Поэт и качества

      Эх, хорошо жилось Адаму в раю. По крайней мере, так утверждает коллектив древневосточных авторов, написавший об Адаме в одной очень известной книге. Бегал он по травке, питался амброзией и сухофруктами, животных разных изучал, придумывал им названия, жамкал голую Еву. Понимаете, это автор трактует всем известное литературное произведение. Можно рассмотреть легенду об изгнании человека из рая с разных сторон, но мы же, вроде, избрали естественнонаучную нишу для написания конкретной статьи, поэтому давайте будем последовательны и припомним самую замшелую трактовку. Дескать, были Адам и Ева животными и бед не знали, а вот вкусили плод с древа познания, и стали людьми, тут все беды-то и начались.       На самом деле, даже в одноклеточном мире есть страдание и радость, так сказать протозойные ад и рай, и называются они «таксис». Видит инфузория свет в своей грязной луже и плывёт к нему, перебирает ножками — это положительный фототаксис, рай. А вот амёбе не повезло: насыпали на неё соль, и вот амёма со всех своих ложноножек драпает, извиваться — это отрицательный таксис. Эти таксисы предтечи наших эмоций. Звучит, скажем, радиоприёмник тихо-тихо. И вдруг знакомая и любимая вами песня. Рука сама тянется к настройкам. Вы ещё не осознали, а тело уже действует, пытаясь получить молекулу дофамина с помощью приятной эмоции. И тут встаёт глобальный вопрос: автор много раз утверждал, что стихи — для эмоций, мол, для информации сухой текст и так далее. И вроде, получается, что стихи сродни таксисам и даже вообще нечто животное, амёбное. А вот и нет. Это так получается, если мыслить плоско и использовать научные факты, не прожевав их хорошенько. Вспомним нашу многострадальную Люси. Точнее то место, где мы рассматривали теорию сплетен. Арину, которая тусуется с рамапитеками. Вот-вот. Недоверие, которое Люси испытала к информации, полученной от Арины, поговорив с Наташей, это всего лишь эмоция, как и слова самой Наташи. Это недоверие ничем не обосновано, кроме эмоций. И все же, в определённых ситуациях, оно может спасти жизнь изголодавшейся Люси. И тут мы должны осмыслить и, более того, прочувствовать такой научный факт — эмоции, заключённые в словах сами по себе являются информацией, влияющей на нашу жизнь.       Например, знакомый запах миндаля может породить череду воспоминаний. Вроде не хотел вспоминать химию, а она сама поперла откуда-то из лимбической системы. И это оказался запах не миндаля, а утечка газа, и вы спаслись. А вон та дама химию в школе не учила, подумала, что так пахнут булки, и вот уже лежит и разлагается и пахнет отнюдь не выпечкой. По этому поводу такой стих:

Дама съела цианид И теперь вот там лежит Бледная, как лилия Ну, не знала химию

.       Это была преамбула к данной части. Теперь же, не расплываясь мыслью по древу, начнём амбулу.       В свое время господа Тредиаковский и Ломоносов взяли и упорядочили русское поэтическое творчество. Запретили словоблудие, закрепили силлабо-тонику, запатентовали рифмы, ну и все прочее. И что спрашивается, до них поэзии на Руси не было? А как же массовые гуляния при Петре первом? А как же скоморохи, запрещённые его папой Алексеем Михайловичем? Куда делись всякие там плачи Ярославны и прочие песни и сказания? Видимо, отмерли, затухли, или завяли. Было до середины восемнадцатого века поэтическое лето, когда всякие ритмические ростки кудрявятся и расползаются, цветут цветочки куплетов, сорняки лимериков, корнеплоды верлибров и цепляются к одежде репьи сатурнийских стихов. И вот эти летние плоды созрели, и встал вопрос, что с ними делать? Тут-то господа академики вопрос изучили и решили упорядочить.       К чему, спросите вы, автор завернул такую громоздкую метафору? Не, автор — не графоман. Просто дальше начинается золотой век русской поэзии, а золотой цвет, как известно — цвет осени. Мы снова вспоминаем пройденную тему — естественные ритмы, которым подчиняются наши туловища, мысли и чувства. Ага, загадка Сфинкса из этой же когорты древних метафор. Так вот, язык развивается, его можно уподобить живому организму. Встретились субстрат и суперстрат Посмотрели и понравились друг другу Суперстрат был вовсе не кастрат Взял себе субстрат он как супругу А потом как водится вжик вжик И возник имперский наш язык       Это был вольный пересказ тысячи страниц учебника лингвистики.       Пока пело лето, поэзия развивалась, как хотела, стихийное, хронически, божественно светло, и адски огненно. Потом началась империя, крепостное право, паспорта, вертикаль власти и все такое. Первый шаг к упорядочиванию поэтического языка сделал Алексей Михайлович, он запретил скоморохов, а заодно и провел церковную реформу, велев привести все церковные книги к одному образцу. Дальше был Пётр, он ввёл полки иноземного строя с их тамбуринами и горнами, маршировками под литавры и прочим, и унифицировал азбуку. А это уже приличный задел для собственно поэтический реформы. Надо добавить, что сначала огромное количество иностранцев в армии и на флоте, а позднее и в русской науке, сильно повлияло на лексикон русского образованного человека и впоследствии на гражданскую жизнь в целом. И это взрывообразное изменение было подчинено общей эволюции российского социума. Новые люди хотели нового литературного языка, современного их мышлению.       Ой. Снова тот же мотив: мышление — язык, язык — мышление. Эмоции отошли на задний план, информация тоже подчинилась (позорище превратилось в театр, вспомнили Пушкина?).       И вот он золотой век, когда великие, гении, творцы и просто литераторы собирали плоды долгого созревания русской литературы. И оказалось, что не все плоды пригодны к хранению. Так окончательно установилась русская силлабо-тоника, с её пятью классическими размерами. По сути, Пушкин (и в целом его поколение) стали переводчиками того бедлама, который творился в русском языке почти тысячу лет. Сегодня мы спокойно читаем произведения двухсотлетней давности, а двухсотпятидесятилетней в принципе не понимаем. Более того, Пётр первый с трудом понял бы Ломоносова, Борис Годунов не смог бы договориться с Дмитрием Донским, а про Рюрика и Всеволода Большое Гнездо я и вовсе молчу. А почему, вы думаете, так мало осталось средневековый книг на Руси? Правильно, выбросили, потому что были непонятны. Если в Европе латынь сыграла роль языка международной науки, то у нас векторы политического и культурного притяжения болтались между гуннами и готами, между Византией и Скандинавией, между степью и лесом. Грустно, в общем.       И Золотой Век Русской поэзии тоже грустен. Потому что после осени что следует? Правильно, зима. И вот голодные поэты Серебряного века выкапывали из небытия былины и сказания, занимались провокациями и стилизациями, искали новые рифмы и старые формы. Да, Серебро — цвет зимы. Зимой те, кто не смог запасти продукты впрок, умирают от голода.       Собственно, сейчас мы все голодаем. Язык обеднел и смыслами, и эмоциями. Толком не выучив свой, мы начинаем учить чужой, и его толком не можем выучить.       И что-то снова автор натыкается на ту же мысль — может не язык виноват в том, что обеднел? Язык — отражение нашего мышления. Он — способ и инструмент познания мира. Язык, наверное, и есть то, что отличает нас от амёб. У тех таксис только отрицательный или положительный. У нас же море направлений для размышлений, оценок, планов и так далее. И вот такое размышление: Люси была человеком, примитивным, но все же, а человеком нас делает наличие уникального инструмента для познания мира — языка, то есть Люси умела говорить. Пусть не так как мы, но все же.       Как вам такая мысль?       И снова грустно. Но уже по другой причине. Какой поэтический век у нас сейчас? Автору не хочется копаться в свежевытаявших какашках…