Я им докажу!

В первую очередь хочется сказать просто Человеческое Спасибо Charina, Lady Scarecrow, Okami и Камичке. Девочки, Вы знаете, за что. И всем моим читателям! Спасибо, что вы со мной! А еще - отдельное спасибо BatCat за подарок! =^_^= Это скрещение света и тьмы, черно-белая гамма с этюдами будто бы огня - я тащусь с подарка и просто рада всем-всем тем, кто дарит мне замечательные арты: от чистой души, подарки, сделанные своими руками - это самые дорогие подарки! *О* http://s020.radikal.ru/i721/1405/97/2c8b744ef67f.jpg - BatCat, благодарю! ******** Здравствуй в который раз, дневник. С недобрым утром. Мне Я обещала все конспектировать, чтобы следить за своим состоянием. За его изменением. Я и конспектирую. Даже сами слова "обещала конспектировать" я конспектирую, чтобы напомнить самой себе о цели. Чтобы это не казалось мне бессмысленным. Еще держусь Вчера пыталась успокоить Кэйт. Мне было ее так жалко! А сегодня она уже куда-то ушла. Я проснулась, ее уже нет. я тебя не брошу! Хотела позвонить – вне зоны доступа. Зато когда взяла телефон, обнаружила шесть непринятых от мамы. Пришлось срочно перезванивать. Сказала маме, что очень скучаю по ней и по папе. И только когда говорила, поняла, что и правда скучаю. А мама мне посоветовала чем-нибудь отвлечься. Смешно, да. Еще она рассказала об успехах на работе и призналась, что она готовит мне какой-то сюрприз. Также спрашивала о делах и о том, чем я теперь занимаюсь. Во время нашего последнего разговора я, кажется, соврала ей, что ищу работу. В этот раз сказала, что на работу меня не приняли. Стыдно, а что делать? Не писать же ей, что работа-то у меня как раз есть, только начальник - сумасшедший, а коллеги - насильники и убийцы? Весь разговор чувствовала и радость, и горечь. Как и в прошлые разы, собственно. Спросила о папе, но мама сказала, что тот сейчас слишком занят. И стыдно, но хорошо, что занят. Мне кажется, папа быстрее бы ложь почуял. С ним вообще сложно разговаривать вскользь. А работу действительно надо бы найти. Подработку. Вон, даже сподручный Риддлера ненавижуненавижу какие-то листовки раздает. Тоже деньги нужны. А я, дура, еще и бесплатно согласилась все эти кошмары терпеть. Все ради кино и театра. Я не понимаю, как так все приключилось. Еще совсем недавно я была буквально больна мечтой о сцене и славе, постоянно думала об этом, представляла. А сейчас мои мысли заняты Джонатаном моим боссом. Скажи, дневник, это нормально? Я уже не в первый раз задаюсь вопросом, нормально ли то, что я вообще делаю последнее время. Но я не хочу писать тут об экспериментах или темных делишках. Стыдно признаться, но меня это уже волнует не так. Понятно, конечно, что это не нормально, когда это нормально зачеркни это, зачеркнуть это, черкай Что-то я очень много говорю о нормальности и ненормальности. К слову, я боюсь, что схожу с ума. Мой внутренний голос иногда начинает пугать меня своей настойчивостью и порой странной самостоятельностью. Я помню, как он она? оно? высказал свое мнение по поводу моего обмана во время раскрытия моей настоящей личности. Было ли это впервые или случалось и раньше, просто я не хотела замечать? Можно было бы списать все на случайность и забыть. Хочу Но за некоторое время до взрыва квартиры моей подруги оно проявилось уже отчетливее. У меня же не началось раздвоение личности, нет? Было бы глупо! Но как тогда объяснить тот выпад в сторону Крейна у него дома? Я бы сама ни за что не решилась на такое! Как минимум три подобных случая. Как минимум три. И я опять думаю о степенях нормальности. Не знаю, зачем это здесь записываю. Наверное потому, что мне нужно кому-то выговориться. Хотя бы бумаге. Не могу говорить об этом Кэйт. А больше некому. Я бы хотела остановить этот процесс, но не представляю, как. По идее, мне стоит обратиться к специалисту. Только вот единственный психиатр, с которым я знакома, вряд ли поможет мне. По крайней мере, вряд ли выправит это небольшое сотрясение рассудка в нужную сторону. Я в растерянности. А еще большую степень озадаченности у меня вызывает то, что я реагирую на все это, словно на житейские проблемы. И хотела бы накрутить себя, да не выходит. Словно и не происходит ничего. Скажи дневник, а это нормально? Вчера босс жестоко посмеялся надо мной, а сегодня я ощущаю такую апатию, что даже те события как-то блекнут. Думаю, я приболела. Это было бы вполне вероятно, учитывая, что сегодня ночью я плохо спала. Постоянно просыпалась то от жара, то от холода. Сходила за градусником: тридцать семь и два. Простыла. Например, пока пыталась выбежать без куртки на улицу. Знаешь, дневник, вчерашний день был богат на события. Сначала, еще утром, мне приснился жуткий кошмар, в котором я убивала босса. Или оно убивало И когда я проснулась, то плакала. Я переживала за него. Я хотела уйти из банды, но перед этим желала посмотреть на доктора Крейна. Последний раз. И тогда меня раскрыли. Там было столько этих ублюдков, которые измывались надо мной. А Гарри пытался изнасиловать. Сегодня у меня такое ощущение, что все это происходило не со мной. Может, это и правда ненормально. Нормально. Ненормально. Мне нравится выводить эти слова на бумаге. Что-то в них есть. Только это тоже ненормально. Наверное. А потом за меня заступился Джонатан. Он был похож на ангела. А потом мы с ним разговаривали, и он шантажировал меня. И велел обязательно заглянуть к нему вечером для частного разговора. А потом был взрыв квартиры, которую снимала Кэйт, мой обморок и безумиебезумиебезумие. Я целовалась с Крейном в своем сознании. Нет, не я. Тогда это тоже была она. Другая. Четыре подобных случая. Не три. А может быть и больше. А там, в квартире Джонатана доктора, когда я хотела быть с ним не так, как должна простая сотрудница, может, это тоже была не я? Зачеркни. Не могу Нет, тогда все же была я. Выходит, мне нравится Джонатан мой босс? Конечно же нет! Ума не приложу, как бы я отреагировала на все его намеки и провокационные вопросы, не будь у меня той внутренней зажатости, которая мешает мне сближаться с людьми. Если бы я не напрягалась от объятий и не шарахалась от людей, то, скорее всего, я бы не удержалась и там. Но не из-за симпатии. А из-за... не знаю. Скажи, дневник, может быть хоть это нормально? ******** – Эй? – я вошла в заброшенный спортклуб господина Райхерта, оглядываясь. Мои слова аукнулись сразу с нескольких сторон, затихая. Я обвела взглядом шведскую стенку, угрожающе темнеющие в дальнем углу гантели (к которым я ни разу не притрагивалась, но об которые умудрилась в первый день споткнуться), незанавешенные пыльные окна и сиротливо болтающийся канат. Спортзал был пуст. А что, сегодня тренировок не будет? Я прошлась до конца зала, задумчиво слушая звуки своих же шагов. Постояла в нерешительности перед канатом, но заниматься – даже одной – желания как-то не было. Пожав плечами, я зачем-то потрогала канат и развернулась, чтобы уйти. Шаг назад – поворот – оп-па! Кошка прямо передо мной! Я моргнула, отступив назад. – Замурчательно, Мэтт! – Кэтвумен мне подмигнула. – Ты даже не подпрыгнул и не полез забираться на канат, как в первый раз. Прогресс! Мне стоит сказать Пугалу спасибо? Я вымучено улыбнулась, бочком обойдя наставницу и направившись к лавке. Тот раз вспоминать было неприятно. Кошка тогда появилась также неожиданно, заставив меня заорать и драпануть по канату вверх. Стыдно-то как! Озорной настрой наставницы сменился также быстро, как и появился: – Что случилось? Обычно она начинала наш диалог со сбора информации, касающейся текущих действий босса. Так непривычно. Я поставила пакет с кроссовками рядом с лавкой, на которую уселась, чтобы снять свои ботинки. Поскольку становилось все холоднее, в кроссовках расхаживать по улице было уже некомфортно. Да и мое нынешнее состояние оставляло желать лучшего, чтобы его еще усугублять чем-либо. Факт. – Простите, – я наклонила голову, делая вид, что занята якобы заевшим замком на обуви. Я ведь не пришла вчера на тренировку. Совсем из головы вылетело. – Простите, я забыла, – добавила, не поднимая глаз на свою наставницу. Пол перед глазами немного плыл. Видимо, даже выпитые мною перед походом сюда таблетки не помогли сбить температуру и подправить самочувствие. Впрочем, головокружение было минимальным, если это можно было вообще обозначить так. Легкое недомогание скорее, я бы сказала. – Думаю, у тебя была веская причина, чтобы забыть, – Кошка неожиданно присела рядом со мной и почти по-дружески положила руку мне на плечо. – Когда мы последний раз тренировались, у тебя с лицом все было в порядке. Я вздрогнула, машинально дотронувшись свободной рукой до левой щеки и почувствовав под пальцами грубую, нарушающую кожу царапину. А ведь босс так и не поинтересовался, где я получила это. «Ну конечно! Спросила бы у него сама: хочешь знать, откуда у меня этот шрам?» – хрипло расхохоталось в моей голове то, что вторым голосом сейчас можно было назвать с большой натяжкой. Ехидная пакость! Хотя о чем я думаю? Это ведь тоже я, потому что… потому что это не могу быть не я! Оставив в покое обувной замок, я повернулась к Женщине-Кошке: – Помните мою подругу? Кэйт. Мы с ней вместе ходили допрашивать Джоша. Кошка кивнула: – Да. Я помню ее очень хорошо. И замолчала, внимательно разглядывая меня. Вынуждая продолжать. Я глубоко вздохнула, отметив про себя, что в груди как-то нехорошо кольнуло: – В общем, Кэйт теперь живет у меня. Риддлер… то есть, мне кажется, что это был Риддлер… да, он взорвал квартиру, где она жила раньше. Сейчас Кэтвумен удивится и мне посочувствует. Я снова опустила голову, ожидая гнетущей тишины. Однако Кошка нарушила молчание почти сразу же: – Ты была там. Она не задавала вопрос, скорее утверждала: – Ты видела что-то, что дало тебе основания полагать, будто здесь замешан именно Риддлер. Уязвленная, я кивнула, между делом понимая: я не просто спокойно обсуждаю все это с известной готэмской воровкой, я даже не постукиваю нервно пальцами по гладкой поверхности лавочки, например. Пару дней назад – да что там, возможно, даже еще вчера – я бы себе места не находила, рассказывая что-нибудь в этом роде одному из преступников. А сейчас я чувствую вину перед подругой. Я чувствую беспокойство за подругу. Я чувствую стыд. Но не чувствую тревоги. И такие вот «моменты безразличия» случаются со мной все чаще. Какой повод сегодня? Это из-за апатии? Или причина в чем-то другом? Разве нормально вот таким будничным тоном обсуждать взрыв, в котором, к тому же, еще сама и участвовала? «И опять я рассуждаю о "нормальности". Как будто продолжаются страницы моего чертового дневника», – подумала я уныло. Кошка мягко развернула меня к себе: – Что это было? Поначалу, я не поняла, к чему был задан вопрос. Настолько он вошел в резонанс с моими мыслями о причинах. Потом перед внутренним взором в памяти мелькнули кадры с Риддлером. – Загадка. Очередная головоломка, которую нужно было решить к сроку, чтобы не произошло взрыва, – я вздохнула снова. – У нас не получилось. – Вы были вместе с подругой тогда? – Нет. У нас – у меня и у Джерри. Это вышибала… Женщина-Кошка жестом велела мне не распинаться дальше в ненужных объяснениях. Махнула рукой в когтистой перчатке, и миниатюрные лезвия на краткий миг послали солнечных зайчиков по стенам: – Кто не знает Джерри? Он же вечно рядом с этим доктором. Как большой, глупый, сильный, верный пес. В голосе наставницы проскользнули презрительные нотки. – Неправда! – я возмутилась. Я почувствовала обиду. Как тогда, на кухне у Кэйт. Только там я ощущала обиду НА Джерри, а сейчас мне было обидно ЗА Джерри. – Он хороший! И совсем неглупый, просто… – я замялась, пожимая плечами. – Он наивный. Но добрый. И всегда готов помочь! Джонатану повезло, что в его банде есть такой человек! Надо же. Даже апатия немного в сторону подвинулась. Я отвернулась от Кошки, со злостью, рывком расстегивая ботинки. Длительное молчание. До моего слуха доносятся приглушенные звуки с улицы. Через окна спортивного клуба проникают солнечные лучи, косо расчерчивая пол неровными полосками света. Идиллия. Я свернула пустой пакет из-под сменной обуви, протолкнув его в щель между стеной и лавкой, и уже зашнуровывала второй кроссовок, когда Кошка заговорила снова: – Ты заступаешься за преступника. Я замедлила движения, неспешно подтягивая шнурки друг к другу. Откуда-то стойкое ощущение чего-то важного здесь и сейчас. Наверное, будь я настоящей актрисой, и снимайся я в настоящем фильме, тут должна была заиграть напряженная музыка фоном. Я даже почти услышала ее. У себя в голове. – Ты доверяешь ему? Ты подружилась с одним из сотрудников Пугала? Разве привязанность – это не то, чего ты избегаешь? Медленно подтолкнуть один шнурок под другой, слушая мелодию внутри себя. Мне это не нравится. – И ты назвала своего начальника по имени. Вот так просто? Он для тебя теперь Джонатан? Я не успела ничего сообразить, как Кошка вскочила, принимаясь широкими шагами мерить спортзал. – Нечто изменилось, Холли. Вчера что-то случилось? Кроме взрыва. Ее реплики были отрывисты и выверены: четыре шага – предложение, другие четыре – новая фраза. Кэтвумен говорила. Она спрашивала меня. Она хотела быть в курсе всего. Это было главным условием нашего сотрудничества: знать всю информацию, которой я располагаю на тот или иной момент. Я и ответила. Рассказала об экспериментах Джонатана над теми тремя. О том, как Крейн куда-то выходил, а когда вернулся, медицинские перчатки у него были перепачканы в крови. О том, как те три экземпляра почему-то не кричали о своих страхах, а вели себя по-другому. О том, как один пациент затоптал другого. О том, как… Впрочем, нет. О Гарри и о связанных с ним событиях я не сказала ни слова. Кошка все выслушала, выхаживая взад-вперед, изредка задавая короткие точные вопросы, уточняющие ситуацию. Затем деланно зевнула, обманчиво прикрыла глаза, как если бы хищница расслабилась на охоте, вдруг стремительно взлетела по канату вверх, раскачала его и прыгнула в сторону, сперва вытянувшись в полете стрелой, потом сгруппировавшись и сделав впечатляющий кувырок в воздухе, приземляясь… эм… на все четыре лапы. Музыка внутри меня сопроводила все это действо возвышенным гитарным соло. В целом, наставница сегодня выглядела особенно бодрой. С самого начала нашей странной беседы. – Хочешь также? – она грациозно прошлась до другого конца зала. – Да-а, – находясь под впечатлением, протянула я. – А вот не выйдет ничего, – Кэтвумен погрозила мне пальцем, скользя тенью по периметру спортклуба. – Пока у тебя будут тайны от меня, у меня будут тайны от тебя. И я не научу тебя трюкам. Так я тоже смогу так? Я округлила глаза: – А я… – Что-то произошло с тобой. Говори. Я проводила взглядом сделавшую полукруг наставницу. Живая, гибкая, подвижная. И очень-очень проницательная. Эти кошки-мышки мне были совсем не по вкусу. – Произошло, – я закончила со шнуровкой, но вставать не спешила. Музыка в голове неприятно щекотала воображение. Нет, это была не тревога. И не смятение. Мне просто... Черт, кажется, моя температура поднялась еще больше. Я уперлась локтями в колени и скрестила пальцы рук, положив на них подбородок, угрюмо глядя перед собой: – Меня раскрыли. Кошка снова оказалась неподалеку, щуря свои хищные глаза под вырезами черной блестящей маски: – Я так и поняла. – Сразу? – Да. Еще тогда, когда ты, извиняясь передо мной, заговорила о себе в женском роде, плевав на придуманную легенду. И я тоже разорвала весь этот фарс с Мэттом. Сразу, – Кошка наградила меня снисходительным взглядом. – Но ты не собираешься уходить, иначе бы не пришла ко мне. Ты остаешься там, в рядах Пугала. Почему? – Он сказал, что причинит вред Кэйт, если уйду от него, – процедила я сквозь зубы. Неужели это не являлось очевидным? Стала бы я по своей воле задерживаться у такого человека? «К нему ты пришла сама. Изначально это только твоя инициатива». Благими намерениями вымощена дорога в Ад. Хотя какие у меня были благие намерения. Так, самолюбование. – Будет чудесно, если ты прислушаешься к тому, что я тебе говорю, не так ли? Она ведь не должна отвечать за твои грешки, верно? – голос Джонатана даже в воспоминаниях звучал ясно и чарующе. – Отлично! – Кошка не притворялась. Моя наставница действительно была рада этой подробности. Что в этом положительного, скажите мне? – Он угрожает тебе, понимаешь? – Кэтвумен прочитала мой немой вопрос и растянула ярко-накрашенные губы в торжествующей улыбке. – Разве это замечательная новость? – кисло поинтересовалась я, отставляя снятые ботинки в угол, чтобы те не мешались в процессе тренировки. Один раз я споткнулась об собственную сумку и теперь старалась не допускать подобных оплошностей. Я много обо что спотыкалась. Раньше. – Важна не сама угроза, а ее подоплека, – наставница как-то странно взглянула на меня, проговорив следующую фразу, не останавливаясь и в то же время будто смакуя каждое слово: – Он не хочет отпускать тебя, ты ему для чего-то нужна, Пугало ничего не делает просто так. – Все равно не вижу в этом никаких плюсов, – буркнула я. – От этого нездорового интереса доктора может пострадать моя подруга. Уже частично пострадала. Только я виновата в случившемся тогда. И случающемся сейчас. Это из-за меня у Кэйт теперь крупные неприятности. Скажите, – я чуть кашлянула, прочищая горло, – не мог ли Дж... доктор договориться с Риддлером, чтобы через него показать мне свою власть? Укрепить позиции и все такое. Кошка покачала головой, и к своему удивлению я прочитала в ее взгляде что-то неправильное. Что-то, похожее на... Но ведь нет же, нет! Она бы не могла...? – Даже не думай. Твоей вины здесь нет, – Кэтвумэн сделала паузу, словно взвешивая следующие слова. – Это не в стиле Пугала. «Но это не отменяет моей причастности. Ведь Кэйт достали все равно из-за меня. Или?» – я помотала головой. – Который час? – Кошка кивнула на карман куртки, оставленной мною в углу, бросила на меня хитрый взгляд и неожиданно протянула эдаким ленивым, мурлыкающим тембром: – Пр-росто огр-ромная для тебя-а-у. Начальник одолжил, м-р-р? И прищурилась, наблюдая, как мои щеки розовеют. Черт бы побрал мою стеснительность! – Н-нет, – ответила я. – Не он, – достала из кармана мобильный, глянула на дисплей. – Одиннадцать двадцать. И подумала с грустью: «Почему об этом меня спрашивает Кошка? И о последствиях взрыва, и о самом взрыве, и о куртке, которую мне дал на время Джерри?» А я бы… да, я бы хотела, чтобы эти вопросы задавал доктор Крейн. В конце концов, мы ведь в отношениях! Ну… по легенде. Я попыталась отогнать эти неправильные мысли, но в голове все равно вертелось: «Он мог бы притвориться, что обеспокоен. Хотя бы сделать вид. Хотя бы войти в роль. Хотя бы изобразить заботу…» Бред же! Как будто бы та же Кэтвумен интересуется всем этим, выражая таким образом заботу. Ну коне-ечно! И вообще, с каких это пор мне есть дело до босса… не как до босса? – А все-таки вчера случилось что-то еще, – Кэтвумен задумчиво повертела в своих пальцах хлыст, сняв его с бедра, будто и не глядя на меня, но в то же время будучи внимательной и настороженной. Эта женщина – сплошное сочетание несочетаемого! Всегда. Дикая. – И ты мне обязательно расскажешь, – Кошка снова подмигнула мне, – обо всем. Я своего добиваюсь. Ну а пока – приступим к тренировке. Начнем с разминки. Я повиновалась, вздохнув почти с облегчением. Разминка, так разминка. В этот раз я не хотела заниматься совершенно: я плохо себя чувствовала, но понимала, что мне нужно «отработать» все, что от меня попросит наставница, и только потом сваливать домой. Возникшую, было, заинтересованность, вызванную недавним впечатляющим трюком Женщины-Кошки, тут же смыла все та же апатия. Вдобавок ко всему, почти бессонная ночь решила дать знать о себе именно сейчас: во время выполнения упражнений усталость накатывала какими-то неравномерными волнами то на тело, то на разум. Последнее время со мной часто так. Упражнения выполнялись уже на автомате, я не задумывалась даже над теми заданиями, которые пошли после разминки. Послушно прогибалась следом за Кошкой (которая в такие моменты особенно явственно оправдывала свое прозвище), следовала всем инструкциям, даже «мостик» получалось делать уже без посторонней помощи и без каких бы то ни было неприятных ощущений в спине. Радоваться бы, что все так гладко. Радоваться бы за себя, а не выходит. Всему мешает температура. Я ощущала шум в ушах, подобно тому, который испытала на гибельном концерте, когда у меня на глазах впервые произошло убийство. Только тогда реакция проникала в меня ядом на психологическом уровне, а сейчас, казалось, на физическом. Все-таки я приболела. Я вспотела и чувствовала себя не очень хорошо, но гордость не позволяла сказать наставнице об этом. Принимая соответствующее положение тела, я перешла на отжимания. Р-раз! Вниз – вдох. Я еще не забыла, как наставница обзывала меня тряпкой и сетовала на то, что у нас мало времени. Вверх – медленный выдох. Спину не прогибать, я помню. Я все помню. Два. Вдох. А я… а я оправдаю наши занятия! А я выучусь всяким приемам! Даже если мне будет неинтересно или тяжело заниматься – вот как сейчас – я все равно продолжу! Медленный выдох. Я все делаю правильно, но головокружение не проходит. – Сделаем перерыв? – Кэтвумен прислонилась к шведской стенке, упирая локоть одной руки между ступенек этой тренировочной лесенки и покачивая зажатым в другой руке хлыстом, следя за подобием черного опасного маятника перед своими глазами. – Нет, – упрямо мотнула я головой. «Я в порядке. В полном. Абсолютном. Ну, почти в порядке». Три-и-и… вдох. Медленный выдох. И я им всем докажу! Четыре. Вд… ох… Почему мне труднее дышать, хотя я все делаю правильно?! Раньше у меня получалось больше, гораздо больше! За этот месяц с лишним я поднаторела в этом, а сейчас… что происходит? – Хватит, – Кошка медленно двинулась ко мне. Выдох. – Они нас не догонят, нет-нет-нетушки! Веселый детский смех. Как на Сиреневой улице. Только этот смех мне знаком. Хорошо знаком. Откуда-то. Пять. Вд… Что это было вообще? – Мы – самые лучшие прятальщики в мире! – доверительным шепотом сообщает мне девочка лет пяти, наклоняясь к самому моему уху. Мы с ней – одного роста. Выдох. Сначала это возникает в голове. Потом Кошка подходит ко мне и рывком поднимает меня, прерывая занятие. А я поворачиваю голову и вижу девочку около стены напротив. Сама стена почти не просвечивает через нее. Шесть. Вдох. Или выдох? Девочка смеется. У нее круглое лицо и забавный нос-картошкой – весь усыпан веснушками. Рыжие волосы заплетены заботливыми руками мамочки в тугие маленькие косички. Девочка наслаждается жизнью. А от ее ног по гладкому полу спортзала распространяется неровная поверхность земли, укрытой высохшей грязью, песком и травой. Такой зеленой, что мне больно смотреть. Семь. Выдох-вдох. Дыхание, чужое дыхание ужаса. – Чш-ш! – Девочка, пританцовывая, подбегает ко мне и дергает меня за подол платьица. – Не шуми. Стоп! Какого платьица? Какая девочка? Какая – черт возьми! – трава с песком?! И какой счет?! Почему я считаю? Я ведь уже не отжимаюсь! Я... Я снова помотала головой, прогоняя наваждение, и вцепилась своими руками в руки Кошки, не глядя на воровку, затравлено уставившись на того странного призрака перед собой. Девочка шла вперед, а земля-почва скользила и ползла от ее ног, покрыв уже половину спортзала. Нет, не спортзала. Восемь? Я все равно продолжаю дышать в том же ритме, как если бы отжималась? Или я просто не могу сообразить, о чем я думаю, а что делаю на самом деле? И где здесь реальность? Боковым зрением я видела, что Кошка молча придерживает меня. Я не уверена, но, возможно, она даже всматривалась в мое лицо, как будто ответ должен был быть написан там. Или я все же продолжала отжиматься? Может, мне показалось, что Кошка прервала занятие? Может я... Девять. Вдох? Кошка молчала, как всегда совершенно по каким-то своим кошачьим повадкам-сноровке оценивая новый поворот в ситуации. Если все это, конечно, не являлось игрой воображения. Может быть, тут не было Кошки, а была как раз трава? …не было спортзала… Мы с моей подружкой стояли на каком-то пустыре. Стоп! У меня нет никакой подружки, кроме Кэйт! Я ведь боюсь привязываться к людям! – Не поймают-не поймают! – я зажмуриваюсь, но слова девочки бьются у меня под веками, словно светомузыка в дешевых колонках, и мне приходится снова открыть глаза, чтобы не сойти с ума от буйства ярких красок. – Пошли-пошлипошли! – тараторя, девочка помчалась вперед, я дернулась, чтобы кинуться за ней, но что-то удержало меня. Не что-то. Кто-то. Там ведь была… была… Я начинала забывать. Я ничего не понимала. Но я знала, что должна идти. Пусти! Пусти меня! Кажется, я рванулась вперед. Кажется, мы не успели сбежать-спуститься с холма. Кажется, мы падали. Или нет. Да. Мы все-таки спустились? Плохо. Плохо помню. Очень. Да, точно! Все-таки мы добрались до дороги. Нет, нас… – В машину, живо! – грубый порыкивающий голос. Сильные цепкие руки. Больно запястье. Брыкалась. Пытаюсь убежать в сторону. Падала. Скольжу ладонями по стене спортз… не было никакой стены! Была местность. Была черная, горячая от летнего солнца поверхность машины. Капот. Меня швыряют на него. Еще больнее. Помню боль. Помню страх. Подружка кричит, когда нас пихают в машину. Я не кричу. Я просто плачу. Навзрыд, растирая слезы по лицу маленькими пухлыми ладошками. У меня когда-то были маленькие пухлые ладошки? – Я не хочу туда ехать! Не хочу-не хочу-не хочу! – подружка сопротивляется, когда двое высоких худощавых мужчин с разных сторон машины усаживаются на переднее сидение. Другие мужчины пристегивают подружку к ее месту. Потянулись ко мне. Я, кажется, попытаюсь их укусить. Времена будущего, настоящего, прошедшего сплетаются перед глазами и путаются в голове. Отпусти меня! Я тоже никуда не поеду! Мы никуда не поехали! Сквозь поджарую фигуру одного мужика «просвечивает» незнакомая мне женская тень. Почему незнакомая? Эта же Кош…. Меня хорошенько встряхивают. Брыкаюсь яростно, отчаянно. Я не поеду, я же сказала! Саманта тоже не поедет! Пустите! Какой счет? Вдох... десять? Или двенадцать? – Хватит с ними мелочиться! Не трать время! – Зачем эту с собой прихватили? – Нам только одна нужна? – Пристрелите лишнюю. – Холли, ничего этого нет, дыши глубже. Это в голове. Вот так просто? Только не Саманту! Скрип шин. Автомобильный предупреждающий гудок. Перестрелка. Теперь я тоже кричу. Сквозь череду песен огнестрельного оружия особенно громко бьет по ушам один-единственный выстрел в лоб. Только не Саманту! Маты. Отборная брань. Визг тормозов и машина по встречной. Или мы на встречной? Какая встречная?! Цепляюсь пальцами за канат… нет, за ремень безопасности… Нет, за обивку сиденья. Нет, за мертвое тело подружки. Нет, за куда-то ведущих меня людей. За Кэйт? За Кошку? А может, продолжаю отжиматься? Плачу-плачу, не могу остановиться. Только не Саманту! Визг тормозов. Визг тормозов. Визг… И большое БАМ сквозь скрежет металла. ******** Мы сбежали – да точно, я отлично помню это! – от других детей, потому что играли в прятки. Или во что-то вроде пряток. Мы думали, что тут нас точно не найдут. Нам нужно было только спуститься с холма и перебраться через дорогу к заброшенному много лет назад деревянному домику. И тогда мы выиграем. Мы хотели выиграть. Очень хотели. Уже тогда нам было мало простого участия в игре. Как сейчас мне оказалось недостаточно простой жизни. Мы пошли другим путем. И потерялись. Мы шли через дорогу. Через пыльную, грязную, пропахшую бензином дорогу. И там была машина. Та самая, из которой потом выскочили большие и страшные дядьки, грубо хватая нас и запихивая в салон. Зачем мы им сдались?! – Не поймают! Мне сложно сосредоточиться, даже мысли идут какими-то обрывками. Дядьки. Их ручищи. Такие огромные. Зажимают мне нос и рот. Пульс замедляется под запахом медицинского препарата. – С ней все будет в порядке? – не могу узнать голоса. – Не поймают. – а это Саманта. Шелест голосов на заднем плане. Белые расплывчатые фигуры склоняются надо мной. Халаты врачей. Грохот голосов на переднем плане. Стоит прикрыть глаза, как светомузыка под веками начинает вести свою какофонию красок, вбиваясь в меня синими пятнами, желтыми, серыми... и переходя с красных на пурпурные. Никакой спасительной черноты. Голоса-голоса... лица... силуэты. Я между двух миров, словно какая-то чертова героиня чертового мистического сериала. И какой мир реален? Мне делают укол, кладут мое тело на заднее сидение. Жестко и очень-очень плохо. – Не. пой. ма. ют... не. пой. Так нельзя! Нельзя-нельзя-нельз...! Нельзя? – Посторонних попрошу выйти. – Мы – самые лучшие прятальщики в мире! Голова раскалывается. Жестко и очень-очень плохо. – Ей нужен покой. – Посмотрим, как он теперь запоет. Чужие голоса вырывают чужие воспоминания клочьями, запихивая их колючим комком в горло, из-за чего я плачу от боли. – Нам только одна нужна? – Уберите лишнюю! – Пошли-пошлипошли! Или не чужие? Круговорот скорби. Жестко и очень-очень... – Вы меня слышите? – одна из белых фигур проводит чем-то над моим лицом. Рукой? Прибором? Магическим шаром? Сейчас я готова поверить во что угодно. ...очень плохо. – Я никуда не пойду, это моя подруга! Скажите, что с ней? Это Пугало, да? Пугало? Из-за Пугала? Что такое Пугало? Я мучительно пытаюсь вспомнить. Или забыть? Я чувствую тепло в груди, когда думаю о нем. Но тепло почти тут же сменяется холодом, и я что-то кричу, прося Саманту не отдавать меня ему. То есть им. Нашим похитителям. В горле першит. Я вырываюсь, но меня крепко-крепко держат: и не понять – то ли люди из машины, то ли расплывчатые белые фигуры, то ли это вообще не я и не со мной... Жестко и... Мне никогда в жизни не было так плохо. Или было? А вдруг это все... – Тихо-тихо, лежите смирно. Вы должны расслабиться. Чистый живой голос каким-то чудом пробивается сквозь помехи мертвых голосов, оставленных в моем прошлом и теперь по какой-то злой шутке выдранных в реальность. Я слышу этот голос чуть четче. Я хочу следовать совету, и я ему следую. Мне делают еще один укол. И подключают руку к какой-то аппаратуре. Саманта около моей кровати глядит на меня с жалостью и растерянностью. Не моргая. В огромных и открытых миру глазах отражается небо, хотя неба здесь нет. Из дырки во лбу Саманты медленно стекает почему-то ядовито-зеленая кровь. Она не похожа на кровь, но я знаю, что говорю. Это как во сне, когда ты не можешь объяснить, почему рядом с тобой вышагивает на поводке собака с человеческим лицом, но понимаешь, что все правильно, и так и должно быть. Только я не сплю. И кошмар происходит (повторяется) прямо здесь и прямо сейчас. – Я тебя не спасла, – говорю я срывающимся голосом, боясь снова закрывать глаза, но и не находя больше сил смотреть на подругу. Отвожу взгляд и таращусь в потолок. Неба здесь и правда нет. Только сеть уродливых трещин, сплетающихся в безликих змееподобных монстров. Скалящихся. Голодных. И спортзала нет – потолок больничный. Я делаю глубокий вздох и чувствую запахи спирта, побелки, каких-то таблеток, моря и чьих-то духов. Я все еще нахожусь между двух миров, но теперь тот мир – страшный, неживой – отходит на задний план, и уже моя настоящая, сегодняшняя реальность начинает брать верх. Я поворачиваю голову вбок. Саманта по-прежнему смотрит на меня. Открывает и закрывает глаза. Моргает снова. И снова. Смахивает слезу, попутно размазывая по лицу неестественно-цветную кровь. Тянется ко мне, осторожно кладет руку поверх моей руки. Саманта выше ростом. И волосы у нее уже не рыжие. Внезапно я понимаю, что это, должно быть, Кэйт. И стоило мне осознать это, как видение той девочки пропало вместе с дыркой во лбу, потерянно-мертвым взглядом и неправильным небом в зрачках. Кэйт. Я вспомнила ее голос. Это она просила те белые фигуры позволить ей остаться со мной. Это она допрашивала их, пытаясь выяснить, что со мной. Это она обвиняла Пугало в случившемся. Пугало. Джонатан. «Зачем? Что я Вам сделала?!» – к горлу опять подкатил тугой комок, но в этот раз я сдержалась. Хватит уже. – Ты как? – Кэйт опасливо оглянулась на дверь и тут же, видя мое непонимание, пояснила. – Меня долгое время не хотели пускать к тебе. – Долгое? – переспросила я, озадаченно нахмурившись. «Сколько я тут пролежала? Я спала?» Кэйт замялась: – Ну, они – врачи этой больницы – с тобой что-то возились и возились все. Говорили, что случай отравления попался непростой. Так ты как? Это ведь Крейн, да? Он прыснул в тебя своим газом? «Нет. Он хотел ввести в меня. И он не стал долго колебаться по этому поводу». Я поелозила на койке, принимая положение поудобнее и морщась от боли в спине. Неужели уже успела где-то удариться? – А я была без сознания какое-то время? – вырвалось у меня, стоило мне только об этом подумать. Любопытство и желание знать все снова отыгрывались на мне. За дверью доносились приглушенные голоса, мешая мне сосредоточиться только на подруге. – Н-нет, – в голосе подруги слышалась явная неуверенность. – Я хотела сказать, что при мне – нет. Но я не знаю, как там было того, как я приехала сюда. Ох, пожалуйста, скажи мне уже, как ты себя чувствуешь! Я здесь места себе не находила! Кэйт нервно потеребила кончик одной из своих кос. Ох, сегодня она заплела волосы в косы, что и вызвало в моем отравленном мозгу ассоциации с Самантой. Отравленном. С Самантой. – Я вроде бы в порядке, – не слишком-то уверенно откликнулась я, поглядывая на верхнюю часть шприца со скрытой под моей кожей иглой. Я чувствовала ее маленькое инородное тело, и это было поистине ужасно, учитывая мои нынешние прочные и порочные ассоциации с докторами и вещами подобного рода. – Так это Кр... – начала Кэйт. – Он подставил меня! – я хотела закрыть лицо ладонями, но проделать это действие двумя руками не получилось: одна все еще была присоединена к капельнице. – Он говорил, что это поможет! Он и словом не обмолвился про какие-нибудь реакции, подобные той, которые у меня были! Кэйт открыла рот, уставившись на меня, как на умалишенную. – Погоди-погоди! – подруга подалась вперед. – То есть ты добровольно согласилась вдохнуть его изобретение?! Я покачала головой, тут же ощутив, как что-то болезненное прокатилось волной вдоль шеи и ниже: – Не совсем. Я... «Я не просто согласилась на что-то не правильное. Я сама попросила Джонатана помочь мне». Но разве укол и последующие кошмары от наркотика доктора – это не лучше того, о чем думала я, когда умоляла босса снять мое возбуждение? – Да, я вдохнула его газ добровольно, – промямлила я, отводя глаза в сторону. И наткнулась взглядом на капельницу, заворожено наблюдая за тем, как по тонкой прозрачной «змейке» аппарата бежит лекарство. Мерно гудело какое-то оборудование. Голоса за дверью удалялись от нас. – Холли, ты чего-то не договариваешь? – Кэйт протянула это так жалобно, что я почти готова была признаться ей. Но потом представила, как отреагирует моя подружка, когда узнает причину моего легкого повиновения Крейну. А придется поведать и это, ведь сказав "а", надо говорить и "б". «Не стоит ей знать об этом». – Нет-нет, я просто растерялась, – сказать что-либо еще я не успела. К нам заглянул один из врачей, бросив при этом строгий взгляд на Кэйт. Найтджелл с вызовом зыркнула в ответ, а потом, как-то стушевавшись, пробормотала, снова повернувшись ко мне: – Тебе звонили. Быстро достала мобильный и показала контакт: "Дядя". Мы так и не изменили имя для номера Джонатана Крейна. Конспирация, чтоб ее. Вид при этом у подруги был такой, что сразу можно было понять: говорить об этом она не хочет, только и проигнорировать такой звонок не может. Мне стало почти обидно, что Кэйт не сказала об этом раньше, хотя я понимала, что в первую очередь подруге нужно было узнать мое самочувствие и причину ухудшения состояния. – Ей нужен покой, – вздохнул зашедший врач, показывая Кэйт рукой на дверь. – Придется пролежать у нас несколько дней. Эй! Это Кэйт уйдет, а я останусь тут без связи? И отдать свой мобильник она мне не может, учитывая все эти неудачно сложившиеся обстоятельства и инциденты. – Ох... – я быстро глянула на врача, который сейчас настойчиво пытался выпроводить Кэйт из палаты. – Подождите, доктор! Мне... – я почти умоляюще посмотрела перед собой. – Мне очень нужно поговорить со своим дядей. Он, должно быть, волнуется, что я попала сюда. Меня чуть не разорвал изнутри истерический смех, стоило произнести эти слова. У меня дрогнул голос, и я с трудом удержалась от того, чтобы не расхохотаться в лицо немного растерянному полноватому докторишке, быстро переключившему взгляд с Кэйт на меня, как только я обратилась к нему. Как же это заба-а-авно! Как смешно! Как страшно... как горько и нелепо! Смех! Смех! Смех! Я закашлялась. – Ну что ж, – врач посмотрел на меня и следом на Кэйт, опустил взгляд к все еще зажатому в ее руке мобильнику. – Но только быстро. Вы уже очнулись – это хорошо. Нам нужно сделать Вам еще ряд процедур для того, чтобы вы могли пойти на поправку. – Конечно, – свободной рукой я приняла телефон из рук крайне смущенной Кэйт, весь вид которой как бы говорил: «ну и каким образом ты собираешься побеседовать с Пугалом при свидетелях?» Я подавила новую волну нервного хохота. Я собиралась доказать, что не зря иду на театральный. Правда, осложнить ситуацию могло то, что Джонатан просто не взял бы трубку, но тут мне повезло. Уже через пару гудков его чарующий голос раздался на том конце. И первым, что я услышала, было не "Да?" или "Здравствуй". Первым было: – Ты хорошо себя чувствуешь? С одной только ему присущей манерой легкой насмешки над всем миром. Я прижала трубку к уху сильнее, жадно вслушиваясь в эти неповторимые для меня интонации. Я почти обрадовалась, услышав его. Но горечь и боль пережитого быстро затопили меня с головой. И стоило больших усилий просто не выговориться ему полностью: со злостью и выгорающей изнутри болью. Я через силу натянула на лицо приветливую улыбку: – Дядя, привеет! Со мной все отлично, я так перепугалась, когда мне стало плохо, но сейчас мне хорошо. Главное, самой поверить в то, что я говорю. Правило номер один. Игра не должна быть игрой. «Не стоило употреблять при нем слово "перепугалась", наверное». Пожалуйста, пусть Джонатан поймет, что... – Кто рядом с тобой? – если босс и удивился, то на его голосе это никак не отразилось. Полное спокойствие с оттенком деловитости. – Дядь, а я не могу долго говорить, – мило «прощебетала» я, стараясь выглядеть непосредственно, как настоящая племянница. Нет, не стараясь. Выглядя непосредственно. Игра не должна быть игрой. Врач странно глянул на меня, а Кэйт шепотом пояснила: – Они никогда не обращаются друг к другу по именам. Очень странная семья, мне когда-то тоже было непривычно. Семья. Я и этот отвратительный бесчеловечный маньяк – семья? Ну спасибо, Кэйт! Почему-то помимо обиды внутри шевельнулось что-то еще. – Я сейчас в больнице, – игнорируя то странное чувство, пояснила я, а вторая сущность добавила не без издевки: – Тут очень хорошие доктора. Получше некоторых. Мамочки, стыдно-то как за саму себя! – Отлично, – вслед за этим голосом можно было погрузиться под толщу льда, медленно коченея от морально давящего высокомерия. – Я вижу, тебе пошло на пользу мое лекарство. Я закивала головой, не для Джонатана, а для того "свидетеля"-врача рядом со мной сейчас, демонстрируя облегчение от того, что у меня якобы получилось построить диалог с дядей на нужный лад. На самом же деле у меня кошки доскребали верхнюю часть души. – Развлекайся там, Мэттохолли. Отвожу выходные на неделю. В следующую пятницу – ко мне. Мне нужны абсолютно все сотрудники. Я планирую небольшое мероприятие. Ничего особенного, – доктор Крейн деланно зевнул, а у меня все внутри сжалось при воспоминаниях. Воспоминания. Были ли воспоминания – последствием того наркотика? И действительно ли это мое прошлое? – Конечно, дядя, – я жестом попросила у врача напротив еще минутку, Кэйт при этом сделала мне страшные глаза. – Ты не переживай, со мной и правда все-все нормально. – И вот еще что. Я провел экспертизу. Ты знаешь, что твоя кровь потрясающа? – со странной смесью безумия и холодного удовольствия-восторга внезапно откликнулся Джонатан. – Наш договор обязывает тебя к дальнейшим экспериментам, - его безумно-одержимая интонация ужасала: - Я надеюсь, ты ждешь этого так же, как и я. Около меня полноватый врач с легким удивлением поглядел на то, как вытягивается мое лицо. Нет, надо держать роль... то есть, надо держать себя в руках. – Ага, – я снова улыбнулась, усмиряя бурю внутри. – Я тоже тебя люблю, дядя. Давай, до скорого. На последних моих словах Кэйт сделала глаза еще страшнее. И я как-то поняла, что реально перегнула палку заботливой племянницы. Блин. Сбросив вызов, не дав Джонатану ничего ответить, я вернула телефон Кэйт и закрыла глаза, пробормотав: – До свидания. Стыдно. Только не надо расспросов. Я услышала, как мягко цокают толстые каблучки Кэйт, и как тихо открывается дверь из палаты. Врач что-то объяснил моей подруге. И тут я искренне порадовалась, что помимо меня и Кэйт в палате есть кто-то третий. Тот, из-за которого мне с одной стороны пришлось затеять весь этот цирк с театром одного актера, а с другой – получить возможность не объясняться с Кэйт. Стыдно же! Кто меня вообще за язык дергал? Еще и Джонатану умудрилась съязвить. Ведь это же я была, кому ж еще. Становлюсь стервой, блин. Я прислушалась к завывающему за окном ветру, сосредотачиваясь на этом звуке. И сразу гудение аппарата, говор за дверью и около двери и жужжание лампочек над головой погрузились в эту плачущую, надрывную песню природы снаружи. Я тоже плакала, когда Саманту убивали. Было ли это на самом деле? Я пошевелила немного рукой, присоединенной к капельнице. «Может, поэтому я так боюсь привязываться к людям? Что же произошло? И почему я не помнила этого совсем до принятия того Крейновского наркотика?» В окно чуть слышно постучала веточка, подтолкнутая ветром. Я поежилась. «Мне необходимо выяснить все, что связано со мной. Что было взаправду, а что является простой галлюцинацией. Я должна выбраться отсюда. Сбежать к Джонатану. И попросить повтора эксперимента».