Мороз по коже

Несколько часов спустя сон так и не пришёл. Дана лежала с закрытыми глазами, считая тяжелые удары сердца и редкие, осторожные шаги часовых за пределами лагеря. Тьма под сомкнутыми веками была гуще, чем ночь вокруг — липкая, тревожная, не дающая провалиться в забытье. Мысли кружили по одному и тому же кругу, возвращаясь к словам, которые она отчаянно пыталась не вспоминать. Не получалось. Натанос, как и обещал, все объяснил. Будничным тоном — таким, будто сообщая о прогнозе погоды, он потребовал совершить то, к чему она оказалась совершенно не готова. И самое страшное было даже не это. Самым страшным оказалось то, что где-то внутри Дана уже приняла эту неизбежность. Сопротивления больше не было. Она еще держалась над пропастью, цепляясь за край из последних сил, но Тьма умела ждать. Она приветливо распахнула пасть. Осталось только разжать пальцы. Дана медленно села, обхватив колени руками. Посох лежал рядом, вдоль стены палатки. Даже в полумраке она ощущала его присутствие слишком отчётливо — как чужой взгляд, сверлящий спину. — Перестань… — почти беззвучно прошептала она. Но слова больше не имели веса. Голос в голове противно захихикал. — Дана, ты не должна этого делать, — кажется, Эл повторял это в сотый раз. Она лишь раздраженно отмахнулась. — У меня нет выбора. — Есть. Он не имеет права требовать подобное. Даже на войне. — Ему плевать. — Пожалуйста… Она беззлобно усмехнулась. Пошатываясь, встала на ноги, проигнорировав протянутую руку. Янтарные глаза Эла искрились таким отчаянием, что на мгновение ей стало его жаль. — Ты не отмоешься от этого до конца жизни, — в его спокойном тоне вдруг зазвучал лед. — Остановись, пока еще не поздно. — Если ты до сих пор пытаешься спасти мою душу, оставь эти попытки. Я продала её еще в Расселине теней. Он так и остался стоять в палатке, беспомощно глядя ей вслед. Дана шла к назначенному месту ритуала, и каждый шаг был как отметка в чужом счете. Медленной, неумолимой. Мокрый песок хлюпал под сапогами. Холодное дыхание моря обжигало кожу. Среди деревьев мелькали темные плащи — чернокнижники покидали свои палатки, торопились нахоженными тропами, сливаясь в единые ручейки мрака, текущие на восток. Туда, где Тьма должна была попытаться дать отпор Свету. Факелы в руках простых воинов, сопровождавших магов к месту проведения ритуала, разбрасывали причудливые тени. Шаг, другой. Позади оставался не только лагерь, но и возможность остановиться. Мысли больше не спорили и не сопротивлялись — внутри стояла ровная, мертвая тишина. — Они уже начали, — шепнул кто-то позади. — Если Элуна откликнется на зов, мы только дадим командирам смыться. — Сукины дети, — прорычал другой голос. — Я им покажу живой щит… Из-за деревьев вышел орк-всадник на бронированном медведе. Он придерживал поводья, неспешно сопровождая отряд черных плащей. Волчья маска скрывала лицо, но не ледяное презрение, которым сочились его не менее холодные синие глаза. — Торопитесь, бесовские отродья, — рявкнул Рексар, и тихие разговоры смолкли. — Всех, кто попробует сбежать, своими руками порву на две части. Щелкули поводья, и медведь унес его вперед, в предрассветную тьму. Вскоре лес расступился, открывая взору небольшую поляну. Она была вычищенной до голой земли, словно кто-то исполинским ножом срезал кусок живого леса. В центре над ней дрожал полупрозрачный магический купол — мутный, переливающийся как масляная пленка на воде. Воины занимали позиции вокруг него, чернокнижники — ступали сквозь пленку. Стоило Дане в свой черед сделать это, как все звуки исчезли, оставшись снаружи. Землю здесь испещряли пентаграммы — кривые, многослойные, вписанные одна в другую. Они тянулись от центра к краям купола, соединённые цепочками рун и символов. Линии дрожали лиловым мерцанием. Над ними поднимался пар. В центре каждой пятиконечной звезды уже возвышался каменный алтарь. Дана закашлялась. Вдруг перехватило дыхание. Она старалась не смотреть на пленников со связанными руками. Они беззвучно открывали рты, запечатанные заклинанием. Как рыбы, выброшенные на берег. Женщины, старики, совсем молодые девушки и юноши, не державшие в руках оружие. Люди и калдорай. Все гражданские. Мастер говорил, что для призыва требуется невинная душа, и Дана еще тогда, в Расселине теней, дала себе слово, что никогда не воспользуется этим заклинанием. Независимо от того, что произойдет. Каким же обыденным стало для нее нарушать клятвы. Чернокнижники расходились по заранее отведённым позициям, занимая места у узловых символов. — У вас мало времени, — прогрохотал голос Рексара, будто бы искусственно усиленный в этой неестественной тишине поляны. — Маги не могут вечно держать щит. Шевелитесь! Ей досталась человеческая девушка. Светлые волосы, спутанные и влажные от тумана. Совсем юная — едва ли переступила порог совершеннолетия. А может, и нет. Наверное, миловидная по людским меркам. Россыпь веснушек по коже, мягкие черты, лицо в форме сердечка. Такие должны смеяться у костров, ругаться с матерями, влюбляться не в тех и мечтать о будущем. Такие не должны стоять у алтарей. Дана опустила голову. Не смотреть в глаза. Делать свою работу. Она зашла за спину. Руки предательски дрожали, к горлу снова подкатила тошнота. Это было вовсе не тоже самое, что убить Гроуна — подлого предателя и ублюдка. Там была ярость. Здесь — только пустота. Эл был прав. Она не отмоется. Занесенное лезвие изогнутого ритуального кинжала поймало бледный солнечный блик. Рассвет. На мгновение Дана замерла. «Если сейчас остановиться — разрушу всё. Если нет — только себя…» Взмах. Росчерк. Ярко-алая кровь хлынула на камень, оросила ладони, брызнула на посох. Тело жертвы, скованное предсмертной судорогой, дёрнулось и обмякло, рухнув на землю, как тряпичная кукла. Серебряная змея вытянулась, зашипела и облизнула пасть раздвоенным языком. Тварь была живой — и у неё теперь больше не было нужды притворяться. Внутри что-то болезненно оборвалось. Многоголосное пение чернокнижников сплелось в единый гулкий мотив. Повсюду раскрывались порталы. Тьма готовилась дать отпор. Дана вздохнула медленно, размеренно. Слова заклинания сами собой рождались в груди и вырывались наружу, произнесенные чужим, не принадлежащим ничему живому голосом. Пространство перед ней пошло трещинами и осыпалось, словно дешевая театральная декорация. Сквозь извечную тьму чужого пространства в этот мир ступил каменный исполин, охваченный ядовитым пламенем Скверны. — Ступай. И убей всех наших врагов, — выдохнула Дана. Сдерживать существо было трудно. Гораздо труднее, чем любого другого призванного до сей поры демона. Инферналу тоже не нравился магический поводок. Он вскинулся, издал утробный рык и замер, будто бы проверяя свою временную хозяйку на прочность. И тут магический купол рухнул. Воздух вдруг разорвался звуками: вокруг зазвенела сталь, засвистели стрелы, кто-то что-то кричал. Справа глухо застонал орк-чернокнижник, получив стрелу под лопатку, но Дана видела как сквозь воду. Сквозь пульсирующий шум в ушах к ее сознанию пробивались лишь обрывки фраз: — Темная воительница… Откликнулась, она откликнулась! — Командиры отступают?.. — Задержите и бегите! Верная смерть! — Они идут! Пустите своих тварей на восток… Некоторые уже разворачивались и бежали. Чернокнижники обрывали магическую связь, бросая в каменные создания столько силы и воли, сколько позволял внутренний резерв. Этого должно было хватить на некоторое время, чтобы инферналы задержали калдорай и дали остальным время для отступления. Дана попыталась сделать то же, но не смогла пошевелиться. Ее ноги словно вросли в землю. Змея беззастенчиво обвила предплечье мертвой хваткой и до крови впилась в кожу. Жизненные силы, магическая энергия, последние резервы — всё уходило на корм жадной твари, и лишь малая часть на поддержание связи с инферналом. Ровно столько, чтобы не вызвать чужих подозрений. Со стороны это, наверное, выглядело, как магический транс. Глаз Даны закатился. Тело расслабилось и вытянулось, словно воспарило над землей. Руки раскинулись в сторону. Посох больше не был проводником. Проводником была она. Лишенным воли. Крошечным пламенем догорающей свечи. Не было ни больно, ни страшно. Должно быть, выпив её до дна, посох вернется к своему настоящему хозяину, как возвращался к ней из раза в раз. Или перед этим найдет ещё одну жертву. Почему они все всё время лгали? Чернокнижники, Мастер, тролли, Малди… Было лишь двое, кто говорил только правду. Это Эйлиан, который больше ни за что не заговорит с ней, и Аман, которого она оттолкнула сама. Орда проигрывала. Ритуал, подаривший Тиранде благословение Элуны, не оставил им ни единого шанса на успех — лишь необходимость срочной капитуляции. Ее союзники бежали, подгоняемые стрелами и криками в спины. Дана попыталась разжать ладонь и бросить посох, но безуспешно. Магические силы таяли. Змея не собиралась делиться последними крохами, и инфернал это почуял. Как и то, что прочный магический поводок ослаб. Каменный исполин медленно развернулся на неуклюжих конечностях и оценивающе уставился на Дану. Она не отвернулась. «Знаешь, что служит основой нашей силы? — зазвучал в голове почти позабытый голос Мастера. — В твоей душе всегда должна быть Тьма…» Но её больше не было. На месте Тьмы разливалось тепло. Воспоминания — живые, болезненно яркие. Нежные руки Амана. Его прикосновения — бережные, будто она могла рассыпаться от неосторожного жеста. Поцелуи — бесконечные, жадные и отчаянные. Длинные тёмные волосы, прядь, постоянно падавшая на лицо, жар тела, растопивший вечный лёд внутри неё. Тьма не питалась этим. И в тот миг, когда змея дёрнулась, требуя последнего, Дана вдруг поняла: она больше не может — и не будет — отдавать. Их связь дрогнула. И Дана с отвращением отшвырнула от себя посох, вновь превратившийся в застывшее серебро. Инфернал медленно и неуклюже развернулся. И пошел на нее. И в тот же момент в воздухе мелькнула тень. Калдорай могли передвигаться так быстро, что Дана ни за что бы не различила, как именно он оказался между ней и инферналом. Аман взмахнул длинным кривым кинжалом, оставляя выщерблину на каменной груди чудовища. Взревев от ярости, оно отшатнулось. — Убирайся! Туда... Откуда... Пришёл! — прорычал Аман, сопровождая каждое слово выпадом. — Уходи! — закричала Дана, но ее голос утонул в чужих воплях и завывании ветра. — Он убьет тебя! Я больше... не могу… ничего… Магический поводок оборвался. Дана, раскинув руки, опрокинулась навзничь. Камни впились в спину, но она не почувствовала удара. — Ну пожалуйста… Аман будто не слышал ее. Упрямо пригнувшись, он снова шагнул вперед, к инферналу — и верной смерти. В отличие от него Дана услышала удивительно четко тихое: — Я здесь. Я тебя больше не оставлю. Аман поднял клинок. Но инфернал ударил первым. Пылающая лапа обрушилась вниз, расколов землю там, где он стоял только что. Волной жара и каменной крошки Амана сбило с прыжка, он перекатился и тут же вскочил снова на ноги. Клинок врезался в камень во второй раз, и по груди инфернала побежали новые трещины, наполненные ядовитым пламенем Скверны. Демон взревел, размахнулся, задел Амана вскользь. Легкую броню как слизнуло, плоть под ней пошла волдырями, обугливаясь до кости. Дана закричала, словно жгло ее. Тело дёрнулось, остатки транса рассыпались, как стекло. Мир обрушился на нее — с шумом, с запахами, с криками и кровью. Она глубоко вдохнула и едва не захлебнулась воздухом. Она видела. Амана — раненого, обожжённого, стоящего перед своим противником так, будто между ними нет никакой разницы в размерах. Видела, как он снова поднимает клинок, хотя руки дрожат, а магия вокруг него рвётся клочьями. — Аман… — вырвалось хрипло, почти неслышно. Нужно было сделать хоть что-нибудь. Придумать, найти выход. Клинки и стрелы бессильны против бессмертных порождений Хаоса, и Аман не мог не знать об этом. Глупый калдорай, зачем ты пришел спасать меня? Дана сжала зубы так, что в висках вспыхнула боль. Думать потом. Сейчас — только действовать. Посох лежал в нескольких шагах — снова мёртвый, чужой. Она даже не посмотрела в его сторону. Вместо этого ладонь сама нашла рукоять кинжала, всё ещё липкую от чужой крови. Магии почти не осталось — лишь обрывки, искры на самом дне. Но были символы. Были линии, выжженные в памяти. Заклинания, которыми не призывают, а отпускают. Из последних сил она подползла к алтарю и вонзила лезвие в собственную ладонь. Брызнула кровь. Камень ответил утробным стоном. Слова заклинания сорвались с губ еле слышно, как дыхание умирающего. Дана брала у себя последнее, те силы, что поддерживают жизнь. Инфернал взревел. Его пламя взметнулось вверх, стало рваным и нестабильным. Каменная плоть опять пошла трещинами — не от удара, а изнутри, словно сам мир больше не желал держать эту тварь в себе. Аман рванулся вперёд, прямо под удар, впился клинком в расколовшуюся грудь и зеленое пламя сомкнулось вокруг него. Лезвие плавилось. Плоть горела. Но он вдавливал клинок глубже, удерживая тварь на месте — якорем, телом, яростью. Инфернал бился неистово, пытался вырваться, но пространство под ним уже проваливалось, складываясь внутрь себя и стягиваясь, как рана под иглой опытного хирурга. Рёв оборвался. Пламя взметнулось в последний раз и погасло. На месте инфернала осталась лишь оплавленная воронка и запах серы. Аман рухнул на колени. Расфокусированным зрением Дана увидела лишь как его силуэт резко надломился, будто кто-то выдернул опору из тела. Мир вокруг еще дрожал. В ушах звенело, но она, собрав последние крохи сил, вздернула себя на ноги и, оскальзываясь и штаясь, побежала. Колени подломились всего через несколько шагов. Дана заскользила по краю воронки и в следующую секунду её руки сомкнулись вокруг Амана — резко, неуклюже, отчаянно. Как будто если отпустить хоть на миг, он рассыплется следом за инферналом. Остатки его брони все еще обжигали, тело пахло гарью и кровью. Дана чувствовала это сквозь ткань, сквозь перчатки, даже не дыша. — Ты… — голос сорвался. — Ты живой? Он дышал. Рвано, тяжело. Каждый вдох отдавался дрожью под её ладонями. Аман попытался выпрямиться — и тут же повалился ей на руки. Она прижала его к себе крепче, не заботясь о боли, о том, как это выглядит, о том, что будет потом. — Не смей, — выдохнула Дана глухо, почти зло, не зная, кому именно это адресовано — ему, миру или самой себе. — Не смей больше так делать. На одно мгновение вокруг стало тихо. Настолько, что она услышала собственное сердце — бешеное, сорвавшееся с ритма. И только тогда поняла: она дрожит.