Кровавый осколок Кэртианы или игры Леворукого.

      Оллария и Лаик.       1.       — Вот такая история, Ричард. А ты говоришь, в провинции спокойнее жить, — Эмиль, явно наслаждаясь тем, что долгий рассказ окончен, осушил бокал.       Рокэ всё так же сидел на полу у камина, смотря на жадную пляску пламени, согревающего его и его особняк. А Ричард Окделл переводил полные интереса и хмеля глаза с Эмиля на Алву. Он никогда не слышал этой истории о беловолосой красавице, хотя и припоминал чудака, что поставил дом в лесу много лет назад.       Позади была кагетская война. Победители вернулись в Олларию только недавно, но, кажется, безумно давно. Между возвращением и этим тёплым вечером была ещё быстрая и невообразимо долгая поездка в Надор, окончившаяся хуже, чем сам Дик мог себе представить. И был в этих истощающих тяжелых днях только один плюс — так почему-то и не уехавший в Кэнналое Ворон с его разгильдяйскими посиделками. Конечно, для наследника дома Скал, плюс сомнительный, и всё же сегодня собравшаяся в доме Рокэ компания была удивительно тёплой. И некоторые не выдержали этого тепла… К середине ночи остались только самые стойкие — Эмиль и Дик.       — А что же было дальше? — наивнейшим образом спросил Дикон.       — Дальше? — маршал коротко и грустно вздохнул, сменив уставшего рассказывать Эмиля, — Дальше ничего… Я сказал, что часто слышу проклятия в свой адрес, ещё чаще угрозы. Она одарила меня самым красноречивым из всех взглядов, на какие только способны женщи тоны. Можно сказать, блеснула Закатным пламенем души. А на следующее утро мы уехали. Сумма, что мы оставили хозяевам, заставила их забыть не только о произошедшем, а вообще о нашем пребывании в их доме. Но я был разочарован. Да, юноша, не смотрите на меня так удивлённо. Впервые в жизни мне стало жаль белоснежную кошку, которая губит свою жизнь ради сестры, по первому поводу возненавидевшей её.       — О чём Вы, Рокэ? — Эмиль изогнул бровь, подражая самому Ворону.       — Я видел это в её глазах. В глазах Ангелики. Думаю, она уже убила свою сестру, или пыталась убить. Она ненавидит её за то, что сестра — образец того, кем сама Ангелика никогда не станет. Она раба, и раба по натуре. А Джульетта — воин. Чувствуя родственную душу, я, наверное, впервые в жизни кого-то пожалел. Удивительно, но сейчас я даже лица её не могу вспомнить. Только белые волосы.       — Я тоже не могу, — Эмиль лихо опрокинул остатки вина себе в бокал, — Но это не беда. Всё равно две красавицы, с чёрными как ночь и белыми, как снег, волосами, остались далеко в прошлом. Хах… А не плохой сюжет для сказки получается.       — Только не говорите, Эмиль, что подались в сказочники, — Рокэ как прежде иронично усмехнулся, но далёкая история явно навеяла на него застарелую меланхолию.       — Нет… Но если какой-нибудь поэт такое услышит, он непременно сложит об этом сонет. Когда всё это было?       — Два или три года назад. Да, верно, три.       — А, кажется, целую вечность.       — Война дробит жизнь. А у нас с Вами, Эмиль, за плечами слишком много войн, чтобы помнить лица. Да и вообще время идёт для каждого по-своему быстро. Налейте мне ещё вина, Дикон! Такая удивительно звёздная ночь, словно в ближайшие дни случиться что-то хорошее!       2.       Капли холодного дождя просачиваются сыростью в не менее холодную комнату. Бушующая стихия смазывает серую картину за окном, и эта муть становится приятнее обычной унылости. И только бедный облезлый дуб вынужден навечно впиться в обрамлённую оконной рамой картину черной зловещей тенью. Подумать только, и в этом месте ему… Герцогу Генри Придду пришлось провести полгода своей драгоценной жизни. Зачем?! Это бесит… Он и так прекрасно умеет фехтовать, достаточно образован и даже сонеты складывает лучше брата. Создатель, и как в этой дыре учился Валентин? Ужас…       Генри, хоть и был урождённым Приддом, в корне отличался не только от старшего на год брата, но и от всего семейства в целом. Возлагая свои надежды на Джастина и Валентина, отец о воспитании Генри не заботился, потому тот мог часами слоняться без дела, гонять с рогаткой кошек и воробьёв, и даже играть в «войнушку» с детьми слуг, этого никто не замечал.       Валентин… Он, конечно, любил брата… Но не больше, чем этого требовала фамильная честь. Порой Генри хотел свернуть старшему братцу его бесстрастную головушку. И пусть природное добродушие обычно брало верх над кровожадностью, но не сейчас… Дражайших родственничков хотелось придушить за то, что оставили сына в этой дыре и сделали «унаром Генри». Невозможность называть своё полное имя и титул и щеголять ими выводила из себя больше чего-либо другого!       Генри давно решил для себя, что изрядно подпортит репутацию дражайшему семейству, прежде чем его убьют так же, как Джастина. Податься что ли тоже к Ворону в оруженосцы? Да, у него уже есть Окделл, но какая к черту разница?! Мало кто помнит об этом обычае, но четыре маршала Талига по высочайшему указу Франциска I Оллара могут иметь по два оруженосца, а вот Первый маршал… Столько, сколько способен воспитать! Да… Во время очередного, наверное, последнего визита в Олларию перед выпуском, нужно напроситься к Ворону на аудиенцию. Генри абсолютно не заботило, как это будет выглядеть со стороны. Его вообще мало что заботило, кроме одного… Ворон, определённо, потребует, чтобы Генри стал первым в выпуске, а это весьма и весьма проблематично. Проблематично из-за одного неприятного во всех смыслах субъекта, а именно — унара Анри. Черноволосый мастер клинка хитёр, как Леворукий, и скрытен, как… Как… Подходящего сравнения на ум не шло, потому Генри с досады выпалил: как кошка! Хотя, бывают ли кошки скрытными?       Анри приехал позже означенного для набора унаров времени. Опоздал где-то на неделю, сослался на дороги.       Был такой же холодный вечер, шел дождь… Генри встретил только что приехавшего, вымокшего Анри случайно в коридоре, когда тот следовал за слугой-мышью к коменданту Лаик. Тогда Придд не увидел в прибывшем угрозы. Среднего роста, не слишком-то красящим мужчину, бледный, как смерть, и с иссиня-черными волосами, парень казался растерянным и усталым. Во время первых уроков фехтования, он словно в первый раз держал шпагу, но… Прошел всего месяц, и все унары дружно окрестили Анри вторым Вороном. Кто-то говорил это с радостью, кто-то с завистью. Большинство придерживались второго чувства, и Генри не был исключением.       Кэнналиец, если Анри, конечно, принадлежал к их числу, был костью в горле всем здесь собравшимся. Ему покровительствовал только сам комендант, вернее… Не покровительствовал. Он его терпел за блестящий талант фехтовальщика и… Музыканта. Но что больше всего бесило и пугало в этом человеке, так это… Его глаза. Они были алыми. Цвета крови, цвета Заката… Сам Анри много шутил по этому поводу: «Может, это знак? Я уже одной ногой в Закате, или это Закат смотрит на мир моими глазами. Ему тоже интересно, что творят его потенциальные клиенты». Он говорил это так беззаботно и легко, словно ничем не дорожил в своей жизни… И это было вопиющей наглостью! Он забрал у Придда образ ироничного насмешника, это он должен был играть эту роль! Сам Генри думал, что глаза Анри раньше были карими, но выцвели на кэнналийском солнце. Всего-то… Правда, это была лишь догадка.       Тем не менее, южанин Анри или не южанин, он был удивительным фехтовальщиком, проворным, как кошка, а его равновесию можно было только позавидовать. Генри повторял себе это уже в третий раз. Парень был, был и никуда не хотел деваться… Это была серьёзная помеха, и как обойти её, герцог не знал. Это раздражало…       — Генри? — Луциан… Как всегда входит без стука, — Не спишь?       — Как видишь… Проходи.       Луциан Хогерберт был одним из тех провинциальных аристократов, которым ничего не светило в жизни. Такие отправляют своих бездарных сыновей бездарно учиться, а после точно так же бездарно простоять на площади в день святого Фабиана и уехать домой. Однако, несмотря на всю бездарность Луциана, как оруженосца, а в дальнейшем и рыцаря, Генри полюбил его, как младшего брата. Он был низкорослым, с золотистыми, вьющимися волосами и невинным личиком. Отразись на его лице когда-нибудь хитрая улыбка, его немедленно посчитали бы Леворуким, но эти большие глаза не могли выражать что-то кроме ангельской невинности. Нет, что бы ни случилось через неделю в день представления унаров аристократам, Генри пригласит Луциана в уютную квартирку в Олларии, купленную специально для именитого, но безнадёжного отпрыска, и будет вместе с ним шататься по куртизанкам, пить вино и драться на дуэлях.       — Что с тобой? — Придд заметил тень беспокойства на правильном, красивом лице, — Почему не спишь?       — Так просто…- Луци пожал плечами, сел на кровать рядом и уставился в окно, — Скоро Фабианов день.       — Неужели ты переживаешь?       Луци грустно улыбнулся:       — Нет… Моя судьба мне известна. И всё равно как-то не спокойно. Ещё и дождь как назло.       — Я бы предложил тебе не думать, но ты меня не послушаешь.       — Верно, не послушаю… Завтра экзамен по фехтованию. Ты готов?       — Ты говоришь так, словно фехтование — это какая-нибудь словесность или землеописание. К этому нельзя быть готовым.       — Ты должен победить Анри, — карие глаза друга вдруг загорелись, — Должен… Ты — лучший фехтовальщик Лаик!       — Я постараюсь, — Генри мягко улыбнулся, но внутри него горел огонь… Огонь гордости. Его считают лучшим!       Впрочем, слова лгут… Сталь же пряма и честна.       3.       Защита… Выпад! Бесполезно… До него не достать! Негодяй… Черноволосый негодяй! Его глаза смеются… Смеются, когда лицо сохраняет присущее льду хладнокровие. Смеёшься… Потешаешься…       Утерев пот со лба рукавом, Генри поудобнее перехватил шпагу. Где-то там, в толпе уже сдавших экзамен унаров стоит Луци… Стоит и смотрит на него. На него, на герцога Придда! Он лучший! Он должен победить.       — На что это Вы всё время отвлекаетесь, Генри? — голос… Приятный, с оттенком едкой насмешки, словно сладкий виноград с гнильцой.       Анри чуть ниже герцога Придда, но всё равно умудряется смотреть на него сверху вниз! Это бесит…       — Я…- пропыхтел Генри, едва узнавая свой голос, — Я не отвлекаюсь…       — Вот как? — удивление лицедея на секунду поселилось на бледном лице, — Я-то наивно полагал, что Вы отвлекаетесь, и дерётесь не в полную силу. Я ошибся?       Что бы Генри ни ответил насмешнику, тот всё равно бросит колкую фразу и заберёт последнее слово себе. Значит… Ответом будет шпага!       Анри в очередной раз легко уклонился от бесполезного выпада. Шаг влево, вбок… Как в вальсе. Он что, танцевать с ним вздумал?!       — Вы слишком напряжены, Генри, расслабьтесь…- он всё же соизволил изогнуть уголки губ в подобии улыбки, — Иначе проиграете быстрее, чем сами того ожидаете.       — Я…- злость полилась волнами… Копившаяся за короткие полгода и мучительно долгие несколько минут поединка злость к этому парню, Придд больше не мог её сдержать, — Я не проиграю!!!       И он слепо бросился вперёд… Бездумно, лишь бы сократить расстояние. Он протыкал шпагой воздух, а Анри… Он вдруг оказался сзади. Он обошёл его!       Короткий удар… Пол предательски поехал под ногами… Мгновения бессильной, переполняющей злобы застлали глаза дымкой, и… Генри неживописно распластался на помосте для состязаний. Деревянные доски пахли сапогами и потом… А затылок чувствовал наконечник шпаги. Ворон… Как же этот парень похож на Ворона. Не только внешностью и манерой поведения, а даже внутренне. Может, он какой-нибудь его внебрачный сын? Или и впрямь тварь закатная. Человек не может так драться… Или может?       — Вы вдруг вообразили себя копьеносцем? — вскинул чёрную смоляную бровь юноша.       Он ещё издевается?! Ярость заставила Генри вскочить с досок, словно не болела у него рука от удара, и будто бы не красовалась на щеке кровоподтёком новая ссадина.       — Нет! — рявкнул он, сжимая шпагу, и хотел снова броситься, но понимал… Что бой окончен.       Каким, наверное, жалким сейчас он выглядит. Злится без возможности укусить… Тявкает, как дворовая шавка… Он же Придд! Но… Этот довод не сильно-то останавливает. Единственное, чего ему сейчас хотелось, это… Это… Убить. Убить этого кошачьего насмешника! Пусть он просто умрёт… Исчезнет. И плевать, кто сотрёт с его лица быстрый росчерк ухмылки. Плевать! Именно сейчас… Именно здесь зародилось в Генри то самое чувство, которого он не испытывал никогда. Ненависть… Всепоглощающая ненависть. Холодная и расчетливая… Вот сейчас, пока он опустил шпагу и с торжествующей улыбкой ловит восторженные взгляды, вот сейчас… Нужен всего один выпад… Один!       Шпага в мгновение рассекла простонавший от боли воздух. Острие уперлось в грудь несостоявшегося убийцы. Клинок Генри не успел достичь соблазнительно выглядывающей из-под расстёгнутой рубашки, белой шеи. Не успел! Шпага Анри опередила его. Этот парень никогда не ослабляет хватки, что ли? Немыслимо…       — Когда в следующий раз пожелаете кого-нибудь убить…- он спокоен… По-кошачьи спокоен, даже сейчас! -…делайте более бесстрастное лицо. Иначе потенциальная жертва прочтёт Ваши намерения в Ваших глазах.       Анри всё же соизволил мягко, почти ласково улыбнуться, забрать у подбежавшего слуги ножны и так изящно вернуть на место насытившийся жестокостью клинок. Он уходил… Наглый, бесчестный и холодный, он уходил… Из большого окна, словно из ковша его обливало светом полуденное солнце. Оно скользило по бледному профилю, блестело в спадающих на плечи волосах, очерчивало контур белой шеи… Шеи, в которой так хотелось оставить шпагу!       Грубые доски помоста и бесконечно холодное солнце уже почти скрыли ненавистную фигуру от взгляда, а Генри всё стоял… Стоял, словно до сих пор держал его на острие проклятый кэнналиец.       — Генри, ты чего? — Луци всё же забрался на помост и тронул друга за плечо, — Всё в порядке?       — Нет…- прошипел герцог.       Больше всего на свете он не хотел сейчас видеть это выражение лёгкого волнения на красивом лице. И всё же стоит отдать Луциану должное, он хотя бы привёл Придда в себя. Хорош бы был потомок древней аристократической фамилии, пялящийся в спину победившего его безродного! Да, эта тварь закатная, точно внебрачный сын Ворона… Ворона… И кэцхен! Подумать только, а ведь первые три месяца, Генри был лучшим фехтовальщиком во всём выпуске. Теперь первое место в списке, несомненно, достанется кэнналийцу. Проклятый Анри!       — Не переживай, — ободряюще улыбнулся Луци, — Просто Анри меньше ростом, а ты привык сражаться с противником выше тебя.       — Луци! — рявкнул, было, герцог, но, собрав последние остатки спокойствия, как можно тише прорычал, — Не говори сейчас ничего… Лучше молчи!       Скромный друг благоразумно заткнулся, однако не обиделся. Он забрал у Придда так и не отведавшую крови шпагу, вернул её в ножны и первым сбежал по скрипучим ступенькам вниз. Генри не хотел спускаться, но дольше выносить на себе сочувственно-торжествующие взгляды окружающих просто не мог. Не смотря в глаза, он почти в один прыжок сбежал с помоста, и пошел через толпу, сосредоточившись только на спине Луциана.       — Генри! — этот голос, снова…       Прежде, чем Придд успел что-то сообразить, ему в руки прилетело чистое полотенце. Анри стоял шагах в 10-ти от герцога, рядом с ним хлопотал серый слуга…       — Вытритесь, прежде чем выходить из зала. В коридорах холодно, Вы можете простудиться.       Он не улыбался… Нет. Хотелось бы в это верить. Лицо его было спокойно и холодно, как обычно, но… Глаза смеялись. Они горели как угли в почти потухшем костре, но горели ярко… И светились победой.       Нельзя принимать от победителя подачек! Нужно швырнуть полотенце на пол, и как есть, истекая потом, пойти в свою комнату. Но… Что-то неуловимое во взгляде Анри всё же заставило герцога подчиниться и утереть лицо и шею. И именно это, внезапно родившееся в нём послушание ещё больше взбесило молодого аристократа. Он бросил злой, но такой жалкий взгляд на застывшую фигуру Анри, с силой швырнул мокрое полотенце на пол и почти выбежал из зала.       Краем уха он слышал смешки, летевшие ему в след, но голоса Анри среди них не было… Он уже посмеялся над ним. Посмеялся достаточно, чтобы пожалеть неспособного ответить на удар герцога. Но это не так! Он способен! Он обязательно докажет всем и вся, что он на многое способен! А этого выскочку… Его, скорее всего, отошлют обратно в «родные болота» в Фабианов день. Будь он хоть трижды первым, Генри сделает так, что его никто не возьмёт в оруженосцы!