Третий о тебе блокнот

Ему кажется, что это уже гребаная зависимость. Как наркотик, только поступает не в вену, а через кожу. Каждый удар под дых, каждая трещина на разбитой губе, каждый синяк на теле, испачканном в земле и глине. Каждая чертова минута боли доставляет странное, мучительное удовольствие; растекается теплом в грудной клетке из костей. Стайлз наклоняется, уходя от сомкнутого кулака, намеревающегося попасть прямо в челюсть, и делает шаг назад, чтобы следом пнуть своего противника в живот. Доусон или Денсон — он не помнит точно его имени, — заваливается на спину и приглушенно кашляет, прикрывая рот ладонью. Стайлз в это время разминает затекшую шею и вытирает перебинтованной кистью разбитые губы. На язык попадает несколько капель собственной крови, металлом растворяясь на вкусовых рецепторах. Он улыбается, чувствуя укол незначительной боли в углу рта, затем несколько таких же вспышек под ребрами и на правом локте: раны незначительные, терпимые, те самые, которые Стайлз так безумно любит. Любит с тех самых пор, как убил несколько десятков человек в госпитале Бикон Хиллз, будучи захваченным темным духом, чье имя нельзя называть. Если назовет — проиграет. Самому себе. Ибо обещал, что больше никогда, ни под каким предлогом не будет вспоминать о мотивах и зачатках своего извращенного пристрастия. Боль, как наркотик. Странно и пугающе, но Стайлз ничего не может поделать со своим влечением — оно окутывает ржавыми цепями, марая кожу и оставляя на ней свое клеймо. Каждый синяк, как напоминание о ржавых цепях и личном сумасшествии. — Очередная победа, — выкрикивает чувак из толпы, словно подытоживая тот факт, что противник все еще лежит на сыром полу в маленьком подвальном помещении. — Да ты просто монстр. — Не исключено, — усмехается, стараясь не показывать, насколько ему противно это слово. — Где мои деньги? Стайлз оборачивается на судью — тот молча качает головой, понимая, что бой все-таки окончен, достает из кармана сложенную вдвое пачку купюр и отсчитывает двести тридцать баксов. — Мне кажется, что скоро не будет никакого смысла принимать ставки, — сетует мужчина с сединой в коротких волосах. — Это уже восьмая победа, они просто тупо ставят на тебя. — Разве это плохо? — Стайлз подходит ближе, искоса наблюдая, как парочка бугаев утаскивает с ринга покалеченное тело. — Ты зарабатываешь на мне неплохие деньги. Он забирает выигрыш, убирает в карман серых спортивных штанов и разматывает бинты на ладонях. Кожа горит от кровоточащих и наливающихся синевой ран, а ему от этого настолько кайфово, что хочется поднять голову к потолку и простонать о нескончаемом удовольствии. И он не хочет сейчас думать о том, что наступит день, и этой боли станет мало. Что тогда? Вены? Частичная асфиксия? А может, сразу контрольный шаг в бесконечный поток черной, как смоль, энергии? Надо бы испугаться этих мыслей, но они Стайлза уже давно не пугают. Пугает только отец, который, кажется, догадывается об увлечении сына. И Дерек. Он тоже пугает. Только, правда, чрезмерной заботой и вниманием, о котором его никто не просит. — Однажды настанет день, и ты больше не придешь на раунд, — судья покачивает головой. — Тебя многие хотят видеть и ставят только на твою победу. Что будет, если я лишусь лучшего из лучших? Стайлз прекрасно понимает все сказанные намеки — Рикки уже третий раз предлагает ему войти в постоянный состав подпольных бойцов и участвовать в раундах не только на территории Бикон Хиллз. Но Стайлз посещает бои не ради денег или славы. Он посещает бои ради боли: физической, душевной, призрачно-реальной. Не нужна ему постоянность в этом вопросе — она здесь не играет абсолютно никаких ролей. — Найдешь себе другого бойца, — он разворачивается, уходя в сторону лестницы и улавливая на себе множество взглядов, к которым уже давно привык. Два месяца боев, как никак, сделали свое дело, поставив Стайлза в первые ряды списка «Есть на что посмотреть». — Мое предложение все еще в силе, — Рикки выкрикивает напоследок весьма предсказуемую фразу. — Как и мой отказ, — бросает Стайлз, даже не обернувшись. Надо бы вернуться домой и обработать раны, пока шериф не заметил сильные кровоподтёки, а потом свалить на несколько часов в тот самый лес, где не так давно совершил фатальную ошибку, найдя проклятое дерево. Нет. Он не жалеет о том, что спас отца от сумасшедшего друида или о том, что умер на несколько часов. Стайлз жалеет только о том, что после ухода демона — монстр внутри всё еще живет.

* * *

Медленные шаги разносят по сумеречному лесу треск ломающихся веток и хруст палой листвы. На улице, от силы, градусов десять или двенадцать, а на Стайлзе, как максимум, только белая майка и все те же серые спортивные штаны, да поношенные конверсы. Он идет к знакомому месту на обрыве скал, где есть старое дерево, очень напоминающее Неметон. Это не настоящий волшебный пень, конечно же, потому что оно высокое и самое обычное, но до омерзения напоминающее Стайлзу его страшную находку в ту темную ночь, когда был уже мертв. Он оглядывается по сторонам, чуточку поеживаясь от пронзающего сентябрьского ветра, подсознательно ощущая чье-то навязчивое присутствие. Наверное, ему только кажется, потому что джип остался далеко возле дороги, отца он дома не застал, а стая (или то, что от нее осталось) вместе со Скоттом занимается своими насущными делами. Никому нет дела до Стайлза и кучи убитых им людей. Все старательно делают вид, что ничего страшного не произошло. Конечно же, это ведь не Стайлз управлял Они, которые пронзали острыми мечами совершенно невинных людей. Это не Стайлз виноват в смерти первой и последней любви единственного лучшего друга. И, естественно, это не у Стайлза руки по локоть в крови, а если ее и вовсе собрать воедино, то наберется не меньше железной ванны, где отдавал ледяной воде свою чистую некогда душу. Даже если ему скажут, что он невиновен, что не принадлежал в тот момент самому себе, то Стайлз с уверенностью будет отрицать эту распространенную среди его друзей теорию. А всё потому, что выстроенная всеобщая теория неверна. Когда Стайлз делил свое тело с острозубой лисой, то ощущал не только страх, но и греховное наслаждение от убийств, сотворенные на его глазах. Его руками. Пусть и против воли. Стайлз никому не скажет, даже под дулом табельного пистолета, что ему нравится тьма внутри. Нравятся те оставшиеся крупицы злости, которые он оставил после себя. Шериф, скорее всего, уже давно все понял по синякам и царапинам, которые не заживают на его теле, как на оборотнях, ведь отговорки постоянных тренировок для самозащиты уже не такие правдоподобные, как были раньше. Это действовало неделю, две, быть может, три, но когда твой сын второй месяц приходит с побоями, то начинаешь невольно подозревать во лжи единственного ребенка. Тренировки стаи сейчас являются новым витком вранья в их отношениях, если таковые между ними все еще остались. Печально, но боль для Стайлза в один прекрасный момент стала гораздо важнее угрызений совести перед отцом. Так случается, например, когда хочешь наказать себя за совершенные грехи и одновременно получить порцию заслуженного мазохизма, доставляющего неразбавленный приход мучительного кайфа. Так случается, если тонешь в чужой крови, захлебываясь отвращением и мерзким удовольствием. Он выходит на небольшую поляну, где в нескольких метрах от него виднеется то самое дерево, о которое разбиваются костяшки на сжатых кулаках; снова оборачивается, убеждаясь, что находится здесь совсем один и подходит к нему, разминая пальцы. Удар. Толстая кора трещит, но смиренно терпит. Новый удар. Встряхивает кисть, быстро облизывая губы. Внутри разливается пламенный коктейль из ненависти к самому себе и радости от получаемой боли. Еще один удар, на этот раз левой рукой. Морщится, рассматривая окровавленный след на тыльной стороне ладони. Снова ударяет. Бьет сильно, резко, плотно сжимая зубы. Он заслуживает это, заслуживает каждый чертов удар, а наслаждение — это лишь небольшая награда. — Остановись! — слышится крик слева от него. Стайлз поворачивает голову, пытаясь рассмотреть в полутьме приближающуюся фигуру, хоть в этом и нет необходимости — голос слишком знаком. — Хватит, пожалуйста, — звучит снова. Дерек медленно подходит к нему, намеренно близко, почти на расстояние вдоха. Смотрит внимательно, напряженно, с нотами грусти и обеспокоенности во взгляде. Затем поднимает правую руку и грубо захватывает подбородок, рассматривая царапину, полученную на последнем бою. Так же грубо убирает руку, чуть отталкивая в сторону его лицо, и на секунду прикрывает глаза. Стайлз все это время молчит, думая, что Дерек перепутал тропинки, придя не в свой разрушенный дом, а сюда. Наверно, его привлек запах крови. — Прекращай эту херню, слышишь? — Дерек по-прежнему стоит близко, как никогда раньше. — Это уже не смешно. — А я и не пытаюсь шутить… — усмехается Стайлз, и почти тут же больно ударяется спиной о ствол дерева— Дерек резко припечатывает его, удерживая ладонь на горле. Вот он, настоящий волк, не особо беспокоящийся за физическую сохранность чужих для него людей. Вот он, настоящий, грубый по своей природе Дерек. Стайлз улыбается — свежие ранки на его губах лопаются, доставляя адский дискомфорт, — а затем разминает мышцы спины, словно нарочно проезжаясь лопатками по древесной коре. — Что, Дерек, пришел читать мне нотации или морду уже набьешь? — с едким смешком говорит Стайлз, оголяя кромку белоснежных, идеально ровных зубов. — Заебал просто так вытирать мною поверхности. — Я пришел сказать, что мне жаль твоего отца, — фраза ударяет под дых, но Дерек, кажется, на то и рассчитывает. — Он настолько отчаялся, что обратился за помощью к стае, полагая, что с нами уж ты точно поговоришь. — А стая отправила тебя? — Стайлзу обидно, что Дерек снова делает то, к чему его вынудили обстоятельства, а не желание вытащить его из трясины проклятого дерьма. — Не прокатит, Хейл, мне твоя мораль уже не поможет. Стайлз дергается, пытаясь вырваться из принужденного захвата, но нарывается на сопротивление. Он знает, что силы неравны, что Дерек сломает его двумя пальцами одной руки, раскрошит кости и посыплет этой пылью свой ужин. Знает, только все равно ударяет в солнечное сплетение, следом нагибаясь и выскальзывая сбоку, треснув напоследок по почкам. Стайлз продолжает плавно двигаться из стороны в сторону, готовясь к новой атаке; за несколько месяцев он неплохо натренировался, выучив свое тело наизусть. Но Дерек не атакует, лишь оборачивается к нему лицом, затаив во взгляде разочарование. — Ты не виноват. Три слова. Три ебучих, лживых слова. — Это делал не ты, а демон внутри тебя, — добавляет Дерек и делает шаг навстречу. Стайлз отшатывается назад, борясь с желанием закрыть уши. — Заткнись, — выкрикивает он злобно. — Лучше заткнись, нахуй, и не смей говорить мне, что я не виноват в смерти своего друга и еще почти сотни людей. Ты сам-то хоть веришь в это? Больно. Очень больно, но почему же эта гребаная боль не доставляет радости, как прежде? Может, потому что эту боль причиняет Дерек? — Демон ушел, а монстр внутри остался, — говорит Стайлз обреченно, затем делает еще несколько шагов назад, чтобы развернуться прочь. Бесполезный разговор. Бесполезный и совершенно не тот по эмоциям. Парень идет к лесной кромке, бросая через плечо: — Не подходи ко мне больше. Только для Дерека его слова без чести. Он нагоняет Стайлза, хватает за плечо и натыкается на очередной удар локтем в живот. Короткие движения рук завязывают неравное сражение, в котором Стайлз автоматически значится в проигравших. Несколько секунд спустя, он падает от подножки, вытирая некогда белой майкой влажную почву. Дерек придавливает его грудь своим коленом; одной рукой упирается в землю, второй фиксируя его подбородок, но на этот раз без агрессии, мягко. Проводит большим пальцем по нижней губе, не отводя взгляда с шоколадно-медовых глаз и прислушиваясь к рваному и уставшему дыханию. Для Стайлза в этот момент не существует даже звезд, что простираются прямо над головой. Для Стайлза существует только Дерек. — Ты наказываешь себя за то, чего не совершал, — выдыхает Дерек, убирая колено и позволяя глубоко вдохнуть. Эта ситуация не казалась бы такой странной, если бы он при этом не оказался сидящим поверх Стайлза. — Я устал на это смотреть. — Выход есть: не смотри, — говорит он на выдохе, неосознанно прикасаясь правой ладонью к его бедру. — Пытался, — Дерек чуть наклоняется, опираясь руками по обе стороны его плеч, — не получается. Я просто заставлю тебя забыть. Так близко, что обжигает. — Ты проиграешь… И поцелуй такой нежный, что задыхается сердце. — Это не подпольные бои, Стайлз, — тихо, шепотом, разорвав поцелуй, говорит ему Дерек, — здесь не будет тех восьми побед. — Что? — Мысли проносятся в голове, будто не жрал аддералл целую вечность. — Откуда… — Мне достаточно и одной попытки. Новый поцелуй, затыкающий дальнейшие вопросы. Не возвращающий к отправной точке до того, как разделил свое тело с Ногицунэ, но дарящий свежую надежду. А еще заставляющий первый раз за два месяца произнести имя темного демона в своих мыслях, без чувства ненависти к себе. Очередной парадокс странного влияния Дерека Хейла или стертые пятна черни с души?