Конфитюренбург

— Ваши сладости и вправду восхитительны, — признался Армин, на следующий день переступая порог кондитерской. И хотя он улыбался, Тобиас видел, что омега выглядит помятым и уставшим. Но смог только благодарно закивать, наблюдая, как Армин по-свойски опирается на прилавок и оглядывает бескрайнюю страну сладостей. Мармелад, нуга, марципан — от одного перечня собственные пальцы и губы казались липкими. И Армин, в отличие от Тобиаса, выглядел в этом сладком царстве настоящим королём — такой большой и внушительный, сам похожий на нежнейший бисквитный торт со взбитыми сливками. «Да он настоящий, прирожденный кондитер», — понял Тобиас. В лохматой его голове с утра крутилась одна мыслишка, чьё осуществление помогло бы им с Армином сблизиться. Ведь вчера в театре они так и не смогли поговорить, хотя Армин рассчитывал на продолжение беседы. И потому пришёл в кондитерскую сегодня утром, когда никто ещё не думал о сладостях. Не сводя глаз с благородного профиля, Тобиас нашарил в кармане маленький ключик и нервно молчал, пока Армин не повернулся к нему. — Герр Кох, — Буттерброду нужно было собраться с духом, чтобы произнести это, — вы так прекрасно пели вчера, что мне хочется вас отблагодарить. Но как это может сделать кондитер?— продолжал он, боясь с желанием опустить глаза, — только если бесплатно угостить. Глаза Армина, и без того большие, округлились в удивлении и кажется, в восхищении. Ключик звякнул, ложась на фарфоровое блюдце. — Это ключ от холодильника, который сверху донизу забит самыми свежими сладостями. Торты, пирожные, конфеты — всё, что только можно представить. И, думаю, вам будет очень приятно их попробовать.— Объяснил Буттерброд, боясь, что Армин заметит признаки лжи. Сладости действительно были, но не свежие, а некондиционные. По правилам торговли, не больше часа сладкое могло стоять на свежем воздухе — по истечении этого времени оно считались непригодным к употреблению. Тобиас же эти правила всегда игнорировал, не только продавая зачерствевшее, но и создавая сладкие шедевры из просроченных продуктов — на это у него был договор с владельцем соседнего магазина, таким же скупым и предприимчивым человеком. Буттерброд своё дело знал прекрасно, и потому его пирожными никто не травился — однако угощать любимого такой едой было совестно. Армин, хоть и казался несколько надменным человеком, смутился, но ключ всё же взял — в его похожих на эклеры пальцах ключ к сердцу Конфитюренбурга казался совсем маленьким. — Быть того не может, — тихо произнёс он, не веря своему счастью. Тобиас всегда казался ему жадным и нелюдимым, и ожидать от незнакомого кондитера подобной щедрости певец никак не мог. Однако же Буттерброд говорил совершенно серьезно, что сказанное нельзя было принять за шутку. — Чистая правда, — Тобиас понизил голос, пока Армин косился на проходящих мимо кондитерской людей. — Пойдёмте, покажу. И отворил прилавок, приглашая Армина за витрину. Тот осторожно протиснулся вслед за кондитером, опасаясь сломать что-нибудь, но Тобиас неторопливо шёл к маленькой металлической двери прямо напротив прилавка. За дверью оказалось темно, и Армин мог ориентироваться только на голос Тобиаса: — Осторожно, тут полно техники. Идти по темноте пришлось недолго — Армин сморщился, когда вместе с лёгким холодком по подсобке разлился ослепительный свет. Несколько смущённый Буттерброд стоял у открытого холодильника и с трудом сдерживал улыбку, глядя на поражённого Армина. Впрочем, это было даже и к лучшему — улыбка у Тобиаса была далеко не голливудской. — Прошу, — только и произнёс кондитер, когда Армин понял, что увиденное ему не снится. В этом высоком и просторном холодильнике Армин с лёгкостью мог бы спрятаться, но место занимали самые разные сладости. Казалось, это был Конфитюренбург в миниатюре — столько здесь было всего. От простых печений и пряников до роскошного торта в три яруса. — Господи, — выдохнул Армин, задирая голову, — мне этого за всю жизнь не съесть. Как я могу поблагодарить вас за столь роскошное угощение? — А ведь вы даже ещё ничего не пробовали, — хитро прищурился Тобиас. — Присаживайтесь, тут есть скамеечка. Вам принести вилку? Но и усевшись, Армин всё ещё не мог придти в себя. Сладкое он любил до безумия, но поверить, что весь этот холодильник для него одного, было невозможно. Тобиас видел его замешательство, и, уходя за вилкой, ещё раз уверил певца в правдивости происходящего. Пока Тобиас отсутствовал, Армин воровато взял имбирный пряник с глазированным узором — и почувствовав резкий вкус теста, понял, что конфетное царство существовало не только в сказке Гофмана. И всё это выглядело таким вкусным, аппетитным, что Армин почувствовал — он не выйдет отсюда, пока не перепробует всё. — Могу ли я попросить вас, — почти робко произнёс он, когда сияющий Тобиас вернулся с вилкой и большим блюдом, — немного помочь мне? Он не стал уточнять, чем конкретно нужно помочь. Но Буттерброд, посещавший сайты для таких же сумасшедших, прекрасно знал, в какой помощи во время еды нуждаются люди подобного сложения. И по тому, как блестели глаза Армина, было понятно — помощь понадобится. — С превеликой радостью, — бодро ответил Тобиас. — Ради этого я закрыл кондитерскую на технический перерыв. Что пожелаете отведать в первую очередь? Глаза Армина растерянно забегали по полкам, и после мучительного молчаливого выбора пухлый палец указал на фрагмент любимого творения Буттерброда. — Альпийский луг? — Тот счастливо улыбнулся, снимая с полки кусок творожного торта с дрожащим зелёным желе. — У вас чудесный вкус. И, достав раскладной стул, кондитер сел напротив смущённого Армина. — Может, вы тоже будете?— предложил он, отламывая самый маленький кусочек. Всё же, как певец ни любил пирожные, есть столько в одиночку было совестно. — Терпеть сладкое не могу, — честно признался Тобиас, любуясь Армином, благо в полутьме жадных взглядов было не видно. — Так что угощайтесь на здоровье. — Кондитер, который не любит сладкое. Удивительно, — пробормотал Армин, увлечённый тортом. Чувство хорошего тона подсказывало, что надо бы разбавить молчание беседой о скучных формальностях, но торт был таким вкусным, что отвлекаться ни на что не хотелось. И Тобиас думал точно так же — только у него не было желания отрываться от Армина. «Боже мой, — отметил он, впервые увидев обтянутые узкими брюками ноги певца, — у него одно бедро с меня толщиной...» И тут же вскочил, чтобы скрыть неожиданный прилив возбуждения: — Вам принести чего-нибудь выпить? — Только не спиртного, — улыбнулся Армин, протягивая руки к следующей сладости. — Иначе, боюсь, вам придётся выносить меня отсюда ногами вперёд. — Прекрасно вас понимаю, — Буттерброд решился улыбнуться и выскользнул из подсобки, чтобы сделать для своего чуда литра два холодного, кисленького лимонада. «И сколько же это будет в килограммах? — В страхе и неге подумал он, разрезая лимон, и вспомнил колоссальные бёдра Армина. — Сто восемьдесят? Сто шестьдесят? Такие цифры даже страшно представить.» Когда он вернулся с графином лимонада, Армин уже без стеснения исследовал содержимое холодильника — полка с пончиками была уже пуста. Это и понятно, ведь по сравнению с остальным пончики были лёгкими, на один укус — однако выбор их был так разнообразен, что под сладкие колечки пришлось отвести целую витрину. — Вы очень вовремя, — Армин отхлебнул прямо из горлышка графина, — у меня уже в горле пересохло. Здесь всё невероятно вкусное, — прибавил он, уже с некоторым трудом накладывая на блюдо ассорти из коричных звёздочек, марципановых фруктов и воздушных сладостей из безе и зефира. — За ваш дебют в женской партии, — мягко одобрил Буттерброд, и когда Армин на мгновение оторвался от торта с ананасами, решился спросить: — А что вас сподвигло петь женскую партию? Да ещё и такую сложную. Армин несколько недовольно дожевал мармеладный апельсин — давать интервью он никогда не любил. Но отмалчиваться перед таким щедрым человеком было бы проявлением неблагодарности. — Видите ли, то, что я родился омегой, способствовало моей музыкальной карьере, — объяснил он, отпивая лимонад. Перед разговором нужно было необходимо смочить горло. — Надо же, — с интересом подстегнул его Тобиас. — Я, хоть и люблю оперу, твердо знаю только то, что худой тенор есть нонсенс. Но у вас голос гораздо выше, чем тенор — я забыл, как называют таких певцов. — Контртенор, — Армин улыбнулся углами губ, прощая Тобиасу недостаток образования, и начал рассказывать: — Начать тут придётся с такой низменной вещи, как физиология. Вы, должно быть, знаете, что омеги способны вынашивать детей — и следовательно, в их организме содержится больше женских гормонов. Я, правда, тогда не могу сказать, чем отличаются женщины-омеги от своих сестер, но это здесь не так важно. Важно то, что у мужчин-омег всё устройство организма становится более женским. Следовательно, и голосовые связки становятся более тонкими и короткими, чем положено мужчине, — эти слова Армин слегка пропел, и голос его при пении действительно показался совсем не мужским. Буттерброд только ахнул — этот голос он был бы готов слушать вечно. — В семье сразу, как только я заговорил, заметили, что голос у меня больше как у девочки, — продолжал Армин, умудряясь весьма деликатно жевать, ибо отрываться от сладостей он смысла не видел. — А отец у меня был учителем пения в школе, и заинтересовался этим. Вы наверняка догадываетесь, что за этим последовало — музыкальная школа, бесконечные экзерсисы, шарфы, чтобы я не загубил карьеру простудой — но мне нравилась такая жизнь. В школе я почти не учился, потому что постоянно ездил по городу, а потом и по стране в качестве хориста. Конкурсы, фестивали — ну вы понимаете. Буттерброд только слушал, боясь перебивать, и только подсовывал Армину сладости. — Однако годы шли, а голос у меня так и оставался в категории "сопрано", не ломаясь, — продолжал Армин, — И отец, не знаю каким путём, нашёл для меня место в хоре небольшого театра. Вот там-то и началась моя карьера. Сначала ангел в «Парсифале», потом один из мальчиков в «Волшебной флейте». А потом я и женщин смог с лёгкостью заменять. Вы, как любитель оперы, наверное знаете, что некоторые композиторы роль юношей-подростков отдают певицам с низкими голосами — мол, они звучат более по-мужски. У меня голос, хоть и высокий, всё же с мужским имеет больше общего — и когда мне в возрасте шестнадцати лет дали роль Керубино, я блестяще с нею справился. Подмены никто не заметил, и позже я занял ещё и место пажа в «Бале-маскараде». Правда, теперь на роль пажа меня вряд ли возьмут, — он хохотнул, хлопнув себя по животу, который от съеденного казался ещё круглее. — Но партия Керубино мне до сих пор ещё по силе. И, выпрямившись, негромко пропел: — Вы, кто знает, что такое любовь, дамы, смотрите, она ли в моем сердце?! — Продолжайте, — прошептал Тобиас, — в вашем исполнении это звучит просто божественно. — С полным желудком петь не так-то просто, — добро возразил Армин, — но для вас я спою ещё строчку. То, что я испытываю, я вновь вам повторю; это для меня в новинку; я не знаю, как это понять. Действительно, пел он с некоторым усилием, что не помешало Тобиасу вскочить и в восторге зааплодировать: — Совершенно ангельский голос! Армин лишь вежливо улыбнулся — такое он слышал далеко не первый раз. — Передайте мне ещё торта, — попросил он более холодно. Буттерброд заметил, что Армин выглядел несколько уставшим, как бывает после плотного ужина, и всё тянулся подтянуть брюки, которые с каждым укусом впивались в мягкий живот всё крепче. У Тобиаса, знавшего это ощущение только по липофильской литературе, руки так и тянулись погладить роскошные формы, чтобы дать Армину насладиться сладостями. Но, к сожалению, они были не настолько близкими людьми. А певец, хоть и был более чем сыт, прекрасно замечал горящий взгляд Буттерброда. — Мне кажется, что у меня сейчас слипнутся внутренности, — признался Армин, через силу запихивая в рот кусок «Черного леса». — Что-нибудь солёное тут не помешало бы. — Одну минуту, — Тобиас сдержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу, — я как раз хотел представить вашему вниманию моё фирменное солёное пирожное. Кондитер нырнул в темноту и вернулся с банкой холодного пива и подносом с несколькими маленькими пирожными. — Майонез, сельдь, маринованный лук и икра мойвы, — рассказал Тобиас, протягивая Армину поднос. — Советую чередовать их со сладким, когда станет невмоготу. Правда, с лимонадом они плохо идут, поэтому я принёс пиво. — Восхитительно, — после утомивших язык сладостей вкус солёной рыбы разорвался во рту бомбой. Кондитер начинал нравиться Армину не только своими кулинарными способностями. Да, Тобиас был некрасив, но певец чувствовал себя слишком хорошо, чтобы обращать на это внимание. Но несмотря на ощущение сытости почти крайней и непроходящую оскомину, Армин невольно отмечал, как блестели глаза Тобиаса, стоило певцу взять пирожное. Взгляд был слишком пристальный, едва ли не безумный — но певцу это созерцание казалось приятным. И Армин старался незаметно покрасоваться, видя, какое удовольствие это доставляет кондитеру. У герра Коха и до этого было много поклонников, но никто ещё не смотрел на него так — забывая дышать от восхищения и завидуя каждому куску, скрывавшемуся в пухлых губах. Было нетрудно догадаться, что Тобиас восхищался внушительными формами певца и его манерой есть — и Армин, не считавший это диким, попытался доставить удовольствие и ему, и себе. Нарочно медленно ел, используя язык вместо салфетки; тяжело вздыхал после каждого куска, томно глядя на млеющего кондитера. Тобиас уже с трудом сдерживал возбуждение, но лицо его стало красным от напряжения, и сам мужчина придвигался блаженствующему певцу всё ближе и ближе. И Армин, хоть и пьянел от бесконечных сладостей, отмечал, как вздрагивают большие руки с остатками засохшего теста возле ногтей — словно изнемогают от желания протянуться и погладить сластену. Певец был бы не против — он и так всё чаще выгибался в спине, стараясь избавиться от мучительной тяжести. С трудом глотая нежное суфле, Армин уже представлял, как игриво попросит Тобиаса погладить его — и наверняка не получит отказа. Но, к сожалению, они были слишком мало знакомы и страдали, понимая, что наладить контакт можно было и раньше. — А ведь ещё торт остался, — пробормотал Армин заплетающимся языком, переводя на Буттерброда мутные от сытости глаза. — И я всё ещё не знаю, как отблагодарить вас за чудесное угощение. Поверьте, столько вкуснейших вещей за раз мне не приходилось съедать ни разу в жизни. — Я могу упаковать вам торт с собой, — торопливо произнёс Тобиас, поднимаясь. Армин давно отметил, что кондитер ловкий и подвижный человек — и теперь завидовал ему, развалясь на жёсткой скамейке. — Мне было бы очень приятно, — вполголоса протянул он, опуская веки и чувствуя, что сейчас заснет прямо здесь. — Но я и встать толком не могу, торт и подавно до дома не донесу. — Тогда позвольте мне сопроводить вас, — быстро предложил Тобиас, отметая мысль о курьере. Все мысли кондитера были о том, как бы доставить удовольствие обожаемому Армину, чтобы тому не пришлось мучаться от последствий обжорства. Об этом неприятном ощущении, как и о многих других, Буттерброд, обычно евший как птичка, знал с сайта, ссылку на который каждый раз стирал из памяти компьютера. На всякий случай. — О, с удовольствием приму вашу помощь, — протянул Армин, лениво потягиваясь. Встать он даже не пытался, но протянул Буттерброду руку, наслаждаясь его смущением. Тобиас и вправду вспыхнул, коснувшись нежных пухлых пальцев — Армин с некоторой неприязнью отметил, что руки у кондитера сухие и жёсткие. « Такому человеку бы торговать ножами, а не сладостями», — подумал певец и с трудом поднялся, морщась от боли в туго набитом желудке. Буттерброд явно принял эту гримасу на свой счёт, потому что вмиг омрачнел. Но Армин украдкой погладил мягкую складку под грудью — это зрелище действовало на Тобиаса целительно. — Я не так уж далеко живу, — объяснил он, пока кондитер тащил его в зал, чтобы перевести дух. — Но после такого хорошего пира и лежать трудно, не то что куда-то идти. Тобиас суховато кивнул, давая Армину вновь принять сидячее положение. И пока кондитер ходил за тортом и обратно, певец кое-что придумал, не желая лишаться общества столь приятного и услужливого человека. — Герр Буттерброд, — прочитал Армин надпись на бейджике Тобиаса, — не могли бы вы сопроводить меня до дома и немного помочь с этим чудесным тортом? Он такой красивый и хрупкий, что я боюсь нечаянно испортить его, когда стану есть, — нежно попросил Армин, проковыляв к кассе и навалился на витрину, исподлобья глядя на Тобиаса. Кондитер нервно сглотнул, перевязывая большую коробку розовым шпагатом. И, не веря, что происходящее более чем реально, хрипло произнёс: — Я всегда к вашим услугам.