Жестяные птицы

Телефон звонил, звонил и звонил. Эйдан вслепую шевельнул рукой, пытаясь его нащупать, и застонал: распухшие пальцы не гнулись и адски болели. Проклятье… Надо как-то… Левой. Он с трудом повернулся и наконец ткнул пальцем в экран. — Шеф! — Звонкий голос Милли вонзился в мозг зазубренной иглой. — Мы вас потеряли! Вы где там, у вас все нормально? — Конечно, — попытался сказать Эйдан, но голоса не было. Он закашлялся, постучал себя кулаком в грудь и тут же об этом пожалел. Господи боже, как он сегодня будет жить? Он не способен шевелиться… И говорить! — Шеф? — озадачилась Милли. — Все нормально? — Слушай, — просипел он. — Я, кажется, заболел… Проклятье… — Ого! Это очень вовремя! Давайте я попрошу кого-то из врачей к вам зайти? Мне приехать? — Нет, погоди… — Эйдан потер лоб, мучительно соображая. У него в подвале Фриас. Он сам поговорит с ним, только сам, Лукас такого подарка не дождется. И Милли он Фриаса тоже не отдаст, какой от нее толк. Сначала он сам все поймет. Эйдан откинулся на подушки. — Давай врача. Старого Мортисона. Я перезвоню. Ты… поговори с Эскудеро насчет Фриаса, сама поговори. А Лукас пусть… — Лукас уехал на Восточное, там авария. — Вот и… пусть. Я позвоню. — Выздоравливайте, шеф! Ой, слушайте, сегодня же похороны Гудситта! Эйдан закрыл глаза. — Во сколько? — В два. Но прощание начали в девять, там уже... — Я буду. — Эйдан нажал отбой и осторожно вздохнул. В груди болело. Болело вообще все. Шипя, матерясь и морщась, он слез с кровати, добрался до ванной и встал перед зеркалом, мрачно оглядывая синяки и ссадины. Что ж, физиономия цела, это уже хорошо, иначе черт его знает, как бы он объяснял, откуда они взялись. Пришлось бы что-то придумывать, раз про Шона он пока никому говорить не хочет. Да и кому говорить? Милли? Или этому уэстонскому оленю? Ну уж нет, слишком много в этой истории странного, сначала он должен сам понять, что тут происходит. Взять, например, надпись «Убийца»: одно дело, если это попытка повесить на него чье-то преступление или идиотский розыгрыш. А если все-таки нет? Что, если это привет из прошлого? Да, ему казалось, что никто не может знать. Но в таких вещах никогда нельзя быть уверенным. Нога распухла, ходить получалось с трудом. Эйдан уперся одной рукой в стену за унитазом, чтобы хоть на время разгрузить травмированную конечность. Тут-то его и догнала мысль о том, что увидит доктор Мортисон в его гостиной, когда явится проведать больного. Черт, черт! Кое-как завершив дела в ванной, Эйдан потащился к кровати, где оставил телефон, дозвонился до Милли и как мог убедительней прошептал, что с утра переоценил серьезность ситуации, ничего страшного, он вполне способен съездить к врачу. Да, болит горло, только и всего. Ничего особенного, он не лежачий больной и сам заедет к Мортисону. Вот так, вопрос решен. Но что, если Милли все же явится? Эйдан сунул пистолет за пояс и поковылял в гараж. У него появилась идея. Через каких-то полчаса гостиная преобразилась. Эйдан пришпилил полиэтиленовую пленку, оставшуюся после ремонта, к потолочной балке, отсекая этой импровизированной шторой гостиную от кухни и взглядов посторонних. На входе поставил ведра, накидал тряпок поверх бурого пятна, бросил на пол пару инструментов, а на потолок приколотил лист пластика. Легенда — у него протекла труба, пришлось срочно затеять ремонт. Поначалу малейшее движение причиняло такую боль, что хотелось бросить все, лечь и умереть. Но постепенно опухшие, затекшие части тела разогрелись, Эйдан повеселел и теперь смотрел на итог своей работы не без удовольствия. Немного времени выиграет и от случайностей подстрахуется, разве он не молодец, что такое придумал? Вот теперь можно было заняться Шоном. И надеяться, что тот не зассал и не облевал диван, все-таки головой он хорошо приложился, а Эйдан был совсем никакой и не догадался ему хотя бы бутылку оставить для туалетных нужд. Впрочем, совесть его не мучила. Было бы кого жалеть. Приступим! Эйдан отпер дверь в подвал, быстро подошел к дивану и остановился. Шон сидел к нему боком, пристегнутая рука не позволяла ему повернуться, смотрел внимательно, но не отшатнулся и никакого защитного движения не сделал. Надо же. Эйдан помолчал, разглядывая своего мучителя. Скорее всего, моложе тридцати, если вычесть щетину и изможденный вид. Лицо и руки грязные, серая униформа вся перемазана и порвана, в дыре на колене видно большую, уже побуревшую ссадину. Обувь в таком состоянии, что не очень понятно, какой она была. На обоих запястьях следы, которые трудно с чем-то спутать: руки были связаны веревкой, либо сильно, либо долго. Проклятье, пока что Шон создавал новые вопросы, а не отвечал на существующие. Почему он в форменной одежде? Где куртка, ведь на дворе октябрь? Где какие-то личные вещи, сумка, рюкзак? Кто его связывал? Да, и где пакет фасоли? А, вот он, под диваном валяется пустой. То есть Шон уже немного подкрепился. Эйдан переложил пистолет в руку, дернул наручники по трубе вперед, заставляя пленника согнуться, и отстегнул. Показал кивком головы — на выход. Шон тяжело поднялся. Эйдан вспомнил, каково ему самому было спросонья, и не смог отказать себе в злорадстве. Этот ещё и повернуться толком не мог, наверняка о-о-очень неприятно. Впрочем, Шон молчал, только дышал тяжело и неровно. Эйдан жестом показал на выход и пошел за пленником следом, не расслабляясь ни на секунду. Может, Фриасу сейчас и не сладко, но попытаться напасть он все равно способен. Эйдан указал на туалет, Шон кивнул, вошел и замер. Эйдан запоздало сообразил, что после его вчерашнего приступа паники там наверняка погром. Ну, не в положении некоторых привередничать! — Помыться можно? — спросил Шон. Эйдан покачал головой, отказывая. Мало ли что он хочет смыть. Или задумал что-то. Нет, сначала нужно разобраться. Ногой придержав дверь, Эйдан кивнул на унитаз, в котором плавали клочья желтой бумаги и зубная щетка, дождался, пока Шон облегчится, разрешил вымыть руки. А вот теперь можно было надеть на него наручники. Обратно возвращались спокойней. Кажется, Шон был удивлен, что его ведут в подвал, а не в гараж или на улицу, он крутил головой, осматриваясь, но молчал, только попросил пристегнуть за другую руку. Наручники на израненных запястьях наверняка доставляли много проблем, но Эйдан напомнил себе, что этот человек сделал и что, возможно, планировал, и щелкнул замком. Покончив с этим, похромал на кухню за бутылкой воды и парой кусков хлеба с ветчиной. Хоть пленник и мудак, а кормить его надо, такой бугай на зеленой фасоли ноги протянет. Сам Эйдан решил ограничиться кофе, на первое время хватит, а потом он спокойно позавтракает в «Синем гусе». Нет, не потому, что поедет к доктору, об этом речи быть не может, доктор наверняка захочет его осмотреть, и свежие синяки не останутся незамеченными. Но сегодня должны быть готовы результаты криминалистических экспертиз. Вдруг случится чудо и в них найдется что-то полезное? Хоть что-то? Шон спокойно взял свой завтрак, сказал спасибо. Он не выглядел ни подавленным, ни испуганным, и Эйдана это несколько озадачило. Может, психически нездоров? Или не хочет его радовать своим жалким положением? Он подирижировал рукой, мол, валяй, рассказывай, но Шон только головой качнул. — Нет, — сказал он и откусил от бутерброда большой кусок. Эйдану пришлось подождать, пока он прожует и продолжит: — Здесь я говорить не буду. Ты должен допрашивать меня в участке, а не в своем подвале. Эйдан подождал немного, прихлебывая кофе, но Шон был безмятежен. Он с аппетитом доел завтрак, запил водой, бутылку поставил на диван и сидел теперь, всем своим видом показывая, что ничего больше делать не намерен. Эйдан представил себе, как он засипит, пытаясь быть суровым, и как комично это будет выглядеть. Черта с два он станет веселить этого придурка! Не хочет говорить? Ничего, пусть посидит до вечера! Эйдан поднялся с табуретки, отодвинул ее к стене, чтобы Шон не дотянулся, и неспешно вышел. Будто это первый парень, который строит из себя крутого! Эйдан повидал их столько, что со счету сбился. Это всегда вопрос времени, только времени. А ему, Эйдану, спешить некуда. Никто теперь не будет трепать ему нервы, и он может спокойно заниматься расследованием ограбления. Подозревал ли он Шона в этом преступлении? Скорее, нет. Но у него были к Шону другие вопросы, да и вообще сбрасывать со счетов его пока было рано, больно уж странный тип. Нет, ну зачем ему это все было нужно?!

***

Дорога к машине Эйдана здорово измучила: втиснутая в ботинок распухшая и забинтованная нога болела сильнее, и каждый камушек, каждая веточка, попавшая под подошву, простреливали аж до колена. Прошагай так полмили! Но прошагал, куда деваться. Рухнул на сиденье и какое-то время приходил в себя, тупо таращась в лобовое стекло. Мир вокруг уже не помнил о вчерашнем ненастье — листва просвечивала на солнце зеленью, небо синело во всю ширь, по стволам сновали, играя, белки. Когда в чей-то день рождения выглядывало солнце, мать Эйдана говорила, что Господь этого человека любит. А если распогодилось в день похорон, тогда как? Не спросил… Эйдан посмотрел на часы и решил, что сначала завтрак, потом он поработает в участке, а в час дня надо будет вернуться домой и переодеться к похоронам. Эйдан предпочитал видеть перспективу хотя бы на полдня вперед. Сонный Рэдинг когда-то тем его и купил — здесь можно было строить планы и им следовать. Но не в этот день. Разумеется, его заметили, стоило подъехать к «Синему гусю»: сначала Лорен подбежала спросить, как теперь держать с ним связь, потом Милли приветственно замахала в окно, после чего перешла на бурную жестикуляцию, из которой Эйдан мало понял, но заподозрил, что она означает: «Мы с Лукасом тебя здесь ждем». Диспетчеру Эйдан написал на листке блокнота «СМС», Милли кивнул и зашел в кафе. Голодным он работать не будет. За его любимым столиком сидел шериф Пайнс — прямой и жесткий. В косом свете осеннего утра казалось, что морщины на его загорелом лице прорисовали карандашом. Форма отутюжена до графичной остроты складок, черная лента на шляпе — шериф приехал на похороны друга. Пайнс кивнул сдержанно, но дружелюбно — похоже, не просто так он тут оказался, он сознательно поджидал Эйдана именно здесь. Эйдан выложил на стол блокнот и написал: «Простите, у меня пропал голос». Шериф Пайнс кивнул, но Эйдан успел заметить взгляд, брошенный на костяшки его пальцев. Старого лиса не провести. Эйдан не стал ничего объяснять, только губы скривил, мол, невелико событие. Подошла миссис Хайтл, Эйдан показал ей страничку из блокнота и ниже написал, что хотел бы на завтрак. — Знал я одного парня, — задумчиво произнес Пайнс. — Сорвал голос, а он так и не вернулся. Вот ведь история. Всю оставшуюся жизнь сипел. Ел, правда, поменьше твоего, может, в этом была его ошибка? Эйдан улыбнулся и написал: «Сегодня должны быть результаты экспертиз». — Я привез, отдал твоим. Толку от них ровно столько, сколько мы ожидали. Ни-че-го. Ну что там, отпечатков куча, большинство принадлежит работникам, остальные не опознаны, наверняка местных. База ничего не дала. Это было бы слишком просто, а? Только в этом деле ничего не просто… Этого парня, чьи отпечатки прислала Милли, тоже ловить не на чем, в банке он не отметился, что ровно ничего не значит, конечно, но он вообще нигде не отметился. Впрочем, с гранатой есть кое-что. — Пайнс приветственно махнул кому-то за окном. — Она самодельная, использовали CS, но аккуратно, концентрация намного слабее, чем в М7, и гексахлорэтан, которого было больше, чем в М8, но меньше, чем в М308. Если кратко, газа мало, дыма много. С реагентом там ещё что-то интересное, он многоступенчатый, только я не химик, не врубился. Но ты понимаешь? Он не хотел жертв. И очень хорошо подготовился. «На Фриаса намекаешь?» — Эта мысль первой приходит в голову. Хотя Красный Хью тоже служил, да и не он один, но к Фриасу ведет слишком много дорог. «В том-то и дело». Миссис Хайтл принесла заказанный завтрак и креманку с медом. — Сначала подержите мед во рту, — добродушно посоветовала она, придвигая креманку Эйдану, — подольше, чтоб в горло прошло, смазало там все. Это хорошо помогает, я всех детей так лечила. Эйдан благодарно улыбнулся. Мед он терпеть не мог, но это было мило. — Лукас сказал мне, что эта версия тебе не нравится, — продолжил Пайнс, когда миссис Хайтл отошла. — Согласен, все как на блюдечке… Но ведь больше никого нет? А? Есть хоть кто-то ещё? Эйдан развел руками. — Вот видишь. Дело дрянь, это сразу было понятно… Но с тебя спросят, а ты кто? Ты все ещё новенький. Вот тебе бы раскрыть это дело, тогда должность точно твоя. Эйдан сунул в рот ложку меда, поморщился и отвернулся к окну. Вот так о нем думают? Что он приехал за должностью? Ну что ж, пускай. Он написал: «Я не стану хватать первого попавшегося ради жестяной звезды». — А кто просит вешать ограбление на кого попало? Никому не нужно дело, которое развалится в суде. Но ты пойми, люди на тебя надеются. Ты ведь не клуша Милли и не старина Гудситт, который всю жизнь тут брюхо отращивал. Ты из Чикаго, из убойного отдела, ты настоящий коп. Это же другой уровень, а? «Как ты сказал, убойный отдел?» — Ну, убийств на моей памяти тут не было, за что я Господу благодарен. Всякое случалось, но чтобы умышленно убить… Я тебе признаюсь, из этого пистолета последний раз я стрелял десять лет назад в бешеную лисицу, которая забежала в город. Эйдан припомнил историю Элизабет Пенн, но смолчал. В затянувшейся тишине Пайнс решил сменить тему: — Как вы с Лукасом, поладили? — Он взглядом указал на опухшие и ссаженые костяшки Эйдана. — Говнистый, а? Не человек, а камушек в ботинке. Но не глупый, не глупый. С ним если сработаться… В допросах хорош. В общем, насовсем не отдам! Но денька три ещё, наверное, пусть побудет, а? Эйдан кивнул и приступил к завтраку. Он жевал подостывшую яичницу и думал, что идея с блокнотом чертовски хороша. Может, стоит подольше делать вид, что голос не вернулся?

***

По крайней мере похороны не принесли сюрпризов. Хотя на них присутствовал весь город, неразберихи и суеты не было, все шло размеренно, чинно, и Гудситт улыбался с огромного портрета, пока его родственники, друзья и сослуживцы произносили прощальные речи. Эйдан, шепотом извинившись, отмолчался за плечом Милли, которая выступила от всего офиса шерифа, а новый его глава пока размышлял, как бы он выкручивался, не потеряй голос, он ведь ничего не подготовил. Да и что говорить? Старина Гудситт был хорошим парнем, но как шериф и представитель власти ничего внятного из себя не представлял: он не вмешивался в финансовые вопросы, не упускал случая снять с себя ответственность и охотно шел на уступки сити-менеджеру Джеколсону и Маргарет Пенн, чем вполне устраивал городской совет. А при первом же серьезном происшествии в городе он просто взял и умер! Теперь Эйдану нужно было подхватить, так сказать, упавшее знамя, но он не чувствовал к тому ни готовности, ни желания. Четыре года назад он сознательно выбрал тихую жизнь в тихом городе, он не за тем перебрался в Рэдинг, чтобы стать крупной рыбой в маленьком пруду, как некоторые могли подумать. Кроме того, Эйдан понимал, что городской совет попытается загнать его ровно в те же рамки, что и Гудситта: суди бейсбольные матчи по воскресеньям, патрулируй дороги и не лезь к важным дядям и тетям. Да только он не старина Мэтт, у него не было ни малейшего желания служить при совете добродушным псом. Да и к бейсболу он равнодушен. Если власти не избежать, пускай она хотя будет реальной, так? Например, какого черта в офисе шерифа стоит всего один допотопный комп? Да, Гудситт к «этим штучкам» в силу возраста относился настороженно и печатал, шевеля губами и нацепив очки на нос, только в том случае, если не удавалось спихнуть эту неприятную работу на кого-то другого. Но Эйдан и Милли другое дело. И почему в офисе шерифа решено оставить всего два человека? Кто решил, что этого достаточно? Почему у города нет денег на светофор около супермаркета, но есть на новую дорогу к приозерному кемпингу Пеннов? Эйдан знал, что не станет молчать, а значит, с советом у него будут проблемы. И черт побери, раскрытие дела действительно стало бы для него лучшим козырем, потому что без него Эйдану опереться просто не на что, руки у него пусты. Он всего лишь молчаливый мужик, который непонятно зачем приехал в Рэдинг из большого города, от которого сбежала жена и который почти ни с кем не общается — только сейчас, когда случилось нечто из ряда вон, он ходит и узнает имена жителей! Впервые за все время с многими из них говорит. Ну, теперь уже и этого не делает… Вот, даже на похоронах своего бывшего шефа отмолчался. Допустим, протянет он шерифом до выборов, а без поддержки совета кто его выберет? И зачем тогда это все? Чтобы ко всем его «не» добавилось ещё и нераскрытое дело об ограблении? Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, Эйдан решил рассмотреть семейство Пенн, из которого он знал только Маргарет: тонкогубое и тонкобровое лицо полускрыто вуалью, изящная поза, дорогой жакет и узкая юбка. Фредерик Пенн, грузный, вялый, с недовольным выражением лица, был стиснут, как рамой, строгим жестким костюмом. Казалось, расстегни пуговицы — и содержимое брюзгливо растечется. Элизабет выглядела не совсем так, как Эйдан себе ее представлял, — несомненно, красивая, но того типа, который невозможно описать, настолько стандартной была эта красота. Такие девушки улыбаются на буклетах колледжей и встречают посетителей в дорогих ресторанах, они украшают собой автомобильные салоны и рекламные плакаты. Замени одну другой — никто не заметит. Те же ровные зубы, точеный носик, голубые глаза, рост и вес под копирку. Эйдан вспомнил, как Милли называла Филиппа куклой Кеном, и усмехнулся. Оказывается, Барби здесь тоже имеется! В этой идеальной, демонстрирующей благополучие и достоинство семье только Дуглас казался чужим. Его привезли в кресле, видимо чтобы он меньше бросался в глаза, но и в нем он не мог сидеть прямо и высоко держать подбородок, его заметно клонило вбок, и неловко согнутая левая рука то и дело соскальзывала с подлокотника. Черный костюм, если и был дорогим, не имел никакого вида, одна нога подворачивалась, но при всем этом от Дугласа не хотелось смущенно отводить глаза — его лицо их скорее притягивало. Он с живым интересом слушал выступающих, и скривленные пухлые губы создавали впечатление, будто он усмехается, но не зло — весело. Модная оправа очков, отличная стрижка, курносый нос. Черт побери, мальчишка был обаятелен. Хотя почему мальчишка, поймал себя Эйдан, он ведь старше Элизабет. Это непосредственность, худоба и маленький рост делают его похожим на ребенка. Эйдан вместе со всеми выслушал речи представителей округа, песню городской бейсбольной команды, написанную в честь Гудситта, и проникновенную проповедь отца Марка. Все это было трогательно, но тягостно, многие шмыгали носами, а у Эйдана першило в горле, он то и дело прокашливался — даже в такой день он шагал с этим городом не в ногу. Он ждал Бесс, надеялся, что она как-то выбьется из общего благопристойно-скорбного тона, но в церкви она не появилась. Только когда Эйдан увидел, что и на кладбище Бесс стоит поодаль, однако жена Гудситта все равно на нее косится, до него дошло, что на его глазах разыгрывается финал очень давней истории. Нетрудно было догадаться какой. Эйдан планировал прямо с похорон отправиться в свой офис: в сени кладбищенских дерев у него наконец появилась возможность спокойно подумать вот о чем — странным в этом деле был ущерб банка. Бога ради, это крошечный городок, откуда здесь полмиллиона для инкассации? Сразу было ясно, что похищены не только наличные, потому что такое их количество просто не вместилось бы в одну сумку. В первый день кто-то пытался получить эту информацию, но руководство банка сразу прикрылось тайной вкладов и раскрывать подробности отказалось. А меж тем, это ниточка, и ее нужно было ухватить. Что, если украденные ценности были уникальными, какие-нибудь редкие монеты или марки? Их можно отследить, узнать, разыскать экспертов… Сил Рэдинга на такое расследование не хватит, насчет этого Эйдан не обольщался, но по такому поводу можно было бы привлечь силы штата. Второй вопрос — кто мог знать о том, что инкассация повезет груз большей ценности, чем обычно? Понятно, что страховая компания тоже ведет расследование, но у этих ребят свои интересы, на их помощь не стоило слишком уж рассчитывать, да и опыта у Эйдана в общении с ними не было. Может, существовали какие-то особые подходы к страховой, но такие вещи не нагуглишь и в полицейской базе не найдешь. В любом случае, нужно будет плотнее заняться управляющим. Если разобраться, возможностей для организации ограбления у него было побольше, чем у Фриаса. Конечно, сейчас он выглядит пострадавшим, банк его уволил, но четверть миллиона — неплохая компенсация за потерю работы. А ещё у него должен был быть сообщник, и если он местный, то можно попробовать заставить его задергаться. Если же он приезжий, то стоит заняться камерами с шоссе. Работы полно, кто бы ее делал… Эйдан мысленно распланировал, чем он займется после похорон, аккуратный список из четырех пунктов и трех подпунктов. Но и этим планам не суждено было сбыться: семья Гудситт пригласила его на поминки. Такой поворот событий Эйдан в плане не учел, он ведь не член семьи, не близкий друг… Он начисто забыл про свою шерифскую должность. Отказаться было невозможно, и он потратил ещё полтора часа на тарталетки и белое вино.

***

На руководство банка Эйдан решил наступать по двум фронтам: через судью Саттиф и через правление города, которое ранее пошло банку навстречу, притушив освещение ограбления в СМИ, и теперь имело право потребовать ответной услуги в виде информации, которая облегчила бы расследование. На это ушел остаток дня, и результата Эйдан смог добиться — в кабинете судьи у него состоялась встреча с представителем службы безопасности страховой компании. Только вот результат этой встречи, несмотря на обилие информации, оказался нулевым. Украдены были ценные бумаги, облигации на предъявителя, кому именно они принадлежали, банк раскрывать не имел права. Как выяснили детективы страховой компании, облигации были обналичены на следующий же день в Линноксе неким бездомным. По его словам, неизвестные предложили ему за услугу двести баксов, он не стал отказываться. Бродяга описал этих неизвестных так: двое мужчин лет двадцати пяти — тридцати, белые, высокие, у одного темные волосы и глаза, бритые виски, у второго волосы русые, коротко стрижены, глаза голубые, тонкий нос, на правой руке круглый шрамик. При этих словах детектива Эйдан невольно посмотрел на свою руку: он в детстве напоролся на гвоздь и отметина между большим и указательным пальцем осталась заметная. Свидетель указал на него. И на Фриаса. Детектив понимающе кивнул: — Грубо сработано. Мне ничего не стоило проверить, где вы находились в это время. Второй, как я понимаю, похож на охранника банка Шона Фриаса, его местонахождение неизвестно, но я не вижу оснований верить одной части сообщения, если вторая откровенная ложь. Бродяге приплатили за дезу, вот что я думаю. Эйдан кивнул и поблагодарил участников встречи за помощь. Когда вечером они собрались с Милли и Лукасом для обсуждения итогов, дело кончилось спором по поводу истории с обналичкой — грубая подстава, насмешка или хитрость? Лукас напирал на последнее, и нельзя было не признать, что резон в его словах был. Соврать об одном, чтобы никто не поверил в правду о другом, — это отличный ход. Милли горячилась и доказывала, что Фриас из простой семьи, он облигаций в глаза не видел и ничего в них не смыслит, по словам управляющего банком, никто из охранников не мог знать о том, что именно будет инкассировано, это не их уровень доступа. На что Лукас, конечно же, ответил, что Фриас с управляющим подельники и нечего мудрить, всей хитрости тут на четвертак, а Милли всплескивала пухлыми руками и закатывала глаза: девица Уайт прыгнула сегодня в проходящую фуру и неизвестно куда умотала, не заняться ли Лукасу поисками? Эйдан знал, где находится Фриас. А ещё он помнил о следах от веревки. Поэтому он не стал защищать Шона и вообще в спор не вмешивался, пользуясь вполне уважительной причиной для молчания. Он выслушал обоих, поручил Лукасу сделать упор на разработку управляющего, раз уж местонахождение Фриаса неизвестно, а надувшуюся Милли похвалил за ценную информацию и обещал заняться фурой. Из Эскудеро пока так и не удалось выжать ничего, кроме пьяных слез, в букмекерской конторе работала новая девица, о долгах и крупных проигрышах Эскудеро она ничего не знала, эта линия заглохла, зато от миссис Фоли поступило заявление о краже со взломом, и его тоже нельзя было оставить без внимания, вдруг обнаружится связь. Милли было чем заняться. Сам же Эйдан сослался на нездоровье и взял на себя все камеры от Рэдинга до Линнокса и Западное шоссе на двадцать миль в обе стороны. На полдороге домой Эйдан вспомнил про Шона, притормозил и постоял, размышляя. Может, какие-то пластыри или что там… Да черт побери, было бы о чем думать, ему и самому нужны лекарства! Эйдан развернулся и подъехал к аптеке Барнса. К его облегчению, толстячка, которого он теперь крепко недолюбливал, на рабочем месте не оказалось, а унылого вида девица без единого слова продала ему пластыри, мази и антисептик. Чтобы не мучить и без того больную ногу, Эйдан подъехал к самому крыльцу своего дома, захватил с сиденья бумажный аптечный пакет и поднялся по ступеням. Закрыв дверь, Эйдан сразу прошел в кухню, к холодильнику. Проклятое горло постоянно першило, очень хотелось пить. Ополовинив бутылочку воды, Эйдан сообразил, что холодное пить с осипшим горлом не стоило, но раз уж все равно начал... — Я без оружия, — тихо произнес голос за спиной. Эйдан крутанулся, торопливо выхватывая пистолет, бутылка грохнулась на пол, брызги полетели в стороны. Шон сидел совершенно спокойно, ноги вытянуты, расслабленные руки брошены на колени ладонями кверху. Эйдан жестом приказал ему встать, отойти и, когда тот подчинился, осмотрел диван. Вроде бы ничего не припрятано… И на нем тоже нет. Нет, ну какого хрена! Проклятье! Он может хоть раз просто прийти домой и отдохнуть? Сколько это будет продолжаться? — Извини, наручники я сломал, — без видимого раскаянья сообщил Шон. — Не покупайте эту модель, хуйня полная. В счет ущерба убрал кровь, раз ты все равно думаешь, что это моих рук дело. Эйдан посмотрел на выскобленный пол и потолок. Ну это ж надо. Шон наблюдал за ним, склонив голову набок, и на свету стало видно, что глаза у него светло-карие. Или темно-желтые? Дестини всегда говорила, что в цветах он не силен. — Как это сломал наручники? — шепотом спросил Эйдан. Взгляд Шона стал настороженным, он быстро стрельнул глазами по сторонам. Не понимает, почему я шепчу, догадался Эйдан. Даже слабость иногда пугает. — Сломал. Это долго показывать, полчаса где-то. Да и рукам уже пиздец… Эйдан кивнул, отошел к стулу и опустился на него, не выпуская пистолет. — Можно сесть? — уточнил Шон. — Могу на пол. Эйдан показал, что можно, а сам пытался понять, что у этого типа на уме. Может, конечно, он просто псих. Но если нет, то все происходящее он как-то себе объясняет. Однако Эйдан никак не мог уловить логику. Он достал блокнот, ручку, и написал: «Зачем из подвала вылез, если не сбежал?» Шон прочел, кивнул. — Ты мне тоже кажешься ебанутым на всю голову. Разнес дом, в спальне птичьи перья раскиданы, здесь вообще кровь. Но, может, я чего-то не знаю. Так? Ты голос сорвал, что ли? Да? Ладно, похуй. Я вылез, потому что хочу нормально поговорить, не задалось у нас как-то. Эйдан повторил свой утренний жест, предлагая продолжать, и в этот раз он сработал. — Я вчера залез в твой подвал, чтобы спрятаться. С вариантами у меня было хреново — домой нельзя, знакомым не верю, в лесу холодно. А этот дом на отшибе, я его хорошо знаю, живешь ты один, домашних животных нет. Я двух часов здесь не пробыл, когда ты появился. «Ты вчера утром уехал из города». — Нет. Хотя да, уехал. Со связанными руками и в багажнике. — Шон сцепил руки перед собой, и Эйдану стало не по себе от вида вздувшихся багровыми рубцами ссадин на запястьях. — Я вчера утром собирался на смену, в день после ограбления банк не работал, а вчера должен был выйти Эскудеро, только он, скажем так, очень расстроен смертью Мэтта… Эйдан кивнул: он на похоронах видел, что Эскудеро пьет не первый день. Старый дурак, потом будет винить себя, что не смог попрощаться с лучшим другом: бубнил невпопад в церкви, наблевал в машине и в конце концов уснул под деревом на кладбище. — …вышел утром из дома, получил по голове, — продолжал Шон, — хуяк — и лежу в багажнике. Не знаю, кто и куда меня вез, мне не было видно. Пока я перетер стяжки на руках, пока выковырял трос замка… Что, тебя в детстве в багажнике не запирали? А, ну да, ты же городской. Сейчас во всех машинах в багажнике ручка, но у меня старая модель. Открыть все равно можно, там тросик проложен по дну, если его потянуть, замок сработает. В общем, пришлось повозиться. Потом выжидал, пока момент будет удобный, чтобы они не могли сразу остановиться, когда я вылезу, подсматривал в щелочку. На переезде, только сигнал погас, я выскочил, покатился по обрыву и в реку. «Гнались?» — А мне, блядь, было время смотреть! Двери хлопали, потом стреляли, но я сразу под ветки деревьев, проплыл немного, вылез и деру в лес. По переезду и реке понял, что за место, это миль пятнадцать отсюда. К вечеру дошел до Рэдинга. Денег нет, домой нельзя. Вот и залез. Шон спокойно смотрел Эйдану в глаза. Тот молчал. Пятнадцать миль, река… Флинроуп? Это по дороге в Линнокс. Вот интересно, есть ли камеры на переезде? Эйдан отлистал блокнот назад и снова показал страницу с надписью «Зачем из подвала вылез, если не сбежал?» — Чтобы ты видел, я тут добровольно. Так трудно понять? Я не преступник, и ты меня не поймал. Я мог сбежать, но я хочу остаться. Эйдан растерянно моргнул. — Ты ведь ничего мне официально предъявлять не собираешься? — терпеливо, как ребенку, объяснял Шон. — Ты психанул, что я залез в твой дом. Согласен, был неправ. Но мы на одной стороне! На меня напали, а ты шериф. Так? Эйдан помолчал. Он что, правда не понимает? Кажется, да. «Все указывает, что банк ограбил ты». Шон окаменел. — Что указывает? Погоди. — Он нахмурился, потер кожу над бровями. — Но в полицию ты меня не повез. Значит, прямых улик нет. Или ты не веришь, что это я. Эйдан смотрел на него без всякого выражения. Потом написал: «Или я маньяк» — и сунул Шону под нос. — Тоже вариант, — серьезно кивнул Шон. — Но я все равно хотел пожить у тебя в подвале. Держи меня под замком, не вопрос. Можешь даже на цепь приковать, если у тебя на такое стоит. Но все равно я сам пришел. Эйдан кивнул. Да, пришел, черт бы его побрал. Если правда то, что Шон рассказал, то он должен быть до чертиков напуган, пусть и старается ничем себя не выдать. Помолчали. Эйдан снова открыл блокнот. «Видел надпись на полу?» — «Убийца»? Видел, конечно. — Шон пожал плечами. — Теперь ее нет. Она есть, и эксперты ее найдут. С этой мыслью и тяжелым вздохом Эйдан поднялся. Надо поужинать, прожечь полы и обдумать все. А этого в подвал, раз он все равно туда рвется.

***

За работой хорошо думалось, за это Эйдан всегда любил ручной труд. Он тщательно выжег лак с пола, где была кровь, поднял доски и вылизал пламенем стыки. С потолка вырезал испорченный кусок гипсокартона, разломал его и сжег на заднем дворе в бочке, туда же отправил мусорный пакет, который Шон собрал после уборки, и содержимое пылесоса, которым Эйдан прошел полы на обоих этажах. Лаги перекрытий, по счастью, оказались в стороне от протечки, и Эйдан перешел к созидательной части: шкурил и прибивал на место доски пола, шпаклевал стыки, возился с гипсокартоном. Вспоминал, как они с Дестини сами делали тут первый ремонт. Они оба, выросшие в бетонных коробках, понятия не имели о штукатурке и работе с деревом, тем более о сложных штуках вроде котлов и систем вентиляции, но им нравилось учиться и нравилось, что было чем себя занять. Обоих тогда одолевали не самые веселые мысли, а как хорошо было сесть вечером бок к боку на хрусткий от пленки диван и с приятной усталостью любоваться на результат твоих трудов. Если честно, Эйдан и сейчас не отказался бы присесть, как раньше, на диван с бутылкой пива, поговорить. Просто поговорить — о чем угодно. Он не считал себя болтливым, но столько всего… Наверное, он так и не отвык до сих пор от Дестини. Было уже за полночь, когда Эйдан составил тарелки с собранным на скорую руку ужином на деревянный поднос, взял его в одну руку, пистолет в другую и открыл дверь в подвал. Шон не двинулся с дивана, только голову поднял, наблюдая, как Эйдан осторожно спускается по лестнице с обеими занятыми руками и больной ногой. В конце концов ему это удалось, он поставил поднос на край дивана, кивком предложил Шону брать еду, а себе придвинул стул и тяжело на него рухнул. Проклятье, он же хотел принести пластыри и мазь. Эйдан снова поднялся наверх и вернулся с аптечным пакетом, там довольно много осталось после того, как Эйдан сам обмазался и обклеился в нужных местах. Вот теперь Шон насторожился. Медленно взял пакет, заглянул внутрь, усмехнулся: — Спасибо. Стоило Эйдану опуститься на стул, как он вспомнил, что забыл на кухне блокнот, и мысленно выругался. Ну отлично, вот и поговорили. В третий раз он наверх ни за что не пойдет. Хотя так оно и лучше, пожалуй. То, что Фриас не проявляет беспокойства, вовсе не означает, что он не виновен. Шон подхватил с тарелки сэндвич, с подноса пиво и отодвинулся в угол дивана. Эйдан в этом увидел не опаску, а снисходительность — расслабься, не трону. Рядом с Шоном его не покидало ощущение, что за ним наблюдает крупный и сильный зверь, пускай спокойный, но Эйдан знал цену этому спокойствию, было время налюбоваться. Его отец, адвокат с именем, тоже перемалывал соперников без лишних эмоций, это была его работа, и он ее делал. Виновен его подзащитный или чист, как новорожденное дитя, кости обвинения хрустели одинаково, и Эйдана это доводило до бешенства. На его возмущение отец отвечал — юношеский идеализм, пройдет. Когда не прошло и Эйдан отказался идти по стопам отца, а поступил в полицию и начал как все, с самого низа, с патрульной службы, отец пытался ему говорить, что система работает только при наличии сдержек-противовесов и только если каждый делает свою работу как следует. Развалилось ваше дело, убийца вышел на свободу? Это не вина адвоката, это недоработка полиции. А если сел невиновный — плохо сработали все. Он объяснял, что без сильного противовеса полицейская система быстро деградирует, но Эйдан не слушал. Теперь бы он, конечно… По крайней мере не стал бы обобщать, не кидался бы общими словами, а спорил бы предметно — о сделках, о том, что происходит в кабинетах судей, о репутации, которая нередко покупается чужими судьбами, потому что некоторым она важнее справедливости. Да только спорить было уже не с кем. — Много осталось сделать? — поинтересовался Шон. Эйдан жестом показал: покрасить и потолок. — Я могу завтра заняться, — предложил Шон. — Все равно больше нечем. Эйдан покачал головой. А вдруг кто-то заедет или с озера увидит Шона здесь. Как потом объяснять? — Нельзя, — прошептал он. Сначала он просмотрит камеры, мало ли что на них обнаружится. Кстати, надо поискать машину Фриаса. — Во сколько ты вчера вышел? — В половине восьмого, смена с восьми до шести. Эйдан кивнул, откусил от второго сэндвича. Проклятье, забыл добавить огурчики. — Есть ещё кое-что. — Шон отпил пива, помолчал и продолжил будто нехотя: — Мне кажется, я помню один момент… Не уверен. Мне совали в руку пистолет. Эйдан замер. — Быстро так, сунули и убрали. Небольшой, типа «Глока». Блядь, ну что ты вытаращился? Я знаю, как это выглядит! Эйдан взял поднос и направился к двери. — Когда кончишь психовать, включи мозг! — прилетело ему в спину. Эйдан запер дверь. Нет, он не психовал, он просто слишком устал для того, чтобы любоваться чужим самодовольством. Этот тип, кажется, вообразил себя очень хитрым! Меня украли неведомые злодеи, они вложили мне в руку пистолет и если вдруг найдется труп, то его убили те нехорошие люди, а вовсе не Шон Фриас, он же сам пришел! Правда, не в полицию, а в чужой дом и без спроса. Он что, думает, в его историю кто-то поверит? Во вранье надо знать меру, иначе все превращается в балаган. Ничего-то он в доме не делал и про собак ничего не знает, это снова проделки неизвестных. Причем логика у этих типов такая же вывихнутая, как у самого Фриаса, но это совпадение, точно-точно. Это же надо было — сломать наручники! Эйдан их осмотрел, действительно погнут и выломан шпенек, в который продето первое кольцо цепи. Никогда с таким не сталкивался. И кстати, Шон не объяснил, как вообще в дом попал! Но дело даже не в этом. Этот тип приложил столько усилий, чтобы освободиться, но специально не ушел, сидел и ждал его на диване. Что это, если не демонстрация силы? Все будет так, как я хочу, вот что это было. Ну нет, с Эйданом такое не прокатит. Он не станет ничего говорить, слава богу, не обязан. Он сначала поднимет записи всех камер, какие сможет найти, от Эпплроуд, на которой стоит дом Фриасов, до Линнокса. И тогда уже будет решать, как поступить с его этим… соседом. А он пока пусть посидит под замком. Дверь в подвал крепкая и открывается внутрь, такую и медведю не выбить. С этой мыслью Эйдан заснул.