Третий о тебе блокнот

Смотреть недостаточно. Джексон, не теряя драгоценные минуты, разглядывает вихрастый затылок, подмечает каждую мелочь и делает зарубки в памяти, словно в блокноте. Наверное, Стайлз проспал в школу, не успел причесаться и клетчатая рубашка застегнута неправильно по той же причине. Это важно. Каждая деталь. Потому что Джексон хочет быть чуточку ближе, хотя бы на бестелесном уровне, духовном. Но смотреть уже недостаточно. Внутри, орлиными когтями разрывает плоть хищное желание: обладать. Жаль, что невыполнимое. Опустив взгляд к тарелке с завтраком, который в местной столовке гордо именуется здоровой едой, Джексон задумчиво ковыряет вилкой брокколи. Его мир продуман и привычен до безобразия. Его слова заучены наизусть: как ответить, куда послать, даже степени хамства для разных людей кардинально отличны между собой. Джексон знает, какая маска должна быть надета сегодня, чтобы не уронить честь мудака. Это важно. Это защита. Проблемы, идущие глубоко из детства, которого не было. Джексон давно не ищет виноватых в своей судьбе, в написанной истории. Джексон просто смотрит. * Грубить недостаточно. – О, мой Бог, Уиттмор, да что с тобой не так?! – тыча пальцем в грудь Джексона, Стайлз брезгливо кривит губы. – Я же сказал, что свободен для подачи, а не для подножки. Обязательно быть таким придурком даже на поле? Обязательно. Это важно. Это прикосновение, пусть и мимолетное, неправильное. – Зато ты очень красиво падаешь, я просто наслаждаюсь, когда твоя рожа скребет по земле, – непринужденно отвечает Джексон и крутит в руках клюшку для лакросса. – Может, еще повторим? – Может, ты пойдешь нахрен, осел? – Стайлз отряхивает форму, испачканную в пыли и траве, а затем уходит в сторону раздевалки, прихрамывая на правую ногу. Кажется, Джексон слегка переборщил, не рассчитал силу. Господи, Джексон такой эгоист. Потому что он получает болезненный кайф от возможности смотреть в лицо Стайлза на расстоянии нескольких сантиметров. Ненавидит себя за причину, по которой это происходит, но ничего не может поделать с собой. Грубит и смотрит. Но этого недостаточно. Надо прекратить, надо научиться защите без грубостей, надо научиться выражать чувства без гнили в словах, надо-надо-надо. Не получается. Джексон отравлен своим же ядом, пропитан насквозь, и ничего с этим уже не поделаешь. Джексон просто любит по-своему. * Карета скорой помощи стоит возле дома семьи Стилински, когда Джексон проезжает мимо. Это важный ритуал. Иногда подмечать некоторые детали можно только хитростью. Джексон не преследует Стайлза – он просто смотрит. Разные понятия. Притормозив неподалеку, Джексон выходит из Порше и переходит через дорогу, чтобы разглядеть поближе. Насколько это возможно. Насколько позволят. Стайлз выходит из дома, быстро спускается по лестнице, а позади него, на больничной каталке, из парадных дверей вывозят его отца. Джон Стилински жив, но на его голове четко видны следы крови. Холодный пот выступает под рубашкой, а липкая паутина страха опутывает внутренности. Джексон боится. Джексон видит лицо Стайлза, и хочет послать нахрен все свои принципы. Нужно подойти, нужно спросить, всё ли в порядке именно с ним, нужно убедиться, нужно-нужно-нужно. Но выходит лишь выкрик: – Что произошло? Стайлз оборачивается, прищуривает коньячно-карие глаза, в которых плещется такой же страх. Вот только причины разные. – Иди, сынок, со мной всё будет в порядке, – слышится голос шерифа. – Уверен, завтра меня уже выпишут. Стайлз обращает свой взор на отца, бережно сжимая его ладонь, и нехотя убирает руку, когда медики погружают каталку в кабину. Джексон ждет. Молчит. Это даже непривычно. – Упал с лестницы, – говорит Стайлз, подходя к Джексону, как только они остаются одни. – Голову разбил, но врачи говорят, что обойдется. – Ты испугался? – Джексон крепко сжимает кулаки, спрятанные в карманы кожаной куртки. Стайлз замирает. – Я имел в виду, в норме ли ты сейчас? Страшно было, наверное... – Джексон сам не понимает, что несет. Желание обнять переступает черту, превышает допустимый предел. Это больно. – Да, было страшно, – кивает Стайлз, не отводя взгляд, словно пытается расковырять дыру прямо насквозь. – Отец – единственный, кто у меня остался. Стайлз отворачивается, явно испытывая неловкость. То ли из-за откровений, то ли из-за присутствия Джексона. Вот бы сейчас сказать, что неловкость взаимна. – Ладно, увидимся в школе, – Стайлз, пожав плечами, делает несколько шагов назад. – На чай звать не буду, думаю, что ты питаешься исключительно свежей кровью. – Очень смешно, – Джексон закатывает глаза. – Если хочешь знать, я не настолько мудак, как все привыкли считать. Он сдохнуть готов от стыда. Это чувство для него ново. – Если хочешь знать, я мудаком тебя не считаю. Улыбнувшись, Стайлз уходит домой. Джексон и рад бы остаться здесь: смотреть, ощущать себя ближе, но выбора ему не предоставлено. В этой жизни у Джексона вообще с выбором одна большая проблема. Родители дали толчок, а все остальные дружно подпинывают сзади. Наверное, поэтому Джексон такой. Порше тихо урчит незаглушенным мотором, когда он вновь усаживается в водительское кресло. Стиснув руль, крепко, почти до бела сжимая пальцы, Джексон прикрывает глаза и медленно выдыхает. Внутри что-то жжется, мешает вновь открыть глаза. Есть уверенность, что Стайлз его видит – именно сейчас, в эту самую минуту, – и страх еще пуще обволакивает собой. Зато, вместе со страхом приходит понимание. Быть врагом уже недостаточно. И это тоже важно.