Третий о тебе блокнот

«Убегай», - шепчет ангел, сидя на правом плече. И нужно слушаться, нужно сбегать, просто, блядь, необходимо. Чтобы не сдохнуть. Чтобы не дрожать всем телом от злости, наблюдая телефонный разговор Коры со своим старшим братом. Дерек звонит из Нью-Йорка; говорит, наверно, как прекрасно устроился, как же заебись, когда вокруг нет толпы неугомонных подростков. Он, должно быть, счастлив там, далеко, где нет Стайлза. Счастлив наедине с собой, со своей социопатией и лечебной тишиной просторной квартиры. А Стилински остается лишь крепко сжать в руке очередную бутылку из-под пива, четвертую по счету. — Счастлив, еще бы… - говорит и усмехается кривой, болезненной улыбкой, не обращая внимания на удивленные взгляды, устремленные к нему. Похуй. Там, где раньше был Дерек, теперь нет Стайлза. Там, где сейчас Дерек, Стайлза тоже нет. Ангел прав: нужно бежать, не оглядываясь, не останавливаясь, зажмуриваясь и считая собственные шаги, отгоняя паническую атаку. Бежать долго, чтобы скрыться от самого себя, хотя бы постараться сделать это; бежать быстро, чтобы перестать, наконец, чувствовать эти удушающие струны на своем горле – они впиваются до крови, ранят, оставляют после себя невидимые следы. Невидимые для всех, но заметные для Стайлза. «Ты прав, он счастлив без тебя», - ехидно говорит дьявол, восседая на левом плече. Стайлз облизывает губы, дергает плечами и старается сбросить фантомные силуэты, дающие ненужные советы. Они ему не нужны. Ему никто не нужен. Никто, кроме Дерека. Наверно, если разумом понимаешь, что сошел с ума и помешался на оборотне, которому, отныне, плевать на твое существование, то разум прав – ты действительно сошел с ума. Одержим. Вызовите экзорциста и прогоните уже прочь этого ебучего Дерека Хейла из его головы! Стайлз замахивается и кидает в противоположную стену свою бутылку с пивом. Осколки разлетаются в разные стороны, осыпаются на пол, а рядом с этими осколками Стайлз видит себя. Так же разбит; почти в кровь; почти насмерть. — Твою мать, Стилински, какого хрена? – Кора убирает телефон от уха и подскакивает с кресла, недоуменно переводя взгляд со Стайлза на осколки и обратно. – Совсем сдурел? — Не всё же вашей семейке чудить, - приподнимает брови и хмыкает, видя, как волчица начинает потихоньку закипать. – Должен ведь кто-то составить вам конкуренцию. Пусть это буду я. Скотт пихает его локтем, призывая либо меньше пиздеть, либо меньше пить. — Что с тобой не так? – подхватывает Лидия следом за Корой. Откидывает назад свои длинные, нереально красивые волосы, на которые Стилински раньше тайно дрочил, пока не встретил Хейла и кардинально не поменял объект поклонения. – Ты в последнее время сам не свой. — Заебался быть вашим клоуном. Устраивает ответ? – встает и направляется в конец лофта, путаясь в собственных ногах. Хмель уже достиг своей пиковой концентрации, затмевая сознание. – Не скучайте тут, без шута. Машет рукой, даже не обернувшись, но слышит, как младшая Хейл возвращается к своему прерванному разговору: — Не знаю, Дерек, не могу сказать наверняка, - говорит тихо и осторожно. – Он закрывается. Да. Правильно. Закрывается. Пусть еще скажет Дереку, что в этом нет его вины; что оборотень поступил правильно, бросив того, кто смиренно и с упоением раздвигал перед ним ноги, спешно признаваясь в любви. Пусть скажет, что это пройдет, что все временно, ничего страшного. Пусть скажет, что в его возвращении нет необходимости. Тогда Стайлз с радостью ответит Коре, что она абсолютно права. * Тишина действительно иногда может быть лечебной, исцеляющей, а иногда смертельно опасной. Стайлз еще не решил, с какой тишиной имеет сейчас дело. Вроде бы молчишь, а внутри все равно кто-то говорит. Говорит и говорит, повторяет, какой же Стайлз кретин. Так погрязнуть в этом дерьме, без шанса на спасение; так глупо проебать два месяца своей жизни, умирая от безответности, безысходности, но все равно возвращаясь в лофт, и влюбленно шептать на ухо о своих чувствах, когда его ритмично втрахивают в кровать. Господи, да у Стайлза даже молчание слишком громкое. Кто-нибудь, помогите заткнуть уши, чтобы не оглохнуть. Хотя, точно, голоса же внутри, а не снаружи. Он идет по темному переулку, заранее оставив джип у родительского дома, - наверное, будучи готовым к новой порции алкоголя где-то подсознательно. Как и вчера. Как и неделю назад. На улице холодно и зябко. Или это в сердце многовековый лед? Стайлз поеживается от ветра, укутываясь в красное худи, но тут же сомневается, что сможет согреться, даже окати его горячей водой сорока градусов по Цельсию. Внутрь все равно не попадет. По венам не растечется. Стилински идет медленно, пошатывается из-за одурманивающей пелены перед глазами и тихо шепчет себе под нос единственно правильные мысли: — Смирись. Пошли всё нахуй и смирись, - язык заплетается, как и ноги. – Переживем, и не такое переживали, чувак, обязательно переживем. Сознание куда-то сбегает, затем возвращается, а кустарники перед глазами начинают свой незатейливый хоровод вокруг одного не очень трезвого тела. Тошнота стремительно подступает к горлу, Стайлз успевает схватиться за ствол широкого дерева, чтобы устоять на ногах, но это мало помогает остановить головокружение. Он старательно выблевывает остатки ужина, который запихивал в себя без особого энтузиазма, затем пытается повторить процедуру, когда уже и блевать-то нечем. А он не может внятно объяснить, почему его охватывает мысль, что таким способом можно избавиться от наваждения - выблевать, вытравить из себя. Затея проваливается, трезвость где-то маячит перед носом, слегка проясняя паршивую реальность. Стайлз скатывается спиной по дереву, оседая на холодную землю, вытирает губы рукавом толстовки, попутно ставя себе задачу тщательно отстирать любимый предмет гардероба. Закрывает глаза и вспоминает те маленькие крупицы счастья, что были у него еще неделю назад: общий просмотр последнего сезона «Доктора Кто», тихие вечера за чтением книжек, легкие прикосновения, просто для выражения своих чувств. А потом понимает, что чувства проявлял только он: все эти поглаживания, слова, поступки, ужины, завтраки, диски с фильмами, вареная кукуруза и рамка с фотографией, где Дерек улыбается. Все это Стайлз, не Дерек. В их отношениях, если почти ежедневный трах можно назвать этим громким словом, не было и капли Дерека. Волк просто принимал то, что ему дают. Безвозмездно. Можно ли считать его в этом виноватым? — Дружище, ты как? – слышит голос Скотта, открывает глаза и ощущает себя полнейшим дерьмом. МакКолл присаживается на корточки рядом и журит его за колено. – Вставай, я помогу. Нужно отвезти тебя домой, чувак, я как раз на машине. — Ты тоже считаешь, что он поступил правильно? – неожиданно спрашивает лучшего друга, с которым вообще ни разу не обсуждал свое помешательство на Дереке. – Они все считают, что Хейл убежал, потому что спасался. Ему так будет лучше, да? Лучше без меня и моей надоедливой любви? Я ему навязывался? Не знает, как заткнуться. Словно река наконец-то нашла устье и вылилась в море. — Он просто не готов, Стайлз, - оборотень подхватывает его под мышками, помогая встать, перекидывает одну руку себе через плечо, тут же обнимая поперек спины. – Ты не должен так остро реагировать, чувак, это же Дерек – стоило ожидать. — То есть, мне не надо убиваться из-за того, что я влюбился в парня, раздвигал перед ним ноги, клялся и говорил, как он мне дорог, а потом этот гандон взял и в один прекрасный и трогательный момент съебался в Нью-Йорк, оставив мне записку? - Стилински переводит дыхание, потому что ему кажется, что они бегут кросс, хотя скорость их движения к машине МакКолла максимум один шаг в тридцать секунд. – Записку, Скотти, ебучую записку в одно предложение, понимаешь? — Ну это же Дерек, - выдыхает, будто фраза может объяснить любую херню, которая происходит там, где есть Хейл. — Дебил, - говорит вслух, подытоживая. — Что? – Скотт даже останавливается, почти дойдя до автомобиля. — Дебил я, чувак, вот что… Шмыгает носом, вытирает рукой глаза, которые почему-то внезапно намокли. Наверно, это дождь на его лице. Дождь, который льет из совершенно чистого неба. * Школа, дом, дополнительные занятия и тренировки по лакроссу. Стайлз утопает в своих буднях, ровняясь с остальными школьниками и стараясь быть похожим на них – тех, кто не общается с оборотнями, не плачет вечерами в подушку, пытаясь забыть первую неудачную влюбленность. И, знаете, Стайлз почти излечился. Он уже почти здоров. Прошло чуть больше месяца с тех пор, как Дерек уехал в Нью-Йорк; говорят, что время лечит и заставляет забыть, так вот, они правы. Время действительно лечит, но не исцеляет. И память тоже стирать не умеет, лишь заталкивать глубже то, что хочется забыть. Только все равно, когда слишком хреново, когда дождь барабанит по стеклу и когда в душе разливается раскаленная лава – память добивает тебя воспоминаниями. Иногда, ты можешь почувствовать фантомные прикосновения, а иногда - стукнуться головой о письменный стол, прогоняя боль. — Стайлз, к тебе гости, - кричит отец с первого этажа, - спустись ненадолго. — Я никого не жду, - честный ответ, потому что и правда никого не ждет, а если это нежеланные гости, то пусть проваливают. Почти минуту Стайлз прислушивается к невнятному бубнежу, стараясь разобрать слова, но это невозможно. Да и не столь важно, наверно, это шериф пытается объяснить, почему не стоит беспокоить сына, когда он этого не желает. — Я понимаю, что меня ты точно не ждал, но все же… - Стайлз от неожиданности почти подпрыгивает на компьютерном стуле, нервно захлопывая крышку ноутбука, и смотрит на вошедшего Дерека округленными от шока глазами, - нам надо поговорить. А внутри пусто. Так пусто, что можно услышать эхо от биения собственного сердца. Так тихо, что не слышно мыслей. Порой, пустота внутри тоже лечит. — Ты все испортил, - говорит шепотом, потому что чувствует, как начинает заполняться пропасть. – Уходи. — Уже ушел один раз, - Дерек проходит в комнату, оглядывается по сторонам и останавливается в шаге от Стайлза, - и я, кажется, больше не уверен, что это было правильно. Хейл, как всегда, охуенно красив и даже его немногословие приятно ласкает уши. Стайлз скучал; как же он, блять, скучал по этим глазам, по скулам, но широким плечам и сильным рукам… Нет. Регрессия стремительно овладевает сердцем, а этого нельзя допустить. Пять недель убеждения, что ты не болен; пять недель личной терапии, наедине с собой. — Долго же ты соображал, - голос дрожит, хотя не должен. – Проваливай, Дерек, в свой гребаный Нью-Йорк, и знаешь что? – Стайлз открывает верхний ящик стола, встает и протягивает оборотню стикер. – Это тоже можешь забрать. «Для тебя так будет лучше», - написано на желтой бумажке. — Мне действительно лучше, - сухо, но эмоции не скрыть: обида, тоска, капля злости. – Видишь, как мне хорошо? Как мне прекрасно без тебя и без этих недоотношений? – кажется, подкатывает паническая атака, потому что слезы в глазах. – Мне за-е-бись. Четко по слогам проговаривает последнее слово, дабы поверить в него самому. — Стайлз… — Проваливай. — Стайлз, мы должны… — Проваливай нахуй, я сказал! – на крик прибегает даже отец и грозно смотрит на каждого по очереди. – Он уже уходит. Стилински усаживается обратно за компьютерный стул, поднимает крышку ноутбука и делает вид, что никого в этой комнате не существует. Его тоже не существует, кстати. Так, между делом говоря. Джон выводит Дерека из комнаты, провожает его до дверей и возвращается обратно в комнату к сыну. — Это я его прогнал, - тихо признается шериф, садится на край кровати и проводит ладонями по волосам. Стайлз оборачивается и внимательно смотрит в его покрытое морщинами лицо. – Увидел вас вместе возле кинотеатра однажды и пригрозил ему решеткой, если не уедет. — Пап? - неверующе. — Тебе семнадцать, Стайлз, а ему двадцать пять! – Джон на секунду теряет всю свою железную собранность. – Что я должен был делать? Ты мой единственный сын, я думал, что он развращает тебя. И до сих пор в этом уверен! — Я, кажется, по уши в него влюблен, - Стайлз прикрывает глаза, боясь наблюдать реакцию отца. – И я чуть не сдох, когда он уехал. — Знаю, но сути дела это не меняет, - снова выверенная неприступность в голосе. – Неудивительно, что он вернулся, но я запрещаю тебе, слышишь? Запрещаю отношения с ним. Это не обсуждается, и ваш недавний разговор всё только подтверждает. Ты понял меня? — Да, пап, конечно. Соглашается, потому что выхода нет. Джон встает и направляется к двери, резко останавливаясь, когда Стайлз спрашивает: — А что будет, если я тебя ослушаюсь? — Не заставляй меня ставить тебя перед выбором, сынок, - и скрывается в коридоре, заполняя дом напряженным молчанием. Стайлз не знает, о чем ему думать в этот момент: о том, что Дерек уехал не по своей воле, или о том, что отец ломает его жизнь. * Когда следующим утром Дерек ждет его на парковке возле школы, Стайлз этому совсем не удивлен. Он оглядывается по сторонам, выискивая кого-то взглядом, нервно облизывает губы и пытается разложить по полочкам свои ощущения: страх, предвкушение, желание и… твою мать, любовь. Вся терапия насмарку, всего лишь за одну ночь. Спускается по лестнице и останавливается, потому что машина Дерека стоит справа, а джип припаркован слева от него. Снова оглядывается по сторонам, убеждаясь, что нужного человека поблизости нет, и теребит лямку рюкзака, принимая, возможно, самое важное решение в своей жизни. Отец или Дерек? Семья или чувства? — Стайлз? – парень оборачивается на выкрик, встречаясь взглядом с Джоном Стилински. – Поехали домой. Один удар сердца. Второй. Третий. Несколько шагов в сторону, но вот только в какую? — Я пиздец как соскучился, - мягкая улыбка Дерека и нежный поцелуй. — Больше никогда не слушай моего отца…