Конфитюренбург

- Ах, бесценная мадемуазель Штальбаум, кондитером здесь называют неведомую, но очень страшную силу, которая, по здешнему поверью, может сделать с человеком все, что ей вздумается, - ответил Щелкунчик, - это тот рок, который властвует над этим веселым народцем, и жители так его боятся, что одним упоминанием его имени можно угомонить самую большую сутолоку, как это сейчас доказал господин бургомистр. Тогда никто уже не помышляет о земном, о тумаках и шишках на лбу, всякий погружается в себя и говорит: "Что есть человек и во что он может превратиться?" Э. Т. А. Гофман "Щелкунчик" Тобиас устало морщится, переступая порог кондитерской. На улице дряблый мартовский снег падает большими влажными хлопьями, а герр Буттерброд не любит снег. Он вообще мало что любит, но то, что Тобиас действительно ненавидит всем сердцем - это "Конфитюренбург". Сеть доставшихся от отца кондитерских с приторно-сладким названием, от которого мужчину уже начинает воротить. "Город конфитюра", или варенья без кожурок, был для Тобиаса постоянным напоминанием о его неудачной молодости. Будучи ещё школьником, он хотел стать врачом, но с той ненавистью, которую Тобиас испытывал к людям, ему судьбой было запрещено с ними работать. Да ещё и лечить их. Поэтому экзамены он завалил, но первое время не думал унывать по этому поводу - несмотря на мрачный характер, он всегда надеялся на лучшее. Но когда отец, увидев его неуспехи, передал Тобиасу в наследство "Конфитюренбург" - тогда их было всего тридцать во всём Берлине - парень хотел взвыть. Кондитер из него тоже был, как балерина из бегемота. Внешность у него была совсем не похожая на человека, который работает со сладким - у Тобиаса не было ни розовых щёк, ни медового голоса, ни приятной полноты. Были высокие скулы, взгляд мизантропа - да и глаза вдобавок злые, зелёные, кошачьи. Была угловатая коренастая фигура и нелепые костюмы кричащих цветов. Ещё прибавить к этому отрывистый голос и ненависть к сладкому - то был Тобиас. Как в детском английском стихотворении, он состоял из "насмешек, угроз, крокодиловых слёз", и поэтому только с возрастом понял, почему не любил в детстве этот стишок. Никто не любит, когда прямо указывают на их недостатки. Первое время он пытался угодить посетителям и придумывать оригинальные рецепты пирожных. Но годам к тридцати сорвался: стал хамить и вкладывать в пирожные всё отвращение к этому миру. Ему тридцать пять, но выглядит Тобиас на все пятьдесят, уверенный, что плохие люди долго не живут. Но посетителей не убавлялось, даже появлялись постоянные, в числе которых был знаменитый учёный Дитер Ульман, прославившийся тем, что подпалил Венеру, и группа Rammstein - они приезжали всего один раз, но, возможно, были единственным, что герр Буттерброд действительно любил. Тогда ему было тридцать два, и он берег намалеванный чёрной краской по розовой стене логотип. Сейчас же он, отворачивая плакат с изображением тортов на заказ, глядел на крест с буквой "R" и усмехался скептически, думая, что его можно было бы и закрасить. Тобиас со стыдом вспоминал, как пригласил их в кондитерскую, и вместе они шмаляли из витрины содержимым баллонов со сливками и хрустящими драже. Тогда им было весело, но наутро, оценив причинённый ущерб, Тобиас зарекся делать предложения таким личностям. У него была жена, с которой он познакомился во время осмотра кондитерских, но Катрина оказалась невыносимой - всё время непонятно и ехидно шутила, не уставая указывать Буттерброду на его недостатки, пусть и маленькие. А ещё она была слишком высокой и костлявой. С ним пыталась заигрывать дочка хозяина соседнего продуктового магазина - миловидная евреечка, но к её детскому флирту Тобиас остался равнодушен. А ещё он был бетой - самым обычным человеком, который, сейчас, правда, стал в редкость. Без течки и приторных ароматов, без преувеличенных мужских признаков и феромонов чистого тестостерона. Это давало ему даже какой-то плюс, и Тобиас с пренебрежением смотрел на истекающих сладким соком омег и подчеркнуто мужественных альф - и те, и другие были похожи на педиков. А их кондитер терпеть не мог. На работу он ходит по принуждению, хотя никто не заставляет Тобиаса - отец умер от сахарного диабета (вот что значит любить сладкое и при этом работать в кондитерской). А фирмой Тобиас заправлял сам, и мог прикрыть её в любую минуту, стерев все "Конфитюренбурги" с лица Земли. Но уже лет с семнадцати он научился ничего не желать и плыть по течению - любовь к шести богам огня и металла хоть в чём-то сослужила Тобиасу хорошую службу. И пусть даже он теперь отрицал свою любовь к этой группе, то всё равно набирал на место кассирш миниатюрных, тоненьких девушек, обязательно блондинок, которых заставлял ходить в обтягивающих блузках и коротких юбочках. Среди омег барышень такого типа было много, но Тобиас нуждался в бетах - спокойных и работящих, не способных вспыхнуть любовью к случайному посетителю. Но жители Берлина стремительно вырождались, отчего представителя каждого класса было легко различить в толпе - омеги были миниатюрные, с хорошими формами, иногда среди них попадались очень аппетитные пышечки; альфы играли мускулами, будучи на голову выше толпы, и от них невыносимо веяло семенной жидкостью. Только беты были худощавые, узкие - как мужчины, так и женщины - с довольно скучными лицами и плохими волосами. Между собой они плохо взаимодействовали - одноимённые заряды имеют свойство отталкиваться (это было единственным, что Буттерброд помнил из физики). По улице он ходил в мединской маске, хотя иногда наступало жгучее желание надеть противогаз - до такой степени кондитера мутило от разнообразных запахов омег и альф. Это делало его похожим на чеховского Беликова, только любимым выражением Буттерброда было "какая гадость", что он произносил несколько раз на дню по отношению к самым разным предметам, но чаще всего обращался так к кондитерским отдушкам: ванили, корице и кардамону. Кардамон он ненавидел особенно, потому что его отец, имевший слабость к детской литературе, назвал сына именем метеоролога из сказки "Разбойники из Кардамона", хотя сказочный город не имел отношения к перетертым лимонным косточкам. Но особенное отвращение Тобиас питал к взбитым сливкам, возможно, потому, что они были похожи на сперму, а все вещи, связанные с любовью, кондитера раздражали. Он отпихивался от поцелуев и объятий, даже флирта, и заслужил репутацию недотроги, из-за чего его за глаза так и называли. Тобиасу было всё равно - песня "Нет желания", которую он до сих пор нежно любил, научила его равнодушному, отчасти наплевательскому отношению к жизни, что часто выручало кондитера. Но отрешенно - философское мировоззрение нехочухи улетучивалось, когда Тобиас переступал порог кондитерской на Фридрихштрассе, где работал кассиром и где находилась штаб-квартира "Конфитюренбурга". При входе за стеклянную дверь с отделкой цвета шоколада его начинало трясти, и раздражение вызывало всё: яркая реклама, розовые стены, колченогие барные стулья и диваны, тоже цвета шоколада. Но больше всего Тобиаса трясло при виде четырехугольной витрины, окаймлявшей небольшое помещение, где за стеклом гордо красовались пирожные, торты и булочки. Буттерброд и сам старался одеваться так, чтобы гармонировать с интерьером. Лиловый пиджак, карминовый галстук, и розовая рубашка под цвет стен - попугай, но таких не существует в природе. Широко шагая, он проходит за кассу, мимоходом взглянув на себя в зеркальное окно - ощерившийся взгляд, ёж жёлтых волос, толстые губы, которые вкупе с мощно вырезанными ноздрями придают его лицу что-то обезьянье. Будь Тобиас поприветливей, его называли бы харизматичным, да он таким и был, только никогда не показывал людям себя настоящего. С детства глядя на мир свысока, Тобиас привык чувствовать себя отстранённым от жизни и вечно мельтешащих людей — а в кондитерской было тихо, особенно по утрам, когда желание есть сладкое ещё не наступало. По утрам Буттерброд мог посидеть за стойкой и спокойно подумать. Постукивая карандашом по столу, он холодно окидывает взглядом свои владения — кондитерская на Фридрихштрассе была огромна, как и её сказочный прототип, а от разнообразия выбора слюни текли даже у тех, кто сладкое терпеть не мог. И только Буттерброд умел смотреть на эту роскошь с равнодушием, ни разу не поддвергаясь соблазну стащить из цеха или с витрины хоть одно пирожное. Он всей душой ненавидел всё, что было связано со сладким, но тем не менее не покидал своё царство, имея на это весьма вескую причину. Тобиас любил наблюдать за покупателями, открывая величайшее разнообразие человеческих характеров, ярче всего проявлявшихся во время выбора пирожного. И именно работа в кондитерской давала Буттерброду потешить свою тайную страсть, настолько личную, что он никому не решался в ней признаваться. О названии своей мании он узнал совсем недавно и не знал, отнести её к болезни или ответвлению чего-то нормального. Помучавшись некоторое время — ведь когда узнаешь название своего недуга, жить становится проще и труднее одновременно — Тобиас отнёс липофилию к болезни, граничащей с расстройством, и ещё больше затаился в себе. Он родился с этой страстью, но далеко не сразу стал замечать, что общепринятая красота не вызывает в нём восхищения, а позже, в подростком возрасте - возбуждения. Тобиаса всегда притягивало странное и необычное, почти страшное, но только годам к шестнадцати он определился со своими вкусами, которые окружающие несомненно посчитали бы чрезвычайно специфическими, и потому никому ничего не рассказывал. Тобиасу было страшно признаваться в своей страсти даже самому себе, настолько это выглядело диким и редким — ведь тех, чей вес хоть немного выходит за норму, уже считают уродливыми. Но Буттерброд так не считал, внимательно приглядываясь к людям в толпе. Попытки проявлять внимание понравившимся особам (почему-то их было большинство среди альф), заканчивались фиаско, потому что все, обладавшие пышным сложением, в испуге шарахались, принимая нездоровую заинтересованность Буттерброда за насмешку и с завтрашнего дня решались сесть на диету. С их стороны это было крайне невежливо, и у Буттерброда вызывало жгучую обиду. Но те же полные особы, отвергавшие его внимание, имели обыкновение наведываться в кондитерскую с таким видом, как будто совершали нечто запретное и неприличное — с их тягой к эфемерному воздушному идеалу это было вполне понятно, и Буттерброд искренне усмехался над теми, кто никак не мог принять то, что двойной подбородок и дрожащие щёки способны украсить даже самое заурядное лицо. Естественно, ему было приятно думать о таких людях и смотреть на них, ведь Тобиас обладал очень хорошей, стройной фигурой. Будь он толстым, он бы ненавидел себя, как и другие, и липофилию посчитал бы блажью человека, который никогда не знал, что это значит — в прямом смысле слова страдать от лишнего веса. Буттерброд искренне не понимал, как можно страдать от того, что в его глазах выглядело красивым, но тем не менее, с горечью замечал, как посетители кондитерской тают на глазах, позволяя пирожное только из большой любви к собственной персоне. Но среди них был один здравомыслящий человек — не было дня, когда высокий мужчина в неизменно белых одеждах не заходил в кондитерскую, чтобы побаловать себя сладким и сказать выпечке сурового Тобиаса несколько ласковых слов. Только в этом покупателе кондитер и находил отраду и цель, чтобы долгие часы проводить у плиты. Мужчина в белом — так назвал кондитер своего постоянного покупателя — уже много дней приходил в кондитерскую, но каждый его визит Тобиас мысленно отмечал на календаре своего сердца. Сам того не зная, он уже был влюблён в этого мужчину, который каждый раз в довесок сладостям всегда брал мятные леденцы. Поэтому вокруг его более чем внушительной фигуры неизменно витал лёгкий холодный аромат, присущий скорее альфе, чем омеге. Но то, с какой обворожительной улыбкой этот мужчина заказывал очередную покупку, выдавало в нём омегу, хотя и внешне покупатель не имел ничего общего с этим классом. Высокий, почти в два метра, и для того, чтобы обхватить его талию, Буттерброду бы потребовались руки в два раза длиннее. Но на лицо этот мужчина был прекрасен, как те древнеримские бюсты, которые кондитер как-то раз видел в музее. Классический профиль, немного полные губы, огромные бархатистые глаза — красота совершенно неземная. Буттерброд даже позволил себе улыбнуться, когда вспомнил это лицо. Но опомнился, услышав звон колокольчика при входе. И взволнованно задрожал, услышав тяжёлые шаги того, ради кого каждый день приходил на работу. Ожидая, когда его возлюбленный покупатель сделает заказ, Буттерброд с обожанием смотрел на него, не отводя глаз. Кроме того, что этот мужчина любит мятные леденцы, Тобиас ничего не знал — познакомиться они никак не могли. Каждый день Буттерброд обещал себе сказать хоть что-то приятное этому чуду. И каждый день, глядя на прекрасное, царственно-спокойное лицо, молчал, отбирая нужные сладости. Тобиас — продавец, ему не дозволено разговаривать с покупателями о чём-то, кроме их покупок. Будь он альфой, он, может, с первого дня завоевал бы внимание возлюбленного. Но он бета, он ни для кого не будет истинным — даже в литературе не бывает так, чтобы кто-то полюбил бету. Поэтому Тобиасу оставалось только взвешивать сладости с дежурной улыбкой, которая у него была для всех. И ненавидеть и себя, и свою странную манию, с которой он никогда не смог бы найти единомышленника.