Мороз по коже

Аман потянул за волосы, отчего ее голова беспомощно запрокинулась и из груди вырвался сдавленный хрип. Стиснув зубы, Дана дернулась. Но его пальцы только зарылись глубже. — Это не смешно. Она старалась говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. — Думаешь, я шучу? Его дыхание обожгло кожу. Слишком близко. — Отпусти меня! Аман потянул за волосы сильнее, заставляя её подняться на цыпочки, придвинуться ближе — полностью прижавшись к нему. Дана вцепилась пальцами в его запястье, но безуспешно. Аман усмехнулся. — Что такое? — тихо и зло. — Кажется, тебя больше привлекают люди? В Штормграде их полно. Хочешь, провожу? Не обязательно выбирать мертвых. Ответом ему послужил полный бессильной ярости взгляд. Аман отпустил её волосы — но лишь для того, чтобы перехватить за челюсть. Его пальцы крепко, почти болезненно сжали лицо, заставляя смотреть прямо в сочащиеся ледяным белым светом глаза. Она попыталась вырваться, но безуспешно, и, кажется, только сильнее распалив в нём злое, хищное удовольствие. — Если ты хотел напугать меня, — выдохнула Дана, стараясь скрыть дрожь в голосе. — У тебя получилось. А теперь убери свои руки! Самообладание таяло. Аман должен был рассмеяться, довольный своей идиотской шуткой. Но он не двинулся. На его лице не было ни тени улыбки — только тяжёлая, опасная ярость и что-то ещё, от чего по позвоночнику прокатилась дрожь. — Тебе стоило убить меня, — тихо сказал он, придвигаясь еще ближе. — Когда я давал тебе эту возможность. Она резким движением вскинула колено, целясь под рёбра, — но он перехватил её ногу бедром, зафиксировав так плотно, что воздух вышибло из груди. — Попробуешь еще раз? Упирающиеся ему в грудь руки Аман сгреб в ладонь и поднял над головой — так высоко, что плечи болезненно вытянулись. Всхлипнув, Дана дернулась. — Чего ты добиваешься?! Вместо ответа он вжал её запястья в стену пещеры. Лёгкое, почти небрежное движение — и она снова была полностью обездвижена. Никакого усилия. В лопатки уперлись неровные камни, а грудью он прижимал её так, что между их телами совсем не осталось пространства. Дыхание сбилось. Ладонь Амана легла ей на живот — горячая, широкая, полностью контролирующая её движение. Он чуть сместил её ноги своими, раздвинув, лишая опоры. — Вот так, — прошептал он. — Теперь ты стоишь так, как я хочу. — У… убери руки… — Нет. — Мягко, почти ласково. Как зверь, играющий с добычей. Он провёл пальцами по её шее, медленно, почти изучающе, обводя линию ключиц. — Ты не в том положении, чтобы командовать. Сжав зубы, Дана отвернулась. — Смотри на меня. Аман силой заставил ее повернуть лицо и поймал взгляд единственного глаза. Склонился ниже. Его дыхание жаркой волной прокатилось по коже. Дана отдернулась, как от огня. Ее обуревала невыносимая смесь ярости, животного страха и чего-то другого. Гораздо более опасного и разрушительного чем все то, с чем она сталкивалась раньше. И он явно почувствовал это. Почувствовал мгновенно, как тело выдало предательскую дрожь. Его пальцы снова сжали её челюсть, заставляя поднять взгляд. — Смотри на меня, — повторил он. — Или я заставлю. Она упрямо смотрела в другую сторону. Тогда накрыл её лицо ладонью и снова рывком повернул, не причиняя вреда, но давая понять, сколько силы ещё не использует. — Вот так — лучше, — прошептал он Дана дышала рвано и коротко, на каждом вдохе упираясь своей грудью в его, нависающую так близко, будто он отрезал ей воздух. От него исходил жар. Его пальцы стальной хваткой врезались в её бедро, приподняв до уровня талии. Дана вскрикнула — от неожиданности, от того, насколько легко он вертел ей — в буквальном смысле, как беспомощной куклой. — Вот так, — сказал Аман. — Теперь ты понимаешь, что значит быть в опасности. Это давно уже походило на игру, привычную, понятную им обоим — когда каждый делает ход, пытаясь побольнее уколоть другого. Но главное, что Дана не понимала саму себя. Там, где Аман её касался, разгорался настоящий пожар. Разум протестовал. Требовал остановиться. Тело жаждало продолжения. Дана зажмурилась и закусила губу от раздирающих её противоречий. Он — враг. Это из-за него она лишилась глаза. Это он с самой первой встречи приносил в ее жизнь одни лишь неприятности. Его нужно презирать. Ненавидеть. Тогда почему так отчаянно хотелось тянуться вслед за его прикосновениями? — Чертова ведьма, — пробормотал Аман, касаясь губами ее шеи. — Не знаю, кого я ненавижу больше, тебя или себя… — За что?.. — За то, что никак не могу выбросить тебя из головы… Сказал ли он это на самом деле, или ей всего лишь послышалось сквозь шум бешено бьющегося в ушах сердца? Взгляд Амана помутился. Так, будто он перестал видеть что-либо видеть вокруг. — Проклятье… — прошелестело над ухом почти беззвучно. Дана едва успела вдохнуть, как его рука легла ей на щеку — пальцы подрагивали — и в следующую секунду он прижался к ее губам. Время застыло и вытянулось. Аман целует жадно, яростно, ломая последние грани ее сопротивления. Она очень хочет оттолкнуть. Должна. Но собственные ладони, освободившись из казавшейся стальной хватки, предательски скользят по его тяжело вздымающимся плечам, смыкаясь в замок на шее. Поднимаются выше. Зарываясь в волосы. Нет времени сделать вдох. Его напор ошеломительно дерзкий. Дана позволяет себе обмякнуть. Стереть последние границы. Жар его тела вводит в исступление, в нем хочется раствориться и забыть про вечную вражду, причиненную друг другу боль, окончательно утопить ненависть в этих поражающих своей новизной чувствах. Он прерывается только для того, чтобы обжечь ее взглядом. В нем — недоумение. Дана не отводит глаза. Долой маски. Пусть он увидит. — Ты не должна, — голос срывается, — позволять мне это… — Плевать, — она тянется к нему, — Поцелуй меня еще… Его не нужно просить дважды. Поцелуй обрушивается, как удар. Дана отвечает пылко, резко. Подается вперед, будто этой обжигающей близости ей уже становится недостаточно. Аман подхватывает ее так легко, словно она весит не больше пушинки. Одежда, ставшая преградой, летит на пол. Хочется чувствовать его, каждой клеточкой своей кожи. Ладони становятся смелее, требовательнее. Его губы скользят ниже, задерживаются на шее, отзываясь в животе внезапной, ломающей сладостью. Ее собственное дыхание превращается в тихие, сорванные стоны. Она знает, что будет ненавидеть себя за это. Но только не сейчас. Тяжесть его тела прижимает ее к полу. Дана тянется навстречу. Движение — резкое, напористое, отзывающееся внезапной непривычной болью. Она всхлипывает, отворачивается, будто стыдясь собственной реакции. Аман замирает. На мгновение его лицо меняется. В нем — невозможная, почти болезненная смесь удивления и злости на самого себя. — Почему ты… не сказала? — Какое это имеет значение? — Проклятье… — тихо, сквозь сжатые зубы. — Я был слишком груб. — Ничего нового? Она позволяет себе улыбнуться. Эта внезапная, беспомощная вина в его глазах почему-то отзывается в груди теплом. Дана обнимает его за шею, требовательно и нетерпеливо. — Иди ко мне. Аман медлит. Колеблется. Тень внутренней борьбы словно омрачает его лицо, но улыбка Даны, обезоруживающе честная, кажется, лишает последней опоры. Он снова тянется к ней — теперь уже удивительно нежно, бережно. Теплая, крепкая ладонь гладит лицо. Обводит изгибы ее тела — так осторожно, будто боясь повредить. Она прижимается к нему, обжигающе нежно и чувственно. Огонь, пылающий между ними, проникает всё глубже: под кожу, в мышцы и кости. В сердце. Растапливая, наконец, холод последних дней. И только это имеет значение.

***

Дана проснулась первая. Аман лежал сзади, всё ещё обнимая её. Всю ночь тепло его тела позволяло укрыться от стылого холода камней их импровизированного ночлега. Она чувствовала, как мерно вздымается его грудь. Ровное дыхание щекотало волосы. Кончики пальцев во сне едва заметно подрагивали, и ей казалось, что ночь ещё не закончилась, будто можно задержаться в ней чуть дольше. Дана закрыла глаза, стараясь как можно ярче запечатлеть в памяти это мгновение. Каждой сказке рано или поздно должен был прийти конец. Волшебство рассеивалось, метла превращалась обратно в тыкву, а воздушные замки оказывались всего-навсего праздничными декорациями — это Дана очень хорошо поняла для себя еще с самого детства. Она осторожно, с сожалением выбралась из-под его руки. Аман что-то неразборчиво пробормотал. Возможно, сказались недели, прожитые в шкуре калдорай, или он просто слишком глубоко спал, но Дане удалось собрать свои вещи и одеться, так и не потревожив его сон. Пора. Она задержала дыхание. Кожа до сих пор хранила на себе его запах, напоминающий свежесть хвойного леса. Ставший таким привычным. Каждый вдох отзывался тупой, ноющей болью в груди. Часть её — та самая, неправильная — хотела подождать, остаться ещё мгновение, увидеть, как он проснётся. Коснуться лица. Поправить прядь, упавшую на лоб. Останавливало лишь одно: если Аман проснется и попросит её остаться, Дана вовсе не была уверена, что сможет ему отказать. Она нацарапала на земле острым прутиком несколько слов прежде, чем уйти. Буквы получились тонкими, плавными, будто сказанные шепотом. Не ищи меня. Пожалуйста. Холод ударил первым — влажный, пронизывающий, с тонкой нотой морской соли, которую невозможно спутать ни с чем. Дана моргнула, выходя из узкого тоннеля. Ее тело до сих пор хранило ночное тепло, но воздух снаружи почти сразу сорвал его с кожи. Перед ней открывалась узкая ложбина между скалами, где ветер порывами прижимал к земле скудную растительность. Над головой низко тянулись тяжёлые тирагардские облака — здешнее небо было цвета стали, низкое и будто бы задумчивое. Дана шагнула вперед, стараясь не думать о том, что оставила позади. Искушение вернуться оставалось слишком велико. Вдалеке глухо ворчало море. Окружающий пейзаж удручал своим серым однообразием. На много миль вокруг раскинулись безжизненные холмы и горы, укрытые снежными шапками. Склон уходил вниз, в затяжную ложбину, где трава лежала волнами — тёмно-зелёная от постоянной влаги. Дальше, на другом конце холмистой равнины, едва виднелись очертания поместья: расплывшийся в тумане силуэт, строгий и тяжёлый. Но взгляд Даны притянуло другое. Сначала она не поняла, что именно видит: широкие бледные полосы, будто вырезанные прямо в земле чьей-то исполинской ладонью. Лишь подойдя ближе к краю склона, Дана различила очертания высохшего русла, уходящего кольцами в разные стороны, как лучи разбегающейся звезды. В кольце высохших рек… До странности знакомые слова резанули воспоминания внезапной догадкой. Рука сама потянулась к поясной сумке, где до сих пор хранилось то странное письмо, тайну которого она так и не разгадала. Дрожащими пальцами Дана развернула сырой, пожелтевший от времени листок и зачем-то перечитала строки, которые давно помнила наизусть.

Братья, сёстры!

Корабли терпят бедствие. Проклятые рифы пускают ко дну невинные души.

Тернист путь Севернее Портового города,

Для тех, кто слаб и пал духом, сложив головы

В кольце высохших рек.

Да будет благословен наш путь.

Да озарит Солнце всех, кто поднимется на самый верх.

Откроется истина отступникам. Свет явит откровение

В образе прекрасной юной отроковицы.

Поклонитесь и ступайте с миром.

На исходе двенадцатого месяца, спустя девятнадцать зим

Свершится пророчество. Да будет так.

Дыхание участилось. Дана будто бы смотрела на пазл, который практически сложился. Не хватало лишь одной, связующей детали. — В кольце высохших рек… — пробормотала она. — Тернист путь севернее портового города… Это же Боралус! Обуреваемая азартом, она снова перечитала строки. Разгадка была слишком близко. Головоломка практически поддалась! Мешали только лишние детали, которых было слишком много. Лишние детали… Догадка вдруг поразила своей простотой. Ну конечно! — Они зашифровали координаты в письме… — прошептала она, ошеломленная. — …вот только читать нужно через строчку! Теперь все встало на свои места. То, о чем ей говорил Натанос — те самые тайные свитки, рьяно оберегаемые Альянсом, за местонахождением которых безуспешно охотилось великое множество ордынских разведчиков, находились здесь! Письмо было создано в единственном экземпляре, с целью сообщить разведке новые координаты тайника. Аман передал его своим подельникам, не подозревая о том, что у него может появиться копия. Севернее Боралуса. В кольце высохших рек подняться на самый верх — туда, где над горизонтом возвышалось поместье. Образ юной отроковицы и двенадцать зим пока еще оставались загадкой, но Дана была уверена: проникнув внутрь, она сможет найти этой информации применение. Эта мысль заставила ее победно улыбнуться.