Кровавый осколок Кэртианы или игры Леворукого.

      Оллария.       1.       Вчерашний день закончился на удивление быстро. Сразу после церемонии Лучшие Люди, включая даже короля и королеву, призвали Первого маршала к ответу за подобные действия. В итоге Алва благополучно уехал во дворец, доказывать своё право взять второго оруженосца документально, а Ричарда отправил со своим новым протеже домой.       Всю дорогу до особняка Анри молчал, видимо, до сих пор осознавая, что же произошло. Узнав, где он будет существовать ближайшие три года, граф поблагодарил Дика за помощь, вскочил на коня, вполне, кстати, неплохого линарца, уехал в неизвестном направлении и вернулся только к ночи. За это время, можно было бы доскакать до Лаик и обратно, и Дик подозревал, что именно туда ездил Анри. Но зачем?       Обсуждая нового жильца, слуги в особняке перемолвились о какой-то странной шкатулке, которую тот привез с собой. То ли рисунок на ней как-то связан с кэнналийскими поверьями, то ли ещё что. Может, он ездил именно за ней? Так или иначе, если Ричарда не посвятили в эту историю, значит знать её ему не обязательно. Подслушивать Повелитель Скал не намерен, точно так же как и лезть в чужую жизнь.       Рокэ вернулся в особняк под утро. Думать о том, где он пропадал столько времени, или вернее о том, что задержало его во дворце, Дику откровенно не хотелось. Поэтому в эту ночь он предпочел всем думам здоровый крепкий сон, не сразу замечая, что уже наступило утро, и далеко не с первого раза услышав сквозь сон незнакомый голос.       — Ричард… Ричард Окделл, вставайте.       Слуги будят его иначе. Кто бы это мог быть? Собрав все мало-мальски проснувшиеся силы, чтобы подняться, Дик встал, потопал к двери и с удивлением обнаружил на пороге… Анри. «Вороньи перья» ему удивительнейшим образом шли, он был при шпаге, бодр и весел. И только чуть припухшие глаза выдавали вчерашнюю усталость, напряжение и, верно, бессонную ночь.       — Доброе утро, — сморозил Дик первую пришедшую в голову глупость, — А который час?       — Уже девять. Монсеньор приглашает своих оруженосцев к завтраку.       Обоих? Странно… Совместные обеды никогда не были у Алвы в почёте.       — Да, я сейчас… Сейчас спущусь.       — С Вашего позволения, я Вас подожду.       — Анри, — Ричард уже ушел вглубь комнаты, но всё же обернулся, — Не стой в дверях. И…- он немного помедлил, но всё же решился, — Давай на «ты». Всё-таки мы в равном положении, и ты не на много меня младше.       — Хорошо… Ричард, — юноша миловидно улыбнулся, что сделало бледное, холодное лицо удивительно теплым, — Надеюсь, мы подружимся.       Граф прошел в комнату, что-то ещё говорил, и Дик отвечал на автомате, но сам… Думал о его словах. Подружиться с Анри? А что в этом, собственно, плохого? Да, он не Человек Чести, но и не «навозник». Дик, вроде, раньше слышал фамилию де Габриэль, но никак не мог вспомнить, где. Нет, надо завязывать с подозрениями. Наверное, просто особняк Алвы негативно на него влияет, и Дик потенциально воспринимает всех здесь, как врагов. Если у него в этом доме появится друг, это… Будет замечательно! Обитать в этом особняке будет не так тошно.       Дикон очнулся от своих мыслей, только когда они уже шли к завтраку.       — Вижу, вы успели подружиться? — Алва восседал во главе стола, тонкие пальцы, за неимением другой жертвы, поигрывали столовым ножом, — Благодарю за то, что разбудили Ричарда, Анри. Пако сегодня занят.       — Не стоит благодарности, монсеньор. Я лишь выполняю Ваши приказы.       Улыбка и лёгкость, с которой он это сказал, могли о многом говорить. За время, проведённое при дворе, Дик стал неплохо, как ему казалось, разбираться в скрытых эмоциях и фальшивых улыбках. И то ли Анри был прям и честен в своих чувствах, то ли был слишком хорошим актером, чтобы другие что-то заметили. Хотя, с чего Анри, собственно, не любить Ворона? Алва ему ничего не сделал… Более того, Алва забрал его к себе под крыло, граф благодарен ему… И только-то. Эх, а Дик уже размечтался. Вряд ли он сможет подружиться с человеком, который души не чает в Вороне. А день обещался быть таким хорошим…       В большие окна стучался солнечный путник, завтрак — кролик в сметане, как и всегда был прекрасно приготовлен, за столом шла обычная светская беседа ни о чем, а Ричард всё думал и думал…       — Что ж, юноша, — Дик по обыкновению решил, что эр обращается к нему, но ошибся, — Вижу, Вам не спится на новом месте. Жёсткая кровать?       — Что Вы, монсеньор, — Анри улыбался мягко и вежливо, но его глаза… Они не горели, как тогда на площади, — В Вашем доме роскошно всё. Кровати, подушки, даже повар.       — Повар?       — Не так просто сделать нежным кроличье мясо. На мой взгляд, оно жестковато. Зайчатина в этом плане выигрывает и по вкусу и по виду. Но этот кролик — выше всяких похвал.       — Вы говорите, как эксперт, Анри. Откуда такая осведомлённость?       Оруженосец с улыбкой опустил глаза, словно смутился:       — Специфика моего детства, монсеньор.       — Кстати о Вашем детстве, — Алва легко осушил бокал, — Откуда Вы родом? Я хорошо знаю талигойскую аристократию, но Вашу фамилию вчера услышал впервые.       — Моя семья переехала в Талиг из Каданы 12 лет назад. Хотя… Нельзя сказать просто «переехала». В общем, это долгая история и Вам, монсеньор, она вряд ли будет интересна. В прошлом я — каданский граф, ныне проживающий в небольшой провинции почти на границе с бывшей родиной. Поэтому никто из Вас и не знает моей фамилии. Пока…       — Вижу, у Вас большие планы, юноша.       — Плох тот солдат, что не мечтает стать генералом, — Анри хитро блеснул алым взглядом, — Я же мечтаю о маршальской перевязи.       — Кажется, я готовлю себе соперника, — рассмеялся Ворон.       — Что Вы… В самом лучшем случае преемника. И то в последнее время я сильно в этом сомневаюсь.       Анри беспечно шутил, и пусть чувствовалась за ним некоторая скованность, он всё же прекрасно влился в общую картину этого дома. Да что там влился… Он словно был создан для неё, точно так же, как и Алва. Ричард только сейчас заметил, как сильно два черноволосых мастера клинка похожи друг на друга. Но Анри был тёплым, а герцог… От него, как и всегда, веяло холодом.       — Монсеньор, Вы не расскажете мне о моих обязанностях, как Вашего оруженосца, — его вопрос казался невинным, но Ричард почему-то решил, что граф долго подводил к этому разговор.       — Обязанностях…- герцог на секунду задумался, оглядел мальчишек и со вздохом продолжил, — Уж если я взял второго оруженосца, делать нечего. Придётся учить вас обоих. Помимо того, что должен любой оруженосец, вы будете каждое утро собираться в вестибюле, фехтовать, драться на кинжалах и в рукопашную, и так далее и тому подобное. Я постараюсь сделать из вас двоих хороших дуэлянтов. Занятия по стратегии начнутся только тогда, когда вы перечитаете все книги по этой увлекательной дисциплине, что есть в моей библиотеке.       Анри весело присвистнул.       — Все? Мне точно будет, чем заняться ночью.       — Убивать благородное ночное время на чтение я вам не позволю. Молодые люди должны развлекаться по ночам. У Вас ещё нет дамы сердца, Анри? Советую заняться её поисками.       Они ещё долго о чём-то говорили и смеялись, смеялись, как старые друзья. И даже Ричарду от мягкой улыбки Анри стало легче… Но подлый укол то ли совести, то ли… ревности, укусил сердце. Габриэль может так легко влиться в любую компанию, и ради него эр Рокэ готов учить их обоих! Только ради него! Конечно, с одной стороны нужно радоваться тому, что маршал наконец-то начнёт системно, а не от скуки между битвами учить своего оруженосца. Но всё же… Зыбкое ощущение пока ещё не сформировалось в четкое чувство, но уже не давало покоя.       — Сегодня, так и быть, дам вам отдохнуть. Но с завтрашнего дня расставайтесь с привычкой сладко спать, и после завтрака я всех жду в вестибюле.       Герцог безапелляционно поднялся из-за стола, и, не считая нужным прощаться, вышел. Быстрые слуги суетливо убирали тарелки, косясь на нового обитателя, из-за которого хозяин дома изменил большей части своих привычек. Что же будет дальше?       — На сегодня монсеньор нас отпустил, — только в коридоре уходящий Анри соизволил обернуться, — И у меня есть предложение.       — Какое же? — Дик слушал его в пол-уха, всё ещё пытаясь понять… Что именно, не знал даже он сам.       — Предлагаю прокатиться по городу. Мне нужно купить кое-что необходимое, не хочешь составить мне компанию?       — Да, с удовольствием.       Линарец Анри действительно был прекрасен. Белый, без единого пятнышка, и достаточно крепкий, чтобы идти с ним на войну. Это редкость… Да, этот конь не чета Баловнику, на котором приехал в этот дом Ричард.       — Прекрасный конь, — заметил Окделл, только чтобы что-то сказать, — Такие линарцы, наверное, стоят целое состояние. Где ты его нашел?       — Признаться, он мне достался совершенно бесплатно. И это не линарец.       — А кто же?       — Я и сам до сих пор не могу понять. Мы с ним вместе уже три года, но я до сих пор не берусь определить породу. Внешне — линарец, но на скачках обгонял и полуморисков, — Анри любовно потрепал коня по шее.       — Как же он тебе достался?       — Я нашел его в овраге, брошенного. Скорее всего, он отбился от табуна, упал в овраг и повредил ногу. Пастухи его либо не нашли, либо добивать не стали. А я нашел, принёс домой и выходил. Просто так, из сострадания. И вот за этот жест доброй воли, он верно служит мне. Его зовут Перс, если что…       — А почему Перс?       — Не знаю, захотелось, — граф легко вскочил в седло, ещё раз погладил верного белоснежного друга неизвестной породы, и пустил его рысью до ворот.       2.       Покупка «кое-чего необходимого» затянулась далеко за вечер. Анри умел и любил торговаться со скупыми лавочниками, буквально выжимая из них все соки жадности. Потому возвращались оба оруженосца с множеством покупок, которые просто не приобрели бы на те деньги, что слабо звенели в их кошельках, не обладай молодой хитрец этим замечательным даром. В городе, по дороге туда и обратно граф де Габриэль то ли не замечал, то ли не хотел замечать косых, а порой и недобрых взглядов прохожих на себе, а Дику оставалось только удивляться его выдержке.       По прибытию оруженосцев в особняк Алвы, Пако быстро растащил купленные вещи по комнатам господ, не успели те отдать поводья конюхам.       — Что ж, день удался на славу, — Анри немного устало улыбался, поднимаясь по лестнице.       Почти уже догоревшее закатное солнце бросало рыжие блики на бледное лицо, лишь иногда уступая полоску тени оконной раме. В закате глаза Анри казались двумя рыжими лисицами, и Дику подумалось, что, будь де Габриэль девушкой, и не займи сердце герцога прекрасная королева, он, верно, влюбился бы в эти глаза.       — Кто научил тебя торговаться? Я и не ожидал, что такие дорогие вещи можно купить по таким смешным ценам.       — Ты, наверное, никогда не жил впроголодь, — граф улыбнулся, вспоминая что-то милое и одновременно грустное, — Школа бедности всему научит.       — На самом деле, — Ричард и сам не знал, обижаться ему или нет, — Моя семья не богата.       — Но у вас есть драгоценности, которые можно продать, — Габриэль беспечно и совсем по-мальчишески заложил руки за голову, — Есть крестьяне, которые на вас работают. Есть, в конце концов, слуги, которых можно послать на охоту.       — Скажешь, что у тебя этого нет?       — Не было…       — Странное у тебя было детство.       — Не впервые слышу.       Ричард уже хотел расспросить нового знакомого о подробностях, но ступеньки внезапно кончились, ноги встретили твёрдую поверхность, а солнце больше не могло достать бледное лицо собеседника.       На площадке второго этажа их застала далёкая песня… Красивая, но тревожная мелодия доносилась из открытой двери покоев герцога. Оттуда же тянуло лёгким ароматом вина и гитарным перебором. Снова у Ворона приступ ленивой меланхолии и он обнимается с любимым инструментом.       — Брат мой сводный, брат мой с побережья, Не отмыть ножа мне, что убил надежду… (Канцлер Ги — Кэнналийская песня)       Дик знал о пагубном пристрастии своего эра к гитаре и песням по ночам, потому без остановки прошел дальше. Сегодня он уже достаточно наслушался бродячих музыкантов, встреченных оруженосцами на площади, и достаточно выпил вина в первом же подвернувшемся на дороге трактире. Ему хотелось одного, сбросить, наконец, «вороньи перья» и, в обнимку с книгой, провести оставшийся вечер. Но этого хотелось только ему.       Зачарованный тревожным гитарным боем, Анри застыл на месте, словно гончая, повернув голову на звук.       — Ричард…- спросил он тихо, — Это… Гитара? Мой слух не обманывает меня?       — Да, — факт того, что граф знал об этом инструменте, уже мог о многом говорить, — Откуда ты…       — А поёт монсеньор?       — Да.       — Красиво…- взгляд его потерялся, он сам словно бы умер, обращаясь в слух и не желая пропустить ни единой ноты.       — Брат мой сводный, брат мой из дубравы, Помянёшь ли брата на заре кровавой?       — Ты… Иди, если хочешь, — Анри бесшумно привалился к стене, — Я немного послушаю.       — Как пожелаешь.       Дик пожал плечами, и уже готов был уйти, как вдруг песня оборвалась. В резкой, внезапной тишине голос Алвы прозвучал удивительно громко:       — Не стойте там столбами. Зайдите и выпейте со мной.       В комнате герцога было жарко и удушающе пахло лилиями. Пусть дверь была открыта, подлый аромат цветов выбрасывал в коридор только лёгкий запах вина, а сам оставался в комнате. Герцог сидел на полу у стены, любовно обнимая гриф уже знакомой Дику гитары, откинув голову и осушая бокал за бокалом. А корзина с цветами гордо возвышалась на столе, словно королева и владычица, накрывая всех приторно сладким ароматом. На открытке красовался герб Олларов. Неужели эти цветы герцогу прислала Катарина? Нет! Она не могла!       — Его Величество Фердинанд II Оллар считает корзину лилий хорошим неожиданным подарком для своего маршала, — словно прочитав мысли Дика, едко бросил герцог.       Так значит, это от короля? Хвала Создателю! На какую-то долю секунды Ричард готов был на что-то… Что-то… В общем, хорошо, что корзину прислала не Катари. И где только король раздобыл лилии в начале весны?       — И Вы не знаете, что с ней делать? — на секунду Дику показалась ненависть во взгляде Анри, — Их запах прекрасен в саду холодным летним вечером, но никак не в жаркой комнате, да ещё и в таком количестве.       Алва резко оторвал взгляд от грифа и вскинул голову почти вызывающе:       — Что же Вы мне посоветуете, Анри?       Не говоря ни слова, оруженосец схватил корзину, в одно лёгкое движение сорвал привязанную открытку и кинул её в огонь. Бумажку с чужеродным гербом и, верно, нежным посланием внутри, жадно, вероломно сжирало пламя, и на секунду Ричард готов был посочувствовать сгорающему Победителю Дракона. Между тем граф рывком раздвинул тяжелые оконные шторы, легко, даже слишком легко вскочил на подоконник, распахнул высокие створки, и корзина с прекрасными бледно розовыми цветами полетела куда-то в глубины сада. За ней через несколько минут, словно верные псы за хозяйкой, метнулись в окно и приторный аромат, и даже каминная жара. Удовлетворённый, Анри закрыл створки, так же легко спрыгнул с подоконника и коротко бросил на немой вопрос Дика:       — Не стоит позволять королям слишком много вольностей.       А Алва вдруг рассмеялся. Весело и горько, так, как не смеялся никогда при Ричарде:       — Вы ревнуете, юноша? В первый же день?       — Ревновать Вас, монсеньор, я не имею никакого права, — его лицо сделалось холодным и жёстким отчего-то, — Но будет лучше, если Вы сыграете для живого человека, а не будете изливать трепетную душу сего прекрасного инструмента абсурдному подарку. Гитара слишком… живая, чтобы осквернять её пошлыми чувствами.       — Что ж, Вы правы… Вы удивительно правы, — герцог устало усмехнулся и похлопал ладонью по полу рядом с собой. Видимо, это и было приглашением.       Анри опустился рядом с Алвой, Дик пристроился у ножки кресла.       — Какое холодное выражение лица, — Рокэ перегнулся через гитару, словно через перила, заглядывая в алые глаза, — И всё же Вы злитесь, юноша.       — Вам, видимо, странно, такое наблюдать? Но я не злюсь… Я всего лишь вернул цветы туда, где им належало быть, — он отозвался совершенно спокойно, но герцог отчего-то снова рассмеялся, наполнил бокал, но сам пить не стал… А протянул его Анри.       Оруженосец осушил кубок одним глотком, и даже не скривился, хотя «Дурная кровь» и била в голову моментально.       Ричард чувствовал, что именно здесь, именно сейчас между его эром и этим непонятным юношей происходит что-то очень серьёзное и очень важное. Но что именно, понять не мог… Потому решил не напоминать о своей персоне, и обратиться в глаза и уши.       Алва всё же приподнялся, схватил со стоящего рядом стола два кубка и снова упал обратно на пол.       Протестующие загудели струны, и герцог любовно, успокаивающе пригладил их пальцами.       — Бокал перемирия? — он протянул ещё один наполненный кубок Анри, второй достался Ричарду.       — Глупость, — граф вдруг тепло улыбнулся, — Мы — не враждующие державы, чтобы пить за мир. Давайте лучше выпьем за гитару. Единственную женщину, которой Первый маршал Талига никогда не изменит.       Звон бокалов и обычная ухмылка Алвы смазались в памяти Ричарда от невероятной крепости вина. Нужно меньше пить, иначе он так и не увидит концовки этой трагикомедии.       — Вы много знаете об этом инструменте, юноша. Откуда?       — Меня научили играть, — Анри повертел полупустой кубок в руках, и всё же поставил его на пол.       — Снова отблески лихого детства? Так может, сыграете для меня что-нибудь?       В хитро блеснувших глазах Ричард увидел вызов, и Анри с присущей ему лихостью его принял. Он обнял гитару, нежно взял пару аккордов, словно пробовал, не забыли ли пальцы древнюю, сокровенную науку. Нет, помнят…       Мелодия, которую он заиграл, была мягкой и грустной… Наверное, именно в такой музыке и раскрывается та самая неуловимая душа гитары. Или это певец открывает своё сердце в песне.       — Золотые ресницы… Полоснул по городу закат. Что тебе сниться, Что сейчас, что шесть веков назад, Старая столица? (Канцлер Ги — Arva Aliena (Столица/Золотые ресницы))       Голос Анри словно утопал в гитарном переборе.       Нежный, чуть тревожный, и с оттенком весёлой грусти, он отдавал осенним золотом. И пусть в комнате было жарко, Ричарду представлялось умирающее в прекрасной обречённости осеннее солнце, рыжий блеск заката на воде и притихшие улицы. И даже врезавшийся в сознание своей внезапностью аккорд не разбил стройного видения, лишь добавил в него больше алого.       — Шум пиров и мирры холодный хмель, Сталь звенит над миром голодных свор. В будуарах — трепет, в соборах — трель, По сафьяну выполнен приговор. Кровь течет по небу и мостовой, Пьян её багрянец, смертельно пьян! Кровь из ран заката, и ран того Юноши, чьим саваном стал сафьян.       — Налей ещё вина, мой мальчик…- то ли герцог знал слова, то ли его обращение к Ричарду так музыкально вписалось в песню, что Дик не сразу нашелся.       Вино алым потоком текло в кубок, и виделся Ричарду в его багровом блеске тот самый кровавый закат, и проткнутая шея Эстебана. Или это было на рассвете? Нет, к Леворукому мертвого Колиньяра, не о нём Ричард тоскует. Он тоскует по отцу… Быть может, в этом пьяном видении он видит его… Или себя?       — В быстро меркнущем свете Всё слилось в слепящую спираль, И века и соцветия, И юнец, насаженный на сталь, Как гусак на вертел, — глаза Анри подёрнулись дымкой воспоминаний.       Он на секунду остановился, и нежный звук первой струны застыл, повис каплей в воздухе. А потом, словно отыгрываясь на гитаре за что-то плохое, разрывающее на куски сердце сожалением, он всё сильнее, всё громче бил по струнам, звук становился пронзительнее и проникновеннее.       — Год за годом, статны, юны, горды, В бархате, сафьяне, в пыли дорог, Прибывши в столицу искать судьбы, В первой же дуэли находят рок. Колокол пророчит черед их тризн, Но не будем, в прочем, о них скорбеть. В той игре Таро, что зовётся жизнь, Мы рискуем большим, чем карта «Смерть».       — Прекрасно…- одинокие аплодисменты маршала вырвали из своего сна и Ричарда и Анри, — Прекрасно, юноша. Да, это песня не только о столице, она и обо мне немного… Как там было дальше? Завтра будет порох и дым мортир, О, война, ты вспорешь нас всех по швам?       — Рухнет в твоё море прогнивший мир, Молнией расколотый пополам, — Анри прислонился щекой к корпусу гитары, он грустно улыбался и продолжал наигрывать нежную мелодию.       — Вам что-то вспомнилось? — герцог сам наполнил бокал оруженосца и свой, — Вы так молоды, но уже сожалеете о чьей-то смерти?       — Есть нечто хуже обычной смерти, монсеньор. Но Вы правы, такие песни навевают на меня пагубную тоску. Я лучше сыграю что-нибудь повеселее.       Он прикусил светлую губу, опрокинув голову назад, улыбнулся чему-то и не глядя взял аккорд:       — Моя трагедия комедий балаганных смешней, И потому безумно мне дорога… Я научился находить себе прекрасных друзей, Но не могу найти по силам врага! (Канцлер Ги — Единственный враг)       Песня о странном воине, наделённом невероятной силой, и страдающем от скуки на краю пропасти, лихим танцем кружилась в высокой комнате. Закат окончательно умирал, безбожно проигрывая войну за время торопливым сумеркам. Отблеск пламени в камине играл бликами на чёрных волосах и складках белоснежных рубашек.       — Кто научил Вас играть? — который уже бокал пьёт герцог? А сколько выпил сам Ричард? — Сегодня мы уже никуда не торопимся, и я хочу услышать историю Вашего детства.       — Приготовьтесь не поверить в неё, монсеньор, — Анри отхлебнул ещё вина, перебором сыграл несколько аккордов и начал, — Шестнадцать лет назад моя семья: отец, мать и маленький я, сбегали от преследования властями. Отца обвинили то ли в шпионаже, то ли в измене, теперь не важно. На границе с Каданой, уже в Талиге, на карету напали разбойники. Родителей убили, а меня, тогда ещё младенца, пожалели. Взяли к себе… Я у них был кем-то вроде придворного шута, меня обучили развлекать убийц моей семьи. Ирония мироздания, не правда ли? Там я и научился играть на гитаре и петь. Даже танцевать. Правда, вскоре людей в банде стало не хватать, тогда меня научили драться. То, что именно эти разбойники убили мою семью, никто от меня не скрывал. Не сказали они мне только того, кем же я был на самом деле. Когда мне исполнилось 12, словно по часам в нашу лесную глушь явился ещё один аристократ. Он выкупил меня у разбойников. Позже я узнал, что этот каданский барон — друг моего отца. Пять лет он хлопотал над тем, чтобы с моей семьи сняли обвинения, и ещё семь искал меня, как единственного наследника рода Габриэль. И вот, наконец, нашел. Мне принесли извинения за родителей, даже выплатили компенсацию, но я не хотел оставаться в Кадане. Эта страна убила мою семью, я продал там всё, что имел, и уехал обратно в Талиг. Здесь денег мне хватило на то, чтобы выкупить пару-тройку деревень, особняк ближе к северной границе, и мирно доживать там оставшиеся 4 года. А дальше Лаик и столица… Для молодого амбициозного разбойника здесь открыты все пути. Я прошел хорошую школу жизни, потому многое умею… И не стремлюсь «найти рок» в первой же дуэли, как многие мои ровесники. Ну как, верите Вы моей истории, монсеньор?       — Действительно, необычное детство, — Алва осушил очередной кубок, — Быть воспитанным разбойниками, и всё же сохранить в себе качества дворянина… Это невероятно, но я Вам верю. Такое просто невозможно придумать.       Дрова в камине практически догорели, как и закат. За окном давно уже хозяйничала ночь, разбрасывая по небосводу колючие звезды, а в комнате задыхался свет от угольков. Было темно, запах вина смешивался с послевкусием, голос Анри с гитарным боем, и Ричарду иногда казалось, что именно в инструменте живёт душа и голос графа, а тело — просто пустая оболочка, без которой великая чаровница, к сожалению, не может говорить.       — Уже поздно, — Анри устало потёр глаза, отложил гитару, и попытался подняться, но снова упал на пол, — А завтра нужно быть на первом уроке. Мы пойдём, с Вашего позволения.       Язык Габриэля не заплетался, но он, как и Ричард, был безбожно пьян. Герцог споил и второго своего оруженосца, причем за считанные часы.       — Вы совсем пьяны, Анри. Как Вы пойдёте?       — Пьян…- он откинулся на пол, раскинул руки и засмеялся, — Верно… Монсеньор, Вы даже меня напоили. Но я дойду до комнаты. И Дика провожу. Ричард…- граф смог дотянуться до Окделла кончиком пальца, — Ты жив?       Дикону хотелось бы ответить, но глаза предательски закрывались… Он засыпал. «Дурная кровь» сбивала с ног много быстрее «Черной», а выпил Повелитель Скал сегодня явно лишнего.       — Да, оруженосцы… Вас слишком легко сбивает с ног вино, нужно работать над этим.       — Монсеньор, только не говорите, что мы будем пить с Вами каждый вечер. Я ещё жить хочу. Это Вы бессмертный…       — Не говорите глупостей, Анри, — Алва всё же смог подняться.       И пусть его фигура в подёрнутых туманом глазах Ричарда смазывалась, он ещё мог отличить белую рубашку герцога от общей черной картины.       — Придётся на сей раз помочь Вам, — в голосе его усмешка, наверное, Ворон и сейчас улыбается своей фирменной улыбкой, — Не хочу, чтобы своим сопением Вы мешали мне спать.       Рокэ подал руку распластавшемуся оруженосцу и поднял его с лёгкостью тряпичной куклы.       — Спасибо… Дальше я… Сам.       Каким-то чудом Анри удалось не только устоять на ногах, но и взвалить на одно плечо Ричарда. Последнее, что Окделл запомнил из той ночи, это стойкий запах вина, поселившийся на одежде и шее Анри, и тёмный холодный коридор. Конечно, граф вернул его в комнату, и даже помог с одеждой, но этого Повелитель Скал уже не запомнил.