Конфитюренбург

Армин сыто вздыхал, расположившись на заднем сиденье машины Буттерброда. Пока что они стояли в пробке, и кондитер нервно посматривал на коробку с тортом, возвышавшуюся на соседнем кресле. Иногда Тобиас осторожно поднимал глаза на зеркало заднего вида — там отражалось сонное лицо Армина, несколько похожее на ком сырого теста. Жил певец, действительно, на соседней улице — и теперь перед Тобиасом стояла задача доставить по назначению ценный груз. И, если повезёт, не дать ему самому расправиться с тортом. "Фантазию" Буттерброд создавал с трудом и любовью, невольно думая об Армине, когда замешивал тесто. Нежнейший бисквит, разноцветная глазурь, узоры в стиле рококо, цветы и фрукты из крема и мармелада — торт вышел такой красивый, что есть его было жалко. Поэтому Тобиас сохранил его для Армина, чувствуя, что любимый не разочаруется. «И теперь налево», — осторожно вырулил Тобиас. Город и особенно его центр кондитер знал хорошо, потому как часто сам развозил заказы. Сейчас же он не боялся отлучаться — в "Конфитюренбурге" осталась одна из продавщиц, которой Тобиас толком и не смог объяснить причину своего отсутствия. Армин жил в доме, чьи стены помнили ещё девятнадцатый век, и это Буттерброда не удивило — он не мог представить, чтобы такой человек мог жить где-то на окраине. Но остановившись у строения, немного походившего на торт, Тобиас всё же решился уточнить: — Приехали? Армин встряхнул головой, пробуждаясь от полудрёмы. Рассеянно оглядел розовое здание с белыми изящными нимфами и кивнул, протягивая пухлую кисть к ручке двери. Предупреждая его движение, Тобиас вышел первым, выпуская певца из машины — это казалось кондитеру особенно приятным ритуалом. Разомлевший в тепле, Армин дрожал и ежился под промозглым мартовским ветром и явно торопился зайти в подъезд, но Тобиасу надо было ещё справиться с тортом. Разумеется, в старинном доме не было лифта, и оба мужчины очень пожалели об этом — Армин на каждой ступеньке медлил, переводя дух, а Тобиас боялся выпустить торт, совершенно закрывавший обзор. Он только слышал собственное тяжёлое дыхание и редкие шаги Армина по мраморной лестнице — и оттого путь на нужный этаж казался страшно длинен. — Наконец-то, — выдохнул Тобиас, когда Армин остановился у дубовой двери. Картины на стенах, ковровая дорожка — коридор между квартирами больше походил на фешенебельную гостиницу. — Как бы я себя не любил,— вздохнул Армин, запуская руку в карман, — но на этой лестнице я каждый раз принимаюсь ненавидеть свой вес. — Живи вы в доме с лифтом, у вас было бы меньше поводов беспокоиться о своей внешности, — процедил Буттерброд, замерев в прихожей с тортом в руках. Тот изрядно оттягивал руки, и Тобиас маялся, ожидая, куда можно будет его пристроить. — Пойдёмте на кухню, — предложил Армин, сняв пальто. Тобиас не сразу понял, куда нужно идти — опять-таки, из-за торта. И с облегчением вздохнул, когда ноша оказалась на маленьком круглом столе. — Я бы с удовольствием отведал бы ваше творение. Не сомневаюсь, что на вкус оно ещё лучше, чем на вид, — протянул Армин, слегка отвернувшись, чтобы Тобиас не заметил, как тот зевает. — Но после такой прекрасной трапезы меня клонит в сон, поэтому прошу извинений. — Ах, конечно, — Тобиас поспешно всплеснул руками, — отдыхайте. И, когда Армин собрался уходить, спросил: — Но я же могу остаться? — Не имею ничего против, — певец замер в проёме, и Тобиасу показалось, что бока его любимого слегка касаются стен. Буттерброд нервно сглотнул, вцепляясь в стол, но не сумел отвести глаз. — Извините, что заставляю вас ждать, — лицо Армина выдавало вину, которую испытывает хозяин дома, и Тобиасу стало его почти жалко. Но что-то подсказывало кондитеру, что Армин говорит это не ему, а коробке с тортом. «Весьма неприятное ощущение. Но в чувстве такта ему нельзя отказать», — отметил Буттерброд, но вслух произнёс другое. — Послеобеденный сон это святое. — Поспешил заверить его Тобиас, аккуратно развязывая шпагат. — Торт будет ждать вас. — Располагайтесь, в гостиной есть телевизор и библиотека, вы мне нисколько не помешаете, — Армин благосклонно кивнул и удалился. Тобиас, замерев, ещё долго слушал, как тяжело певец шаркает по мягким коврам до спальни — было в этом звуке что-то необъяснимо уютное. И когда шаги замерли, Тобиас осторожно выглянул, желая узнать, куда же он попал. Читать в гостиной или смотреть телевизор у него не хватило бы духа — слишком редко кондитеру приходилось бывать в гостях. А уж здесь он и вовсе робел, как школьник. Квартира Армина показалась ему небольшой — а что ещё нужно одному человеку? Спальню Тобиас не мог увидеть, но обстановка кухни и прихожей приятно удивила его. Изящная мебель была отделана плюшем и бархатом — Буттерброд не ценил такие изыски, но Армин явно любил уют. Однако Тобиас не мог отделаться от ощущения, что эта роскошная обстановка является следствием бедности, в которой Армин, скорее всего, жил до этого. Бедное детство всё объясняло — и любовь Армина к сладкому, и интерьер этого дома. В спальне — самой дальней комнате — что-то сухо зашуршало звуком снимаемой одежды, заставив Тобиаса затрепетать от возбуждения. «Вот бы посмотреть на это», — мечтательно подумал он, высвобождая торт из картона. И зажмурился от смущения, когда попытался представить формы возлюбленного, не стянутые одеждой. Зрелище выходило более чем соблазнительное, словно один из персонажей Рубенса обрёл земное воплощение. Чтобы отвлечься от постыдных мыслей, Тобиас окончательно извлёк торт из упаковки и замер, любуясь своим лучшим творением. Несомненно, "Фантазия" являла собой совершенство, пленяя взгляд любого сластёны и художника. И Тобиас не сомневался, что покорит сердце Армина этим тортом. Но прежде кондитеру хотелось полюбоваться на самого певца. Врываться в спальню было крайней степенью безнравственности, но желание посмотреть на Армина было сильнее. Выждав несколько невероятно томительных минут в разглядывании расписных кухонных шкафчиков, Тобиас на цыпочках двинулся в спальню. Тишине его шагов мог бы позавидовать вор или шпион — но кондитеру было не до того. В гостиной он остановился, искушаемый желанием присесть на мягкий белый диван — вся мебель здесь была пышная и мягкая, как облака. Но диван пробудил в Тобиасе не самые приятные воспоминания — на таком же диване он пытался заняться сексом, в юности, будучи студентом кулинарного колледжа. Согруппники-альфы, желая подшутить над нелюдимым бетой, оставили его здесь, порядком пьяного, с девушкой — и с тех пор слово "секс" вызывало у Тобиаса непреодолимый страх. Но, глядя на мягкую обивку, кондитер не смог избавиться от фантазии, как заваливает на него Армина, такого же податливого и пышного. На что-что, а на отсутствие воображения Тобиас никогда не жаловался. Ещё в первую встречу с Армином кондитер успел продумать их отношения во всех мелочах — вот только не знал, как их осуществить. Оставалось надеяться, что торт сотрёт между ними все преграды. И тогда... Прочитав надписи на всех книгах в громадном шкафу — у Армина был чудный литературный вкус — Буттерброд решил пройти в святая святых. В спальню, чья закрытая дверь со вставкой из матового стекла была прямо перед ним. Последние секунды Тобиас боялся, что она будет заперта, но ручка щёлкнула едва слышно, пропуская кондитера в темное помещение, где на окнах едва заметно трепетали лёгкие занавески. Тобиас замер на пороге, боясь подойти к кровати, которая занимала большую часть комнаты. Армин спал, повернувшись к двери спиной, и это было даже хорошо. Затаивая дыхание после каждого шага, Буттерброд подошёл к кровати, чувствуя себя принцем из очаровательного этюда братьев Гримм «Шиповничек». И Армин был самой прекрасной принцессой, которую только можно представить. Лицо его, скованное крепким сном, было прелестно, как статуэтка японского фарфора — Тобиас едва дышал от восхищения. Несомненно, лишь Небеса могли послать кондитеру такое чудо, воплотившее в себе всё совершенство линий и форм. Глядя на спящего Армина, Тобиас чувствовал, как всё земное теряет для него значение. Самым сокровенным остался этот человек, чьи чёрные волосы рассыпались по кружевной подушке — при взгляде на него Тобиасу хотелось молиться и плакать от радости. Он робел даже смотреть на свою любовь, понимая, что недостоин такой красоты. Но сейчас руки так и тянулись погладить выпроставшееся из одеяла плечо, словно изваянное из мрамора. — Совершенство, — прошептал Буттерброд, склоняясь к Армину. Грубые пальцы проскользили в нескольких миллиметрах от тёплой гладкой кожи, и Тобиаса осенило. «А ведь если лечь рядом, он ничего не заметит». Почти не колеблясь, кондитер, будто растерявший весь страх, опустился на край кровати, благо она была широкой, но ложиться не решился. Лишь протянул руку, поглаживая Армина через одеяло. Тот спал как убитый, и Тобиас мог этим воспользоваться. Но вместо откровенных движений рука переместилась на грудь, пока другая укрывала стынувшее под сквозняком плечо. С такой нежностью Буттерброд ещё ни к кому не относился. Несколько минут, но не мучительных, а сладких, Тобиас наслаждался этим драгоценным ощущением почти близости, как вдруг рука его замерла на груди Армина, а сам кондитер застыл, надеясь, что ему показалось. Сердце певца не билось. Тобиас нагнулся ещё ближе, стремясь уловить едва заметное трепетание могучей груди, но тело Армина молчало. Кондитер застыл, не зная, что будет сделать лучше. В голове звенела пустота. — Армин, — произнёс он вполголоса и отвернулся. И мир в эту минуту показался Тобиасу отвратительным. Как и тогда, когда в его жизни не было Армина. Он тихо поднялся и вышел из спальни уже не крадучись. Как будто ничего не было, обулся и легко растворил замок. Быстро простучал каблуками по лестнице, деловито прошёл мимо клевавшего носом охранника, и только во дворе зарыдал, давясь непривычно горькими слезами. Марципановые дворцы и леденцовые рощи Конфитюренбурга рушились с тонким звоном.