Сердце камня

В Киеве Игорь остановился в гостинице «Русь». В фойе вместе с газетами и журналами можно было взять карту Киева и его пригорода, чем следователь и воспользовался. Усадьба Ольханчик находилась в часе езды от Киева. Поскольку желудок требовал еды, Маринину пришлось отправиться в ресторан гостиницы. Подавали котлеты с пюре, солянку, кисель с клюквенным пирожком. Игорь торопился, потому ел неряшливо и то и дело тянулся к салфетнице. Когда с обедом было покончено, Маринин сел в такси, дежурившее возле «Руси», и поехал в усадьбу Ольханчик. Киев был красив в своей осенней печали. Москва и Питер будоражили воображение Игоря куда больше, но и в этом древнем городе ощущалась особая атмосфера, уволакивающая куда-то на страницы романов Достоевского. Старые дома, ещё не забывшие времена царского правления, заставляли Маринина уноситься мыслями в какое-то романтическое, полное неспешности и красоты, прошлое. Чёрт возьми, он не жил в дореволюционной России, но почему-то её следы, оставшиеся на территории нынешнего СССР, бередили душу! Рассматривая городской пейзаж, окутанный серебром снегопада, мужчина смог отключиться от скорбной мысли о смерти Олега. И вот таксист, усатый полный мужчина, радостно заявил: — Мы на месте! — Сможешь подождать? — протягивая купюру, хрипло спросил следователь. Горло снова начинало болеть. — А вы долго? — забрав деньги, таксист быстро спрятал их в карман кожанки. — Минут сорок — час. — Ну, ладно. За дополнительную плату подожду. Маринин вышел из автомобиля и сошёл с дороги на ковёр хрустящей листвы. Место было гиблое: густо посаженные деревья царапали лицо голыми сучьями, дорожки к дому уже давно не было. Но Игорь прекрасно помнил (благодаря карте), куда нужно двигаться. Покашливая в кулак, он шёл вперёд, пока не вышел к старинному мрачному зданию. Выстроенное из кирпича в типичном французском стиле, когда-то оно было вполне уютным. Игорь достал фото с изображением дома и внимательно рассмотрел: когда особняк фотографировали, он был в куда более хорошем состоянии. Сейчас большинство окон были заколочены, некоторые отсутствовали. Бело-коричневая краска сползала, оголяя кирпичный фундамент, крыльцо было разломано и потрескалось от времени. Справа от дома находился облезлый безголовый памятник. Если призраки существуют, они должны быть в столь уединённом и забытом месте. Игорь огляделся: только голые деревья, запорошенные снегом, только глубокая и пугающая тишина. — Ладно, проходим, — пробормотал Маринин, выпуская изо рта большое облачко пара. Поднявшись по ступенькам, следователь аккуратно толкнул ладонью дверь. Та со скрипом поддалась. Когда-то даже дверь была произведением искусства, а теперь о деревянной резьбе и золотистых массивных ручках напоминала лишь их блеклая тень. Оказавшись внутри, Маринин закашлялся: пахло затхлостью, было очень сыро. Уняв кашель, Игорь прислушался. Ему показалось, что на втором этаже раздался какой-то шорох. Но нет, тишина… Ступеньки жалобно скрипели под ногами следователя, когда он пошёл вперёд по коридору. Облезлые пейзажи на стенах, потрескавшаяся лепнина, широченные дверные проёмы — всё это навевало ностальгию и тоску одновременно. Какая красота пропадает! Маринин заглянул в одну из комнат, замечая, что дверей уже почти нигде нет. Окно в этой комнате было заколочено, на полу валялся календарь, датируемый тысяча девятьсот восьмидесятым годом. Игорь вернулся в коридор и прошёл в следующую комнату. Здесь стояла старинная раскладушка, на ней лежал грязный матрас, вызывающий отвращение. Сунув руки в карманы косухи, Маринин направился в следующую комнату. Возле заколоченного окна находился старый дубовый шкаф. Дверцы были распахнуты, стёкла в них отсутствовали. Игорь приблизился. На полках находились книги по медицине (неудивительно, ведь здесь был профилакторий), советские открытки к восьмому марта и девятому мая, календари семидесятых годов. Маринин по привычке изучал каждую вещь, зная, что в его деле внимательность — крайне важна. И не зря: под очередной открыткой, в пыльном углу на одной из полок Игорь обнаружил большой ржавый ключ. Следователь потёр его пальцем и спрятал в карман косухи. Выйдя из комнаты, он прошёл к широкой помпезной лестнице, и поднялся на второй этаж. Половицы скрипели просто невообразимо! Тот, кто находился в здании всё это время, занервничал. Маринин заметил краем глаза движение и резко развернулся: в тёмном коридоре второго этажа стоял грязный заросший старик. На нём была старая шапка-ушанка, потёртая фуфайка, древние валенки и растянутые шерстяные штаны. Лицо и руки незнакомца были чёрными, как у негра. Испуганно глядя на следователя, старик стал отходить назад, явно желая провалиться сквозь землю. — Стой! Ты кто такой? Что здесь делаешь? — крикнул Маринин, на всякий случай кладя ладонь на пистолет, покоившийся в кобуре на ремне джинсов. — Не бейте! Я просто погреться зашёл! Ей-богу, погреться просто! — почти в отчаянии закричал старик, фигуру которого уже поглотила тьма. — Да не собираюсь я тебя бить, — растерявшись от такой реакции, отозвался следователь, — подойди сюда, разговор есть. — Я лучше тута постою! Знаю я это «не собираюсь»… — испуганно ответил старик и закашлялся. — Ладно, будем говорить так, — держа руку на пистолете, размеренно отозвался Маринин, — так кто ты такой? Как зовут? — Василием звать. Кто я? Да никто. Бомж, как сейчас говорят. — Погреться зашёл, говоришь? — Да. Я здесь обычно обитаю, сюда же редко заглядывают, дом далеко от дороги. А вы чего тут ищете? — Меня интересует семья Ольханчик. — Нынче это стало модно, — нервно хохотнул старик. — В смысле? Кто-то ещё ими интересовался? — Было дело. — Кто и когда? — Вы из милиции, что ли? — Василий медленно вышел из темноты. — Из прокуратуры, — Маринин показал удостоверение. — И чего это Ольханчики так всех интересуют? — Кто именно интересовался ими? — А леший их знает. Пришёл мужик какой-то с двумя амбалами. Искали семейные архивы, спрятанные в доме. Я им говорю, мол, какие ещё архивы? Тут после царя-батюшки столько лет всё менялось, все документы уж точно вынесли «добрые люди». Так амбалы эти меня отпинали. Дня два встать не мог, думал, сдохну. — Когда это произошло? — Недели две назад. Василий закашлялся, повернув голову в сторону. Кровь яркими каплями полетела на половицы. Игорь понимал, что у этого бомжа ничего не узнать, да и болен он хрен знает чем. Но что-то внутри щёлкнуло, сжалилось над бродягой. — Жрать-то хочешь, Василий? — Да, пожрал бы, — еле отозвался бомж, сплёвывая сгустки крови. — Пошли, пообедаешь со мной, — Маринин начал спускаться по лестнице. Василий испуганно помедлил, но пошёл-таки следом. Стоило им выйти на дорогу к автомобилю, как возмущённый таксист вылез из машины: — Я бомжа не повезу! Пошатнувшись, Василий чуть было не упал, но следователь успел его поймать. Дотащив его до машины, усадил на заднее сидение, гаркнув на водителя: — Я из милиции! Не мешай следствию, а то разговор будет другим! Вези нас в ближайшую больницу! Живо! Таксист встрепенулся, увидев удостоверение. Когда так ставят вопрос, в корочки не вчитываешься: выполняешь то, что велят. В больнице Маринину пришлось больше часа ждать вердикта врача. — Туберкулёз. Но проблема в том, что Василий Андреевич нигде не зарегистрирован, паспорта у него нет. Мы не можем его оставить у себя в больнице. Ему нужно в госпиталь для бездомных, — спокойно произнёс молодой врач, выйдя к следователю. — У меня к вам большая просьба: позаботьтесь о транспортировке. Этот человек очень важен для расследования, — Игорь показал удостоверение. — Ладно, проконтролируем, — недобро глянув на документ, отчеканил парень и пошёл прочь. Маринин прошёл в кабинет, где на кушетке лежал Василий. Он был всё таким же испуганным и грязным, седая борода и длинные чёрные волосы скрывали черты лица. — Спасибо, добрый человек, — благодарно произнёс старик, глядя на Игоря. — Да я ничего не сделал. — Не прибедняйтесь, — слабо улыбнулся Василий, — вы не то, что эти… Ольханчик… — Кто-кто?! — Ой… — старик обвёл туманным взглядом палату, — ладно, вам расскажу, вы человек положительный, хороший… — Выходит, ты был знаком с Ольханчиком? Но как, если последний представитель рода умер в шестнадцатом году? — пододвинув к себе стул, Маринин сел на него. — Это из официальных сводок, — поморщился Василий и всмотрелся в серые глаза Игоря, — у Югослава Ярославовича был брат Владислав. После революции его отправили в детский дом, поскольку всех выдворили из усадьбы, нянечка больше не могла им заниматься. Там ему поменяли имя и фамилию. Это я уже узнал многим позже, когда стал наводить справки. Я родился в этой усадьбе, моя мать была кухаркой у Ольханчик. Когда несколько лет назад я остался без крыши над головой, вернулся в усадьбу и стал обитать там. А куда мне ещё податься помирать? — Тебе удалось ещё что-нибудь узнать об этой семье? — Моя мать рассказывала, что у Ярослава Ольханчика было трое детей. Но третьего никто никогда не видел: ходили слухи, что Жанна, жена Ярослава, отдала кому-то нагулянного ребятёнка. Потому что ходила с большим животом, а потом живот исчез, но дитя не появилось. Это было в пятнадцатом году. Потом вскоре она умерла от туберкулёза, её муж повесился из-за долгов, а через год их сын Владислав тоже помер от чахотки. У Жанны был брат, убогий, как говорится. Мать говорила «крошечный». Помер в молодом возрасте. — В какому году ты родился, Василий? — В четырнадцатом. Так что никого я не застал из достопочтенного семейства. Мать мне рассказывала, что это были жестокие люди, однажды Ярослав насмерть забил слугу. Да и история с тем ребятёнком тёмная… — Как ты считаешь, кому могли понадобиться архивы этой семьи? Может быть, это наследники? — Детишки Владислава? Всё возможно. — Как именно ты узнал, что он сменил имя и фамилию? — Я ходил в детский дом №6, куда определили Владислава. Мне мать сообщила. Одно время я очень увлекался поиском оставшихся в живых членах семьи Ольханчик, но смог узнать лишь то, Владислав Ольханчик стал Юрием Агаповым. Что с ним стало после выпуска из детдома — не знаю, к сожалению, — задохнувшись на последнем слове, Василий поднёс ко рту салфетку и зашёлся жутким кашлем. — Что ж, спасибо. Я пойду, пожалуй. Тебя определят в больницу и назначат лечение. Береги себя. Василий закивал, всё ещё кашляя, желая что-то сказать… Игорь улыбнулся старику и вышел из палаты. …Спустя некоторое время, приняв горячий душ и наглотавшись аспирина, Маринин сидел в кресле своего номера и бездумно смотрел в телевизор. Транслировали новый клип группы «Ласковый май» и весь зал, конечно, подпевал, плача от переизбытка эмоций. Игорь слышал песню, но не слушал. Его мозг активно работал. «Итак, у Ярослава и Жанны было трое детей. Сейчас и Владислав-Юрий, и тот неизвестный ребёнок могли быть живы. Между фотографией самоубившейся Кристины и этим домом есть какая-то связь. Но какая? Да и самоубийство ли это было? Патологоанатом не исключал возможности убийства с имитацией суицида. Почему никакой конкретики? Странно. Нужно провести параллели между семьёй Ольханчик и серией убийств в заброшенных домах Москвы. Какая может быть связь? Какая?». Сорвавшись с места, Маринин набрал номер Курочкина. Тот ответил не сразу и немного сонно, но услышав энергичный голос следователя, сразу приободрился. — Игорь Владимирович, вас искала некая Росткова! Она была чем-то встревожена. — Росткова? Что она сказала? — Расстроилась, когда услышала, что вы в отъезде. Оставила вам конверт и просила передать как можно скорее. Она ушла минут десять назад. — Конверт рядом с тобой? — зажав трубку между плечом и ухом, Игорь нервно закурил. — Да, вот он. — Вскрой его, Антон, и прочти. — Х-хорошо, — послышалось шуршание, через мгновение Курочкин начал читать, — «Уважаемый товарищ следователь! Всё слишком спуталось, я сама запуталась. Хочу сказать лишь одно: я знаю, кто стоит за всеми этими самоубийствами. Понимаю, что могу вляпаться в большие неприятности, называя его имя. Это экстрасенс Эльдар Лучников. Он выступает перед большой аудиторией, записывает аудиотренинги. Мазаев и его дочь увлекались его творчеством. И я стала жертвой его внушения. У меня есть плёнка с записью его приказов. Он приказывает покончить с собой. Надеюсь, что помогла вашему расследованию». — Ну и дела, — протянул Маринин, выдыхая дым носом, — Антон, установи за ней слежку. — Будет сделано! — с азартом отозвался помощник следователя, — я узнал о походе, в котором участвовала Марецкая летом шестьдесят девятого. — Здорово! Слушаю. — Поход на Байкал был организован молодёжным комсомольским движением «Луч». Туда могли записаться все желающие студенты. Список всех участников похода добыть не удалось, он уничтожен, поскольку большая часть архива этого клуба сгорела в пожаре. «Луч» находится здесь, в Москве, в Центре Спорта на Кутузовском. Сейчас это туристический кооператив «Остров», совершенно новые сотрудники. Но там же служит табельщицей Елена Максимовна Вязова, в те годы она была председателем клуба «Луч» и вполне может помнить Марецкую. Мне пообщаться с ней? — Нет, Антон, пока попрошу тебя следить за Ростковой. Меня встревожило её письмо, — Игорь тяжело вздохнул и потушил сигарету в пепельнице. — А как ваши дела? Удалось что-нибудь нарыть? — Пока одни лишь силуэты… Силуэты… — задумчиво промолвил Маринин и скупо улыбнулся, — до связи. Положив трубку, он повалился на кровать и забылся глубоким сном. Когда следователь проснулся, за окном было светло и не по-осеннему ярко. Солнце заливало Киев жидким золотом. Особенно красиво отражалось оно от куполов и крестов дальних старинных церквей. Какое-то время Игорь стоял у окна, любуясь пейзажем. Затем отправился в ванную, чтобы привести себя в порядок. В неком сумасшедшем предвкушении Маринин вернулся в усадьбу Ольханчик. Он сказал сам себе, что не уедет из Киева, пока не нароет хоть что-нибудь действительно дельное и конкретное. Пока лишь одни… силуэты. Игорь обошёл весь дом. Половицы стонали и скрипели, да и сам дом, казалось, устал. Он не вписывался в картину современного мира с его бешеной индустриализацией. Он был романтичен, красив, невинен, но время и революция разрушили его чистоту и помпезность. Странно, но Маринину действительно начало казаться, что дом живёт, что он что-то чувствует… И не иначе, как удача решила улыбнуться Игорю: одна из половиц отползла в сторону, когда следователь стоял в самой загаженной комнате первого этажа. Нахмурившись, следователь сел на корточки и, подцепив половицу, отодвинул её в сторону. Под ней оказался толстый слой строительного мусора и опилок. Маринин, не щадя чистоту рук, принялся активно разгребать этот сор. Рыть пришлось долго, раня ногти и кожу на пальцах, а спустя некоторое время показалась крышка старинной железной шкатулки. С замиранием сердца Игорь вытащил найденный предмет и поставил перед собой на пол. Это была очень старая вещь, гравировка на которой потёрлась со временем. Вытащив ключ из кармана косухи, Маринин вставил его в скважину и повернул. С трудом, но ему удалось отворить шкатулку. Внутри оказалась небольшая стопка фотографий и писем. На фотокарточках были запечатлены люди, облачённые в искусные наряды начала 20-го века. Игорь предположил, что мужчина с самодовольным лицом и заметным животом — Ярослав, а стоящая рядом с ним грустная некрасивая женщина — Жанна. Маринин взял первое попавшееся письмо: «Дорогой Олег! Приглашаем тебя провести Рождество в нашем доме! Будем рады тебе и твоей новой супруге! Твоя Жанна». Следующие три письма прочесть было невозможно: чернильные слова превратились в кляксы. Игорь взял четвёртое: «Вчера Жанна разродилась двумя человекообразными. Я позабочусь о том, чтобы никто не узнал об этих юродивых. Пусть после этого я попаду в ад. Мне уже всё равно. Да, их незримое присутствие всегда останется в этих стенах и на этой земле. Но я не могу это видеть. Теперь моя любимая ива — могила». Сложив фотографии и письма обратно в шкатулку, Маринин запер её на ключ. После чего отправился в комнату, где во время первого обхода видел лопату. Взяв её, он выбежал на улицу. Возле особняка росли три ивы. Игорь истекал потом и кашлял, остро ощущая простуду, когда копал землю возле первой. Но в тот момент ничто не могло его остановить. То, что искал Маринин, было найдено спустя сорок минут. Маленькие косточки, детский череп… Игорь, задыхаясь, упал на колени возле «могилы». Ярослав убил детей и похоронил их возле особняка, о чём и написал кому-то. Но где же останки второго младенца? Дрожащей рукой Маринин вытер пот со лба и принялся раскапывать землю возле третьей ивы. Но там ничего обнаружено не было. Пошатываясь, следователь добрался до дороги и чуть ли не под дулом пистолета заставил таксиста погнать за милицией. — Если смоешься — найду тебя и пойдёшь по статье! Ясно тебе? — грозно заявил Маринин, тряся удостоверением. И мужичок клюнул: через двадцать минут приехали местные «следопыты» и эксперты. К концу дня стало известно, что останки действительно принадлежали новорожденному ребёнку. Видимо, это и впрямь был сын Ярослава Ольханчик. Криминалист заявил, что у ребёнка была патология: неправильно сформировались и срослись кости. Ребёнок бы вырос с серьёзными физическими недостатками. «Но детей-то было двое» — рассеянно проговорил внутренний голос. Получив благодарности от местных милиционеров, Игорь поехал в гостиницу. Ему было не по себе. Убить и закопать во дворе дома новорожденного — это довольно омерзительно. Чтобы хоть как-то смыть осадок, Маринин опустошил половину бутылки коньяка, а после позвонил Курочкину: — Я вылетаю в Москву. Есть новости? — Росткова погибла. Её нашли мёртвой в ванной, в воде лежал фен. Видимо, смерть по неосторожности. Игорь медленно закрыл глаза и положил трубку. Подорвавшись, он поспешно забросил вещи в чемодан и помчался в аэропорт.

***

— Маринин? Ты ли это? — услышал задумчивый следователь, медленно поворачивая голову. Самолёт должен был вот-вот взлететь. Рядом сидел и радостно улыбался кучерявый черноволосый мужчина. Вячеслав Кац — друг его юности. Карие глаза блестели от воодушевления, а и без того тонкие губы почти исчезли с лица за эти годы. — Славка? — заулыбался Игорь. — Он самый! Ты в Москву летишь? — с интересом спросил Кац, хлопая следователя по плечу, — ты тот ещё модник, как я погляжу! — В Москву, — кивнув, рассмеялся Маринин, — ой, ну ты скажешь тоже! «Что ж, добрая встреча поможет немного расслабиться и хотя бы на время забыть о чёртовом деле!» — подумал Игорь, устраиваясь в кресле поудобнее. Кац любил болтать и мог делать это бесконечно долго.