив голову, и старается хоть немного успокоиться. Он ненавидит, и эту ненависть не задушить, но криками не поможешь — и он это тоже знает.
— Почему сейчас? Почему? — шепчет устало, обречённо, в пустоту или самому себе он. А потом разворачивается к притихшему на секунду ребёнку и вновь кричит: — Этот чёртов ребёнок, такой же проклятый! Будь проклята вся эта жизнь!
Быстро подходит к ребёнку и одной рукой тянется к его шее, но замирает в сантиметрах от неё. Взгляд рассеянный, напуганный, но крайне тяжёлый и холодный. Он убирает чуть дрожащую руку от замолкшего ребёнка и оседает на пол, опустив свою голову вниз и какое-то время смотря на свои руки.
Потом лишь слышатся тихие, нервные смешки, постепенно перерастающие в сумасшедший смех. Смех психа, психопата. Смех истеричный и до ужаса пугающий. Он проникает внутрь, под кожу, и будоражит сознание. Становится и жалко его, и страшно, и по-идиотски смешно. Только вот почему смешно — неизвестно.
Картинка закружилась, и стало до невозможности плохо. Не знаю даже: тошнило меня, мутило или насильно усыпляло. Вновь перед глазами темнота. И в этот раз она пугает до дрожи, до желания исчезнуть, пропасть, умереть, но только не быть здесь. Страх обволакивает внутренности, горло и переходит к глазам, широко распахнутым.
Страх усилился — куда ж сильнее-то?! — когда перед глазами возникла огромная, устрашающая и явно не доброжелательно настроенная синяя фигура дракона. Его мощная и широкая шея-тело, переливающаяся чёрт знает из-за чего, огромная морда, раскрытая пасть с острыми и огромными клыками, не горло, а чёрная пучина, в которой, кажется, крутятся ещё какие-то клычки, как в мясорубке — всё это устрашало и наводило страх. И вроде бы хуже быть не может, ан нет!
Глаза. Глаза золотые, с вытянутым чёрным зрачком. В них нет ничего, кроме жажды крови и… боли? В этом огромном, устрашающем существе есть боль и горечь, или это только моё воображение? Хотя, какое к чёрту воображение, когда так страшно? Наверное…
На мгновение — лишь на мимолётное мгновение! — мне показалось, что из глаз дракона покатились слёзы. Возможно, мне это и не показалось, но важно ли это сейчас? В тот же миг перед глазами появилась довольно яркая, по сравнению с темнотой картина, только навела она лишь больше тоски.
Совсем небольшой домишко, в котором всего было по минимуму, не отличался особо сильной крепостью или относительной чистотой. Даже для деревенского дома выглядел обедняло. В этот дом тут же быстро вошёл знакомый мне старший Сэйрю, злой, без маски и тянувший за собой маленького, тощенького… Шинью?
Мальчик был совсем маленьким. На вид годиков три-четыре. Он беспомощной тушкой старался поспевать за быстрыми, размашистыми шагами своего предшественника. Одет он был больно… легко, просто. Косодэ да штанишки, едва достающие до щиколоток (не считая полусношенную обувку). На плече косодэ была дырочка, а штаны были заношены и протёрты. Что-то внутри — не позновато ли материнский инстинкт во мне проснулся? — перевернулось. Стало жалко мальчишку — как сиротка казанская, ей-богу! На лице была сероватая, с красными отметинами под вырезами для глаз маска котёнка. Даже ушки были!
Предшественник одним резким движением оттолкнул мальчика к стене. Судя по тихому писку, Шинья либо испугался, либо неплохо ударился головой. Вполне возможно, что всё сразу. Он испуганно замер, подняв голову на возвышающуюся над ним и крайне обозлённую фигуру (фигурищу).
— Сколько раз я должен говорить тебе, чтобы ты не смел покидать пределы дома?! — кричал Сэйрю, гневно буравя мальчика.
— П-прости, Ао… — тихо-тихо извинился Шинья, робко опустив голову вниз. Так значит, имя его предшественника — Ао? Символично он белочку назвал… — Я просто хотел завести друзей…
Дракон раздражённо цокнул языком и с усмешкой, даже с надменностью посмотрел на мальца, сжимая кулаки и оседая на пол возле противоположной стены. Его раздражал мальчик. И я не могла понять причину столь лютой ненависти. И ненависти ли?
— Друзей? — со смешком спросил Ао, а потом нахмурился и рявкнул: — Идиот! Ты никогда не сможешь завести друзей!
Мальчик чуть вздрогнул и примолк, смотря на свои ноги. Он не возмущался, не бурчал и даже не поджимал губы. Просто спокойно и, наверное, чуть напуганно стоял у стены. Потом осторожно поднял взгляд на предшественника и спросил:
— Ао, скажи, почему меня боятся? Я проклят?
Он едва слышно рыкнул и громко сказал:
— Да! Ты проклят!
Мальчик испугался и мельком задрожал, казалось, был готов заплакать, но Ао приказал даже не думать о разведении нюнь и шикнул, замолчав. Он молчал недолго и уже совсем скоро прикрыл рукой лицо и продолжил довольно спокойно:
— Любой, кто посмотрит в наши глаза, может обратиться в камень… Это сказки, бредни деревенских, в которые они верят и ненавидят нас за это. Посмотрев в наши глаза, никто не каменеет, но может стать парализованным. Этой силой мы вполне можем убить человека. — Он замолк на секунду, а потом резко ударил кулаком землю и раздражённо продолжил: — Чёрт! Я понятия не имею, правда ли это как-то связанно с легендой, но почему эта сила привязалась именно к этой деревне?! Стоит одному Сэйрю умереть, как тут же в деревне родится новый!
Ненависть, раздражение и пугливое неведение в его голосе напрягали. Даже мне стало жутко, когда он опять ударил кулаком в пол. Маска и меч, подвешенные на стене, содрогнулись и, кажется, были готовы упасть.
Мальчик примолк и осел на пол, поджав губы и став сжимать в руках ткань одежды. Его стало жалко… Ему крайне сильно «повезло» с компанией, чего уж там…
Единственное в этом доме окошко, прикрытое какой-то полуоборванной тряпицей, приковало внимание обоих Сэйрю. За окном появилась стройная, женская фигура, стоявшая совсем-совсем близко к дому. Тень от неё падала на тряпицу. Через мгновение она исчезла, но Шинья подскочил к окну и посмотрел на улицу, выискивая женщину взглядом, но, видимо, не найдя, что удивительно. Он тихо оповестил Ао, что на каком-то холме есть злые люди, заметившие их недавно. Ао, чуть не упав, когда вставал, схватил маску и меч, осторожно идя к выходу…
«С каждым днём Ао видел всё хуже, а я, наоборот, видел зорче, забирая его силы».
Картинка вновь завертелась, и у меня появилось ощущение, что меня скоро, сосем скоро вырвет. Было плохо до невозможного. Голова раскалывалась, а что-то в сердце ёкало каждое мгновение. Вскоре картинка появилась вновь. В этот раз она была мне до самого ужаса мерзка и противна. И даже не ситуация, показываемая, а то, что там была кровь.
«Алый дракон — убийца.»
Стало плохо совсем в момент, когда Ао разрезал какого-то вооружённого мужчину пополам мечом, а кровь хлынула в разные стороны, заполняя моё сознание и жизнь в принципе. Перед глазами лишь алая жидкость, распускающаяся цветами по траве и моей прогнившей душонке. Страшно и… приятно. Желание большей крови поглощает меня, но оно пропадает, когда Шинья тихо спрашивает:
— Тогда почему я не могу использовать силу своих глаз?..
— Никогда не смей её использовать! — резко и громко отвечает Ао, схватив мальца за плечи и встряхнув. — Эта сила — обоюдоострый клинок, при использовании которого можешь умереть и ты! Не смей её использовать! Ни-ког-да!
Мальчик помолчал, потом лишь согласно кивнул головой и попросил научить его владеть мечом.
Картинка в который раз уже завертелась, и стало до невозможности больно. И эта боль в этот раз была в глазах. Ощущение в этот раз было не пульсации, а выкалывания: что-то изнутри будто иглами кололо меня, и от этого с каждым мгновением становилось только противнее.
Перед глазами событие. И в этот раз эмоциональное и напряжённое. Казалось бы, что такого, но нет. Воздух, атмосфера, обстановка — всё, совершенно всё давило мне на плечи и, кажется, ломало, вдавливая в землю медленно и постепенно.
Шинья стоял недалеко от сидевшего на коленях Ао, упиравшего и руки в землю, скрывая длинными волосами лицо. Мальчик был взволнован и говорил, что какие-то люди сбежали. Его тоненький голосок доносился не то до меня сквозь мембрану, не то до Ао, а я лишь чувствую его состояние. Всё давило на плечи, и мальчик это тоже наконец заметил и замолчал, вздрогнув.
На землю, прямо под лицо Ао, упала его маска лицевой стороной вниз. Звук глухой, но в чёртовой тиши холма — звон колокола; совсем рядом и больно.
— Я… не вижу. Я совсем ничего не вижу, — тихо проговорил Ао — рассеянный, будто потерянный — и тут же жутко, по-сумасшедшему оскалился, убрав руки от земли и выпрямившись, поднимая голову к небу. — Я наконец-то умру! Я совершенно ничего не вижу! Не вижу! Я наконец-то сдохну! Я — человек!
Он залился безумным смехом, не успокаиваясь и лишь сильно содрогаясь от своего хохота. Было страшно. Такой смех был страшен и довольно неприятен. Ощущение, что он сейчас встанет, поднимет меч — и убьёт стоявшего рядом с ним маленького мальчика, который совершенно спокойно смотрел на него. Может, разве что, с непониманием.
Картинка в этот раз не закружилась, а размылась на секунду и вновь стала чёткой, но другой. Казалось бы, всё то же возвышение, но явно что-то не то. И даже не в смене положения и действиях. Дело в атмосфере, сменившейся на трагичную или пугающую.
Закат — прекрасное время. Солнце отдавало небо оранжевыми красками и холодным жёлтым светом. Где-то там, далеко, были видны фиолетово-синие оттенки, означающее скорое начало сумерек. В последнее время всё, что связывало с тьмой, начинало если и не пугать, то точно раздражать.
Шинья шёл впереди уверенно и бодро, будто совсем ничего не произошло. К его маске, за ушко, были прикреплены жёлтые колокольчики, заинтересовавшие меня во время нашей первой встречи. Они весело звенели и переливались на солнце. В нескольких метрах позади мальчика шёл Ао — медленно, в лёгкую раскачку и с видом великомученика. Взгляд его потускнел и стал не живым вовсе, будто всё, капут. Он мертвым, глухим и тихим голосом спросил:
— Что это у тебя? Колокольчики?
— А? Да! Красиво звенят, не правда ли? — с нескончаемым энтузиазмом спросил Шинья, улыбнувшись.
— Да… И правда. Благодаря им я могу знать, где ты, хоть и не вижу.
Мальчик остановился на мгновение и помотал головой, из-за чего колокольчики зазвонили громче и уже не так красиво, как было раньше. Но он был счастлив — и это главное. Возможно, это было бы до невозможности мило, если бы не тихий, чуть дрожащий голос Ао…
— Прости… Прости меня! — Шинья обернулся на него и чуть испуганно замер, смотря на предшественника. — Я… Оставляю тебя совсем одного! Прости меня!
Ао плакал. И плакал отчаянно. Крупные капли слёз очерчивали его худое лицо, и оно уже не казалось таким устрашающим. Глаза в последний раз загорелись болью — и Ао упал на землю замертво… После этого был лишь тихий-тихий перезвон колокольчиков и слёзы в маленькой лачуге, с воспоминаниями последних слов учителя.
Следующая картинка появилась неожиданно, нежданно-негаданно. В этот раз крови не было, но были трупы. Трупы вооружённых солдат. Примерно дюжина тел, лежавших на земле в самых разных позах, но гримасы на лицах одни — испуганные, и от этого тошно.
Лил дождь. Сильный ливень. Мальчик Сэйрю стоял посередине из трупов солдат, мок и держал в руках свою маску. Взгляд его был устремлён в никуда. Он не чувствовал. Не чувствовал ничего. А на испуганные ахи деревенских, собравшихся на «зрелище», он лишь повернулся к ним лицом, открывая вид на по-детски округлые золотые глаза. И упал — не замертво.
«Ао был прав… Нельзя использовать эту силу»
Я проснулась с негромким криком, успев заглушить его, прикусив до крови губу. Моё тело было парализовано, а по щекам невольно текли слёзы, как у Ао в последние секунды его жизни. Змеи не шипели и не извивались, эти гады молчали и, казалось, растворились внутри. А по щекам всё текли слёзы, из горла вырывались лишь тихие хрипы-всхлипы.
Страх поработил. Страшно. Эти чёртовы сны сводили с ума, и когда-нибудь я точно спрыгну в пропасть с обрыва — подальше от этого всего! Хотелось волком выть, рвать себе волосы, но нет — лишь паралич и слабость во всём теле. Боли, можно сказать, не было. Только душевная, которую глушить бы только антидепрессантами да алкоголем. Но ни того, ни другого не было.
Паралич отошёл полностью лишь через несколько минут, и я была несказанно рада, что уснула этой ночью прямо под деревом, на котором практиковалась в стрельбе. Сразу же после того, как я порезала свои руки, уснула, надеясь, что эта ночка выдастся спокойной, но не судьба.
Слёзы не прекращались, а адская душевая боль всё не уходила и не уходила. Перед глазами случайно возник образ Шиньи вчерашним вечером. Тех проклятых колокольчиков не было. Из горла вырвалась усмешка, и слёзы потекли с большей силой.
С трудом посмотрев на реку, я увидела лишь туман.
Хах, а впереди-то лишь туман.
Примечания:
Кхм... Эта глава лично меня порадовала, я была едва ли не счастлива её писать, потому что наконец попытала своё счастье в более объёмном ангсте... А ведь изначально этот фанфик задумывался юмористической-стёбной парашей... Параша, впрочем, вышла, но со стеклом...
А теперь к плохим (для Вас) новостям. Автор не успевает ничего, автор страшится всего, автор берётся за ум и учится, а не отдаёт всего себя на растерзание писательству. Это, конечно, было приятно, работать над столь масштабным проектом (где-то подавился истинный Автор), но! Но автор очень хочет получить хорошие результаты в этом году, перейти в следующий класс и готовится во всю к экзаменам, чтобы потом кое-куда поступить и кое-кем стать. Эх, мечты... ПОЭТОМУ! Главы с этого дня будут выходить раз в ДВЕ недели, так же по пятницам в семь утра по московскому времени. Я знаю, что это не есть хорошо для вас, но и вы меня поймите. Я очень много работаю везде где только можно, и я просто не успеваю писать главы к каждой неделе. Прошу принять и запомнить.
Приятного прочтения!
