Конфитюренбург

— Не правда ли, отвратительная погода? — С той же прелестной улыбкой заметил незнакомец, пока Тобиас отвешивал пирожные. « Вот и познакомились», —кондитер замер, едва не выронив из задрожавших рук бумажный пакет. К такому внезапному проявлению внимания он совсем не был готов. И потому некоторое время молча глядел на прекрасное лицо, остолбенев, как баран при взгляде на новые ворота. — Терпеть не могу март, — признался Буттерброд, когда понял, что происходящее ему не снится. И тут же страшно смутился, понимая, что недостоин говорить с таким созданием даже о погоде. Мужчина в белом задумчиво заправил за ухо чёрный, как смоль, локон, и пока Тобиас в страхе и радости взвешивал сладости, склонился над витриной. Изящно прочерченные брови на слегка вытянутом лице сдвинулись, словно этот выбор был для мужчины жизненно важен, а пухлые красные губы собрались в бантик — не залюбоваться им было невозможно. Будь возлюбленный Тобиаса раза в два тоньше, его красота выглядела бы слащаво-приторной, и обладатель солидного двойного подбородка это прекрасно понимал, потому что нисколько не смущался своих размеров. — Пожалуй, я возьму ещё вот этот марципан в виде зелёного перца. И штук десять черничных маскарон, — произнёс он, вновь обращаясь к кондитеру. Темно-зеленые глаза его внимательно разглядывали витрину, полную пестрых ярких сладостей. Буттерброд сжался, снимая с витрины приглянувшееся — названные вещи стоили больших денег, и хотя были вкусны невероятно, большим спросом не пользовались. « А он, должно быть, богат», — догадался Тобиас, украдкой разглядывая любимого покупателя. Тот, опершись на прилавок кончиками пальцев, с интересом наблюдал за действиями Буттерброда, хотя видел их не в первый раз. Как тот осторожно берёт липкие и хрупкие сладости грубыми пальцами в полиэтиленовых перчатках; бережно заворачивает в розовую бумагу и ставит на весы — и мужчине становилось очень приятно от того, что с его покупкой обращаются почти нежно. Обычно Тобиас просто швырял пирожные в пакет и грубо комкал его — но со своей любовью так не мог поступить. — Что-то ещё?— спросил он тихо, когда омега доставал кошелек. И, осмелев, прибавил: — Может, кофе? Раз день такой холодный, будет неплохо согреться. Буттерброд в эту минуту удивился сам себе — последние слова прозвучали почти приветливо, отчего лицо омеги просветлело. — Гляссе, тогда уж, — поправил он с улыбкой и прибавил ещё несколько монет на фарфоровое блюдце. В меню кондитерской кофе гляссе было самым дорогим напитком — омега явно знал себе цену. Вот только Буттерброд обращал внимание не на деньги, а на то, что его любимый берёт как можно более сладкие и калорийные вещи — словно хочет располнеть ещё больше. «Хотя, казалось бы, куда ещё, — одернул себя Тобиас, укладывая в чашку шарик пломбира. — Когда-нибудь он в дверях застрянет». И, чувствуя спиной ожидающий зелёный взгляд, рассеянно взял с полки коробку жирных сливок вместо молока. «Как у него только выходит быть таким приветливым?» — Приятно удивился Тобиас, когда в ответ на звяканье чашки с горячим кофе раздалось тихое: — Благодарю. — Может, вам помочь донести его до столика?— спохватился кондитер, когда омега попытался взять наполненную до краев чашку. Ответом была ласковая улыбка. Тобиас засуетился вокруг покупателя, не понимая, как ему это не пришло в голову раньше. « Мог бы и догадаться», — корил он себя, дожидаясь, пока омега устроится на диване — на барные стулья он никогда и внимания не обращал. — Меня ещё нигде так не обслуживали, — признался покупатель, когда Тобиас любезно отодвинул стол, а сладости и кофе поставил поближе, чтобы его любви не нужно было каждый раз упираться животом в столешницу. — Поверьте, я был почти во всех точках "Конфитюренбурга", но нигде к клиентам не относились с таким уважением. А у вас даже сладости какие-то особенные, оторваться невозможно, — прибавил он и впился в марципан, сверкнув белыми зубами. Несмотря на полноту, молодой ещё мужчина выглядел гораздо здоровее, чем Буттерброд — кондитер и рот лишний раз старался не открывать. — Раз вы так любите сладкое, — Тобиас не понял, как у него вышло говорить так легко с незнакомым человеком, — то я буду рад предоставить вам скидку. — Только позвольте мне доесть, — омега улыбнулся, приканчивая марципан. Пухлые и нежные белые руки развернули розовый пакет, и Тобиас пожалел, что не может наблюдать за его трапезой. Потому колокольчик на двери опять так мерзко звякнул, пропуская старую элегантную женщину с маленькой внучкой. Таких людей Буттерброд особенно не любил — они вечно придирались к всему, что видели. Вот и сейчас, прежде чем отвесить два самых дешёвых пирожных, Тобиасу пришлось выслушивать беспочвенные претензии, которые наверняка портили аппетит его возлюбленному. — Извините, — выдавил он, возвращаясь к сластене, который неторопливо допивал кофе. — Клиентура бывает разная. Тот понимающе кивнул, тряхнув чёрными кудрями — пышные и шелковистые, они приятно обрамляли лицо, ложась на плечи крупными кольцами. Такая изысканная внешность могла принадлежать певцу или художнику, но никак не простому обывателю. Вдобавок к кудрявым людям Тобиас относился с особой симпатией, считая, что во всех них есть что-то очаровательное. А уж полные люди с вьющимися волосами представлялись ему совершенством. Оформляя любителю сладостей скидочную карту, Тобиас узнал, что его зовут Армин Кох — прелестное имя, которое как нельзя больше подходило обладателю. Фамилия значила, что предки Армина в еде знали толк, и на этой почве Буттерброд точно смог бы найти с Армином ещё больше общих черт. Армин, видно, не знал счёта деньгам, потому что тут же решил воспользоваться скидкой и взял большую упаковку мятных леденцов. Тобиас невольно представил, как по вечерам Армин ложится на диван и занимается чем-нибудь, посасывая леденцы, чтобы не скучать — и от этой уютной картины кондитеру стало очень жарко. Невольно ему захотелось разделить с возлюбленным придуманную трапезу — но увы, они оставались лишь продавцом и покупателем, не имея возможности сблизиться. Но узнав его имя, Тобиас уже чувствовал себя немного счастливее. Вечером, когда кондитерская закрывалась, Буттерброд собирался сходить в театр — сегодня в Берлинской опере давали «Волшебную флейту», и хотя все знакомые знали Тобиаса как рокера, к этому произведению классической музыки мужчина дышал очень неровно. Когда он был ещё мальчиком, он раз пять слушал последнюю оперу Моцарта вместе с мамой, которую очень любил. Побыть с фрау Буттерброд наедине ему удавалось редко, потому что та много работала — и потому с матерью у Тобиаса были связаны именно театральные воспоминания. Отец его в музыке ничего не понимал, предпочитая смотреть по вечерам сериалы, и потому в театр фрау Буттерброд ходила с Тобиасом. Он успел увидеть очень многое, почти все мировые шедевры — балет его мать не жаловала, считая любые танцы искусством для садистов — но из всех увиденных опер ярче всего Тобиасу запомнилась « Волшебная флейта». Сколько раз он ни слушал её, всё равно находил что-то новое и прелестное в хорошо знакомых ариях. Но больше всего он любил Царицу Ночи с её сверкающими в голосе звёздами. И ради неземного существа в блистающей накидке Тобиас приходил послушать философскую музыкальную притчу о любви, правде и храбрости. Но сегодня Тобиаса ждал сюрприз — открыв программу спектакля, кондитер увидел напротив роли любимой героини мужское имя, причём очень знакомое. Армин Кох. «Вот так встреча! — Буттерброд едва ли не поперхнулся дорогим, но кислым шампанским из буфета. — Хотя, это может быть и совсем другой человек — немецкие имена не блещут разнообразием. Но верить в это мне совсем не хочется. Господи, пусть это будет мой любимый Армин!», — взмолился Тобиас, перечитывая список певцов в надежде, что ему не померещилось. Но сегодня узнанное имя по-прежнему стояло на желтоватой бумаге. Тобиаса не смущало то, что Царицу Ночи играет мужчина — ему не давало покоя то, что это был его Армин. Его преданный покупатель, ради которого Тобиас не спал ночами, создавая нежнейшие и вкуснейшие пирожные. Разумеется, спокойно наслаждаться музыкой Тобиас не мог — большую часть первого акта он беспокойно вертелся, нервно кусал губы и всё прикладывал к глазам бинокль, стремясь разглядеть лица певцов. Волнуясь в предвкушении столь необычной встречи, он пропустил все любимые арии, но насторожился, услышав музыку, предшествующую появлению Царицы Ночи. Сцену заволокло густым дымом, и из люка посередине сцены появилась фигура в синей накидке, расшитой звёздами — и Тобиас встрепенулся, прилипая к биноклю. Это действительно был Армин, пусть и загримированный почти до неузнаваемости. Но роскошные чёрные кудри и пышная, изобильная фигура, несколько походящая на женскую, могла принадлежать только ему. Крупный и статный, Армин оказался выше всех остальных певцов. Тобиас уже ожидал фурора и криков — но зрители, похоже, ещё не догадывались, что перед ними мужчина. А потом Армин запел, и Тобиас в восторге прикрыл глаза, когда под куполом театра раздалось совершенно неземное: — В моей душе пылает жажда мести... Армин пел восхитительно — даже лучше, чем привычные к этой арии колоратурные сопрано. Голос у него был лёгкий, высокий, и невероятные звуки без усилий вырывались из мощного горла. Это казалось немного странным, потому что тот голос, который слышал Тобиас в кондитерской, был тихим, приятным, но совершенно не выдающимся. А тут... Голос звенел, гремел, и в фиоритурах рассыпался тысячью колокольчиков — петь так могли только ангелы. — Вам, боги мщенья, даю обет! — почти прокричал Армин, воздевая к потолку руку. Зал взорвался апплодисментами. — Браво, браво! — Хрипло кричал Тобиас, вскочив и неистово ударяя в ладони. В зелёных глазах его блестели слёзы восторга. Буттерброд сидел в одном из первых рядов и утешал себя тем, что с такого расстояния Армин точно должен его заметить. Но увы — сам Армин со сцены видел только тёмную шевелящуюся массу. Отходя от потрясения во время антракта, Тобиас, весь мокрый и дрожащий, перечитывал программку, пока не заметил в самом низу приписку. Там писалось о том, что в главном фойе можно взять автограф у исполнителя роли Царицы Ночи. Упускать такую возможность было никак нельзя. Пугая и возмущая людей, Тобиас слетел в фойе по широкой мраморной лестнице. И, расталкивая любителей оперы острыми локтями, прошёл к Армину. Тот был в сценическом наряде, и загримированное на египетский манер лицо масляно блестело. Армин удивлённо взглянул на кондитера, словно не ожидал его здесь увидеть, но Тобиас пресёк все вопросы, хрипло сказав: — Это Буттерброд, у меня вы сегодня покупали марципан. Вы потрясающе поёте. И, столкнувшись с благодарным взглядом, понял — у них ещё всё может получиться.