Третий о тебе блокнот

Стайлз, наверное, совсем поехал крышей. А как еще назвать состояние, когда хочется протянуть руку и зарыться пальцами в идеально уложенные волосы? Растрепать их, сломать этот образ, продуманный до мелочей. Сломать Джексона Уиттмора, вытащив его из зоны комфорта. Стайлз, наверное, одержим. Иначе, зачем ему прикрывать глаза и блаженно втягивать носом аромат дорогого парфюма? Он ведь стоит в очереди кафетерия, прямо позади Джексона, и думает вовсе не о еде, хотя должен бы. В огромной толпе куда-то спешащих учеников, Стайлз замечает взглядом только Джексона. В громких разговорах, где-то среди узких школьных коридоров, Стайлз улавливает только один голос, и он тоже принадлежит Джексону. На поле для лакросса, среди всей команды, Стайлз видит только номер "тридцать семь". Несомненно, Стайлз одержим. Запутан каким-то бесом в узких, смертельно опасных тропах, и теперь не в состоянии выбраться оттуда. Или не хочет. Наверное, Стайлз просто видит родственную душу, которая, как и он, одинока. "Пора уже становиться Бэтменом не только на словах", – мелькает в мыслях. И правда, пора заканчивать с этим идиотизмом и спасать самого себя. Отчего? Да черт бы его знал. Наверное, Стайлз еще и Бэтмен хреновый. * Пальцы дрожат, когда Стайлз дописывает последнее слово на клочке бумажки. В классе тишина, идет тест по алгебре, но в голове у Стайлза вовсе не уравнения. Там снова Джексон, будь он неладен, Господи, ну сколько можно? Сложив бумажку несколько раз, Стайлз оборачивается и шепотом просит Скотта передать записку на парту позади него. Естественно, там сидит Джексон. – Что в этой записке? – спрашивает Скотт, удивленно округляя глаза. – Ты вроде Уиттмора можешь лично послать, а не писать это на листочке. – Просто передай, пожалуйста, – умоляюще говорит Стайлз, кивая на Джексона, – и не задавай лишних вопросов. – Это странно, – прищуриваясь, Скотт всё-таки передает записку. На лице Джексона в этот момент не меньше удивления, чем на лице Скотта. Стайлз одним поступком перечеркивает всё, что было раньше, и с дрожащими коленями переступает черту. Там пустота и неизвестность. Там есть лишь одно предложение: "Как насчет пиццы в этот уикенд?" – Стайлз, – слышится за спиной голос Скотта, – это тебе. Не прошло и минуты, а ответная записка уже скомкана в ладони его лучшего друга. Стайлз боится смотреть на Джексона, потому что рухнет в обморок, если в ближайшее время пересечется с ним взглядом. Не зря же речь шла о предстоящем уикенде, до которого еще целых три дня. Семьдесят два часа на осознание, смирение, принятие. Забрав из рук Скотта записку, Стайлз разворачивает её, не выжидая, словно рывком сдирая пластырь с пораненного места. Чем быстрее прочитает ответ, тем быстрее всё это закончится. "Нет" – написано синими чернилами на изломанной бумаге. "Нет", – повторяет внутренний голос. Семьдесят два часа на осознание, смирение, принятие. * В первый день Стайлз действительно осознает: Джексон открытым текстом послал его нахрен. Но какой смысл удивляться? Это же Джексон. Усмехнувшись самому себе, Стайлз закидывает рюкзак на плечо и выходит из класса, где только что проходил урок биологии. Джексон на него практически не смотрит или, быть может, Стайлз просто не замечает его взгляды, ведь тоже старается скрыться в тени школьного коридора. Старается убежать на парковку, сразу же после окончания занятий, и ударить кулаком о руль: легонько, не привлекая внимания. Осознание дается нелегко. Это нормально. Но осознать нужно: не каждая одержимость хочет быть таковой. Джексон, например, не хочет. * На второй день приходит смирение. Да, это быстрый процесс, поскольку надежды не вьются у ног. Стайлз не будет спрашивать дважды, нет никакого смысла. Он вообще начинает сожалеть, что решил сделать первый шаг. Мог спокойно наблюдать со стороны, страдать от своей одержимости, дальше ехать крышей. Тихо. Не впутывая в это Джексона, как сделал вчера. Дай Бог, чтобы записка уже была забыта. Стайлз, если бы умел, то помолился о похуизме Уиттмора, который сейчас так необходим. Как спасение. Стайлз, наверное, никогда не спасется. Хреновый из него Бэтмен, но попробовать стоит. – Давай порубимся в Текен на выходных? – предлагает Скотт, не зная, что еще недавно на этот уикенд у Стайлза были планы. – Я притащу попкорн. – Давай, – сухо отвечает Стайлз, придерживая для него входную дверь; они выходят на парковку, мечтая уже, наконец, добраться домой после длинного учебного дня. – С меня кола и пицца. Гулять так гулять. Стайлз улыбается, похлопывает Скотта по плечу и уходит к своему джипу. Боковым зрением замечает припаркованный неподалеку Порше, но сдерживает себя и не оборачивается. Не хочет. От одержимости надо избавляться собственными силами. Смириться. Улыбнуться и пойти дальше. * На третий день приходит принятие. Так тому и быть, если иного не дано. Мама учила Стайлза, что чужое решение надо уважать, а не ставить превыше своего. В этом и кроется принятие: чужой точки зрения, чужих поступков, даже чужой манеры заваривать чай. Стайлз, собираясь утром в школу, попрощался с отцом и понял, что мама была права. Так легче, когда не переживаешь отказ, а принимаешь чье-то решение, как свое собственное. Не так больно. Хотя, приятного тоже мало, но Стайлз уже осознал, уже смирился, осталось дело за малым и, кажется, у него получается. Джексон для него одержимость уже давно, и раньше Стайлз спокойно с этим жил. Проживет и сейчас. Даже с отказом. Просто сделает вид, что ничего не было, что так он оградит себя от неминуемых проблем, ведь Джексон – тот еще мудила. Почему Стайлз вообще на него запал? Когда его привычная система ценностей полетела к черту? В мужском туалете, кроме Стайлза, больше никого. Вытирая руки бумажным полотенцем, он молча смотрит на себя в зеркало и решает покончить с этой херней раз и навсегда. Принять. В конце концов, Джексон не единственный парень в этом городе, да и девушки Стайлза всё еще привлекают. Принятие, оказывается, может быть весьма приятным. А некоторые встречи – вовремя. Выйдя из уборной, Стайлз замечает Джексона, сидящего на полу в школьном коридоре. Он опирается спиной на свой шкафчик и, наверное, ждет Денни из раздевалки. Джексон часто так сидит, когда устает после тренировки по лакроссу, так что Стайлз не удивлен. Наоборот, Стайлз очень даже рад его встретить, посмотреть ему в глаза первый раз за несколько дней. Джексон тоже смотрит: внимательно, не отрывая взгляда. Стайлз подходит к нему и усаживается рядом, всё это время держа зрительный контакт. Ему спокойно. Не пусто, тепло, уютно. Наверное, в этом виноват Джексон, а Стайлз всё еще одержим. – Насчет той записки... слушай, – начинает Стайлз немного смущенно, – ты просто забей, ладно? Я вроде как пытался подружиться, но, видимо, не вышло. – Ладно, – Джексон кивает и отводит в сторону взгляд. – И меня совершенно не интересует, конечно же, почему ты мне отказал, – Стайлз, как и всегда, саркастично улыбается и перебирает пальцы на руках, всё еще смущаясь. – Нет, я, конечно, могу предположить. У меня просто куча предположений, и одно лучше другого, но услышать твое личное мнение мне вообще неинтересно. Я уже смирился с тем, что ты, как последний кретин, меня послал. – Это всё неважно, на такой ответ была своя причина, – поднявшись на ноги, Джексон смотрит на Стайлза сверху вниз. Его руки спрятаны в карманы джинсов, но даже так заметно, что ладони сжаты в кулаки. – Я, вообще-то, сам собирался тебя позвать. Стайлз мог бы сказать, что причина ему тоже неинтересна, но молчит. Просто смотрит и шлет в жопу осознание, смирение и принятие. Три дня насмарку, вот же блядь! – Не понял, что ты... – Какую пиццу ты любишь? – перебивает Джексон, закатывая глаза. – С ананасами и двойным сыром, – словно в бреду отвечает Стайлз, так и сидя на заднице возле его шкафчика. – Отлично, терпеть не могу ананасы, но заберу тебя завтра в шесть. Идет? – Джексон воровато оглядывается по сторонам, видимо, боясь быть услышанным. Но Стайлза это вообще не волнует. Он переживает о другом: как сказать Скотту, что хрен ему, а не видеоигры в этот уикенд? И кивает в ответ.