Кровавый осколок Кэртианы или игры Леворукого.

      Оллария.       1.       Как бы Дикон не пытался встать пораньше, у него не получалось. Вот и сейчас, взволнованный вчерашними событиями, и твердо поставивший себе цель — спасти Анри от маршала — он умудрился не только безбожно проспать, но и забыть, зачем вообще просил разбудить его так рано в это утро. И только далёкий лязг металла вернул Повелителя Скал в особняк Алва. Едва услышав его, и осознав, чем это чревато, Дикон вскочил, собрался в мгновение ока, схватил для приличия колет, надевая его на ходу, и буквально помчался к вестибюлю. Но всё равно не успел…       Маршал и оруженосец фехтовали внизу. Окделл остановился вверху на помосте у лестницы, опёрся на перила, сам не понимая, что не позволяет ему идти дальше. И пусть он стоял на видном месте, фехтующие почему-то решили его не замечать.       Алва уже порядочно разукрасил своего подопечного. Зажившая, было, рана на шее снова истекала кровью, и точно такая же неприятная царапина красовалась на щеке, перечёркивая ссадину от удара кольцом. А в довершение зол, руки и левая нога оруженосца были едва ли не исполосованы. Словно на Анри напала стая бешеных кошек… Но даже такая стая лучше, чем один злой Алва. Он до сих пор злиться… А Габриэль до сих пор улыбается, пусть уже не так уверенно. Что же происходит между ними? Они сражаются, будто бы насмерть. Хотят убить друг друга, убить морально. Но эта война хуже обычного убийства. Они целенаправленно изводят друг друга. Анри пытается укусить Алву словами, маршал отыгрывается действиями. Вот и сейчас, он мелко царапает Габриэля, издевается над ним, унижает, втаптывает в темные доски паркета. Правда Анри не спешит сдаваться.       Разворот, защита, быстрый переход и выпад. Граф не только не отчаялся, он не оставляет попыток задеть маршала… Тот отбивает лёгкие атаки, и откровенно скучает. Конечно, Габриэль измотан и ранен, потерял много крови, и сейчас от него не дождаться стоящего удара.       Так продолжалось добрых минут 15, если не больше. Казалось, оруженосец сейчас свалится от усталости. Но… Что это? Внезапно, Анри так легко отвёл клинок Алвы, провернул невероятный для своего изнеможённого тела финт, обошел противника, и… Подаренная шпага с сапфиром на рукояти, проехалась заточенным лезвием по щеке дарителя. Маршал остановился на мгновение. Кошкой отскочивший от него Анри тоже замер, даже шпагу опустил, казалось, он и сам не ожидал от себя подобного. Кровавая полоса рассекала щеку Алвы по скуле, и несколько алых капель катились по коже.       У Дика сжалось сердце… Хотелось закричать: «Беги, Анри! Маршал убьёт тебя!». Но он не смел издать даже звука, не мог пошевелиться, и не мог оторвать взгляда от лица Габриэля. А тот смотрел на оставленную им царапину на правильном лице, и не знал, как реагировать… И что сделает эр, когда поймёт произошедшее? Эти несколько томительных секунд были самыми опасными.       Однако, вопреки всем паническим ожиданиям, Алва не разозлился. Он тоже опустил шпагу, с каким-то наслаждением провел пальцем по щеке, попробовал собственную кровь на вкус, и… Улыбнулся.       — Поздравляю, юноша. Вы всё же смогли меня задеть.       — Спасибо… Монсеньор, — сейчас, дав волю сбившемуся дыханию, Габриэль едва переводил дух.       Шпага непроизвольно выпала из ослабевшей руки, граф устало улыбнулся, и… Упал, живописно распластавшись на тёмном паркете. Он был в сознании, и истекал кровью, но Ричард почему-то не бросился к нему, а так и остался стоять на месте.       Алва тоже не стал поднимать оруженосца. Более того, он сам опустился на холодный пол, положив свою шпагу рядом с упавшим оружием графа, и протянул раненому платок.       — Можно ли считать, что мы квиты, монсеньор? — с усталой улыбкой прохрипел Анри.       Он попытался взять платок, но рука предательски шлёпнулась обратно на пол.       — Вы только за этим отдались мне на растерзание? — Рокэ сам приложил платок к щеке оруженосца, и тот с невероятной для себя быстротой прописался кровью.       — Можно сказать и так, — он помедлил немного, потом вдруг рассмеялся, — Монсеньор, Вам их не жалко? Который уже Ваш платок я порчу своей кровью?       Маршал повертел в руках и отбросил мокрую уже тряпку. Со своего места Ричард не мог видеть лица своего эра, но вдруг отчётливо услышал короткую усмешку.       — Последнее, о чём я буду жалеть в своей жизни, юноша, так это об испорченных платках. Перестаньте нести бред, и поднимайтесь. Я сам перевяжу Ваши раны, и на сегодня Вы с герцогом Окделлом можете быть свободны. Тем более, он Вас уже ждёт.       Ричарду стало как-то неловко от того, что Алва с самого начала его заметил, и ничего не сказал, но странная радость от спасения Анри перекрыла остальные чувства. Окделл спустился с лестницы, едва ли не побежал по ней вниз, и, наклонившись над другом, спросил:       — Как ты?       — В порядке, — у него ещё хватает сил улыбаться.       Алва тем временем поднялся с паркета, вернул свою шпагу в ножны и сам пошел вверх по лестнице, не забывая бросить:       — Поднимите его и приведите ко мне в кабинет, юноша. Переносить все препараты в вестибюль слишком долго.       — Хорошо, монсеньор.       Дик постарался взвалить на себя друга так, чтобы не причинить ему боли, но… С расчерченными шпагой руками, это было проблематично. После четвертой попытки Габриэль не выдержал, на одном дыхании поднялся, покачнулся, словно от сильного ветра, но всё же устоял. Как много в нём силы, чтобы подняться после всего случившегося… Как ужасно много силы.       До кабинета Анри тоже доковылял почти без посторонней помощи, даже не испачкав собственной кровью стены и перила. Дик поддерживал его, скорее морально, за руку, но войдя в обиталище Алвы, всё же остался стоять у входа, тогда как граф совсем не живописно упал в указанное герцогом кресло.       Когда Ворон перебирает пузырьки и флакончики с лекарствами, он всё больше становится похож на колдуна. И эта характеристика его явно не красит… Ричарду стало как-то не по себе. Сложилось ощущение, что Рокэ будет не просто перевязывать раны Габриэля, а пытать его, изощрённо и безжалостно. Однако на этот раз Анри не кричал от боли, приносимой снадобьем. То ли средство было другое, то ли Алва сжалился.       Чтобы ему было удобнее, герцог оторвал рукава с рубашки, и вырезал часть левой штанины. Да… С телосложением графу явно не повезло, за то… Он довольно силён, не смотря на тонкие руки.       — Анри, — начал вдруг Ворон, заканчивая обрабатывать правое предплечье, — Помнится, Вы так и не рассказали мне, что произошло с Вами на Золотой улице. Кто на Вас напал, Вы знаете?       — Ах да, прошу прощения за свою забывчивость, монсеньор.       — Не стоит. Так в чём было дело?       — Понимаете ли…- граф прикусил губу, то ли от боли, то ли от нахлынувших воспоминаний.       — Постараюсь, если Вы расскажете.       — Не уверен, поверите ли Вы мне, но… Мне кажется, что мы с Ричардом Окделлом наткнулись на выходца, — Алва хотел что-то сказать, но Анри опередил его, — Понимаю, что это звучит странно, и смешно, но… Другого объяснения произошедшему у меня нет. На нас напали разбойники со Двора Висельников. Они ждали нас, им кто-то заказал наше, вернее, моё убийство, я в этом уверен. За этим, скорее всего, стоит человек, но то, что с этой западнёй разбойникам решил помочь выходец, я больше чем уверен.       — Что натолкнуло Вас на этот вывод? И почему Вы решили, что разбойники нацелились именно на Вас, а не на герцога Окделла?       — Первая и единственная пуля. Стрелок сидел в одной из разгромленных лавочек, и мне посчастливилось выжить чудом. Конь одного из Ваших кэнналийцев дёрнулся, и человек закрыл меня собой в последнюю секунду. Всё, что было после выстрела — ширма, чтобы всем показалось, что на нас напали с целью ограбить. Но согласитесь, если бы хотели убить двоих, выстрелов было бы два. Ричард Окделл стоял на открытом пространстве, и его точно убили бы первым, если бы… Целились в него. Точно так же, как и набросились бы на него первым, стащили с коня, убили бы, но… Он остался жив. И даже не был ранен. С самого начала по поведению разбойников я понял, что именно Ричарда был приказ не убивать. Поэтому и сказал ему, что только его выпустят из западни. Правда, он меня так и не послушал…       Дику стало немного неловко… Снова. Но увидев, что друг ему легко улыбнулся, тот пришел в себя и отпустил вновь схватившее его чувство вины.       — А выходец? — Алва отрезал кинжалом лишнюю ткань, перевязывающую левую руку, и вернулся к шкафчику за новой порцией лекарств.       — Выходец нарушил все планы нападавших, возможно, сама не желая этого… Где выходец — там неудача, а эта девочка была с убийцами очень долго, так что… Можно считать, она спасла нам жизни. Мне кажется, именно из-за неё дёрнулся конь того кэнналийца, это была неудача для убийц. А когда она поняла это, то решила взять нас измором. Потому держала на улице до рассвета, и потому Вы о нас благополучно забыли.       Повисла неловкая пауза. Алва стоял спиной к оруженосцам, и никто из них не мог понять, как он реагирует. Верит, или нет? Дик и сам бы в такую чушь не поверил, если бы… Не видел всего этого своими глазами. И пусть сказанное было, по меньшей мере, странным, в эту версию укладывалось всё, даже те страшные слова и невероятный прыжок девчонки.       — Что ж… Надеюсь, этой фантастической версией Вы ни с кем ещё не успели поделиться?       — Нет, Вы первый.       — Хорошо… Радует, что Вы умеете держать язык за зубами. Вставайте.       Анри как-то слишком легко вскочил со стула, не смотря на израненную ногу. Вернувшись к нему с только что распечатанным флаконом снадобья, маршал критически оглядел его, и жестом приказал подняться на стул. Габриэль слишком низенький, чтобы Алва дотянулся до его ноги, и герцог слишком горд, чтобы наклоняться.       — Что ж, юноша. Молчите пока об этом. Вечером я расскажу Вам более пристойную версию развития событий.       2.       Вопреки ожиданиям, перевязанный Анри не захотел оставаться в особняке и отдыхать. Он переоделся, закрыл раны расшитым черным камзолом, перевязался белым шейным платком, чтобы наверняка закрыть раны на шее, и удивительно хорошо замазал ссадину, так, что обо всём этом утреннем побоище напоминала только царапина на щеке. В прочем, она тоже выглядела давнишней, так что вполне могла бы сойти за последствия Октавианской ночи.       — На удивление хорошо выглядишь, — Дик лихо подмигнул другу, когда встретил того на лестнице.       — Спасибо. И так, куда мы направляемся сегодня?       — Я думал, у тебя есть варианты.       — Вариантов множество, — Габриэль неудачно наступил на ногу и с силой вцепился в перила, чтобы не упасть.       — Что с тобой? — Ричард хотел было поддержать друга под локоть, но тот жестом остановил его:       — Порядок…       — Анри, — в коридоре наверху показался маршал, и граф тут же выпрямился, словно ему сейчас совсем не больно, — Хорошо, что Вы ещё не уехали, юноша. У меня к Вам поручение. Можете и герцога Окделла с собой захватить.       Алва спустился на несколько ступенек вниз, и, как бы, не замечая побледневшего лица оруженосца, протянул ему конверт:       — Доставьте это письмо Её Величеству Катарине Ариго.       На мгновение у Дика снова защемило в груди, но Рокэ снизошел до объяснений:       — Она ходатайствовала за одного юношу. Дабы его приняли в Лаик. Он незаконнорожденный… Сын друга семьи Ариго. Здесь ответ на её прошение. Только передайте лично в руки.       — Как прикажете, монсеньор.       И только когда два коня — белый линарец неизвестной породы и чёрный полумориск отъехали на приличное расстояние от особняка Алвы, Анри вдруг рассмеялся и сказал:       — Ну вот, теперь у нас есть направление.       День выдался на удивление солнечным. Складывалось ощущение, что весна не захотела утруждать себя длительным пребыванием, и уделила Кэртиане ровно столько своего драгоценного времени, насколько хватило терпения. А потом легко и изящно скинула хомут властвования на шею раннего, только что проснувшегося лета. Конечно, долго живущие в Олларии люди знают, что подобное настроение весны — обман, и это приветливое солнце тоже скоро скроется в пелене гроз, но всё же… Это не мешало им радоваться погоде. На улицах, площадях и скверах столицы сегодня было удивительно многолюдно. Сновали торговцы, спешили курьеры, гуляли в солнечных бликах многочисленные нынешние и будущие семейства. В такой день волей-неволей влюбишься в этот город… А может, причина хорошего настроения вовсе не в весне, и даже не в солнце, а в том, куда именно оруженосцы держат курс?       При одной только мысли о Катари, Дик взлетал на седьмое небо собственных мечтаний, и даже верная кобылица, казалось, шла по мощёной мостовой легче и веселее, словно чувствовала душевное ликование ездока. Анри, конечно, радости Окделла не разделял, но сейчас Ричарду было на это плевать. Главное — они встретятся. Дик и королева. На законных основаниях. Пусть даже при Анри, но… Друг поймёт. Он точно сможет всё понять.       Вот и королевский замок. Наконец-то! Ричард бросил поводья конюхам, и, окрылённый, помчался по белым каменным ступеням крыльца вверх, обернувшись только у самых дверей, и крикнув другу:       — Ну, ты идёшь?       Тут сквозь пелену радости всё же смогла прогрызться зубастая совесть… Анри ранен, надо бы помочь ему спуститься с коня, а не… В прочем, Габриэль и сам прекрасно справился. Было видно, что он не хочет идти, или желает скорее со всем этим разделаться, но… Дику сейчас было не до него.       — Ты знаешь, где покои королевы? — спросил Габриэль, догоняя герцога.       — Да, конечно. Идём, я провожу.       Услышав цель визита, камеристка Её Величества Катарины Ариго загадочно улыбнулась и сказала, что королева пожелала уединиться в саду, но гонцам от Первого маршала Талига она всегда рада.       — Тогда мы позволим себе передать конверт лично в руки адресата, — Анри учтиво поклонился девушке.       — Что ж, я провожу вас, — камеристка хитро улыбнулась, блеснула глазками и изящно двинулась по дороге, которая и без того была Ричарду известна.       Сколько вежливости… Когда уже это кончится? Благо, страдания Дика продолжались ещё всего лишь несколько минут.       Катарина восседала на садовой скамейке, красивая и несчастная, словно богиня. На её коленях удобно покоились книга и только что сорванная ветка мимозы. В мягком солнечном свете, обливающем тонкую фигуру и изящный профиль лица, она словно бы светилась невинностью и… Святостью. Верно, такими должны быть богини. Именно такими…       — Ваше Величество, — Дик вспомнил об Анри и о присущей моменту вежливости, только когда голос друга вернул его с небес на землю, — Я, граф Анри де Габриэль, имею честь приветствовать Вас и передать Вам послание Первого маршала Талига, герцога Рокэ Алвы. Это ответ на Ваше ходатайство.       Ричард торопливо и сбивчиво пропищал что-то, присущее моменту, не сильно-то заботясь о том, как это прозвучало. Катарина поймёт… Конечно, поймёт.       Королева в свойственной всем богиням изящности приняла конверт и нож для писем. Видимо, Анри захватил его в покоях. Тонкие пальцы без спешки вскрыли послание. За несколько секунд королева пробежала его глазами, и… Её мягкая улыбка засветилась ярче солнца.       — Благодарю Вас за услугу, молодые люди. Вы, верно, устали, не хотите ли присесть? — она жестом указала на скамейку напротив, — Я бы хотела ещё немного полюбоваться весенним садом. Не составите ли мне компанию?       Анри, видимо, хотел откреститься от этой идеи, но Ричард безапелляционно опустился на указанное место, и Габриэлю тоже пришлось остаться. И пусть Катарина говорила в основном с графом, Окделл был счастлив просто посмотреть на неё, послушать голос, понаблюдать за тем, как нежные и волнующиеся руки перебирают махровую ветку мимозы.       — Анри… Я могу Вас так называть? — сладкий голос мёдом разливался по саду, и быстрый кивок Габриэля позволил ему продолжать, — Вы ведь оруженосец герцога Алвы?       — Верно, Ваше Величество, — было в голосе друга что-то холодное, — Однако мне весьма льстит тот факт, что Вы осведомлены о моей скромной персоне.       — Что Вы… Рассказы о Вас ходят в высшем свете вот уже несколько недель.       — Рассказы? — казалось, он удивился.       — Да… Истории о том, как Вы вызвали герцога Придда на дуэль, как спасли девочку, и как героически отбивались от разбойников во время Октавианской ночи. Эта рана на щеке осталась после тех праздников?       — Вы прекрасно осведомлены, — его голос ещё больше похолодел. — Об этом болтают мои фрейлины, — она улыбнулась, как будто бы смущённо, — Признаться, я давно хотела с Вами познакомиться.       — Вы могли бы попросить герцога Алву, ведь он вхож в королевский двор. А я состою при его особе.       Если бы Дик не был так сильно увлечён созерцанием прекрасного личика, он, верно, заметил бы, что Анри пытался укусить королеву. Но для этого нужно было оторвать влюблённые глаза от объекта вожделения и повернуться к другу, а это не представлялось возможным. И только когда большие глазки Катари опустились в немой грусти, Ричард, наконец, соизволил проснуться.       — Поступить так было бы логичнее с моей стороны, но… Я не так часто встречаю Первого маршала. Только во время приёмов, или случайно сталкиваюсь, когда он приезжает с донесением к моему мужу.       Сейчас Окделл прекрасно понимал, почему Катарина врёт, и всё же… Та удивительная правдивость, с которой прозвучала эта фраза, немного напугала герцога. Неужели невинная и прекрасная королева может так легко лгать? Лгать в глаза… Хотя больше его пугало, пожалуй, холодное лицо Анри. Что это с ним? Почему он так враждебно безразличен к прекрасной королеве?       — Что ж, — продолжала она, — Так или иначе, я рада, что герцог отправил это письмо ко мне именно с Вами. А Вы весьма красивы для юноши, Анри.       — Благодарю за лестный отзыв, Ваше Величество. Однако я не считаю внешность главным достоинством воина. А так же не могу не отметить Вашей красоты. Признаться, Ваш облик заставляет вспомнить о прекрасной Святой Октавии. Вы чем-то похожи на неё.       Королева не сразу ответила на комплимент, словно стараясь понять, издевается юноша, или же искренен. Хотя, даже при всём желании Ричард не прочитал бы этих чувств на заставшем в нежности лице.       — Благодарю за сравнение. На самом деле я разделяю Ваше мнение о красоте воина. Но всё же… Мне кажется, у хорошего рыцаря должна быть чистая кожа, без шрамов. Это как бы доказывает мастерство его клинка.       — Вынужден с Вами не согласиться. Каким бы хорошим ни был воин, у него на теле останутся шрамы. Они — доказательство участия в сражениях, а сохранённая жизнь — доказательство победы.       — Что ж… Следуя такой логике, Вас можно считать триумфатором.       На секунду Анри запнулся, словно не ожидал такой реплики:       — Почему Вы так решили?       — Вы изранены…       Зрачки Габриэля непроизвольно сузились, словно он испугался. А Катари продолжала взволнованной, но бесконечно заботливой интонацией:       — Анри, он издевается над Вами? Скажите мне, прошу Вас. Я могу прекратить Ваши страдания.       — Это абсолютно излишне, — прозвучало как-то уж слишком резко.       — Почему? — казалось, Катари удивилась.       — Вы слишком плохого мнения о герцоге Алва, Ваше Величество.       — Но на Вас… Нет живого места, это видно.       — Он не издевается надо мной, он учит меня.       — Значит, Вы одобряете такие методы обучения?       — Да. После окончания школы Повелителя Ветров, не будет в Кэртиане вещи, дела и события, что может показаться мне сложным или страшным. Потому, Ваше Величество, Ваши хлопоты в отношении меня совершенно излишни.       Катари молча опустила глаза. А Дик так и не мог понять, что же здесь происходит… Почему Анри так холоден и жесток, почему королева хочет его спасти от собственного эра, хотя они знакомы всего лишь 20 минут, и как она узнала о его ранах?.. Всё это было, по меньшей мере, странно.       — Что ж, если Вы так считаете…       — Ваше Величество, — Габриэль вдруг так тепло улыбнулся, что даже Ричард не поверил в его искренность, что уж говорить о вскинувшей голову Катарине, — Я искренне благодарен Вам за заботу, но я действительно не нуждаюсь в помощи. Даже от такой прекрасной и влиятельно женщины, как Вы. Кто-то сказал, что воин должен справляться со своими проблемами сам, и я разделяю это мнение, — он вдруг взглянул на ушедшее за облако солнце, — Скоро будет дождь… Я посоветовал бы Вам вернуться в замок. А нам с Ричардом пора возвращаться к наставнику. Мы передадим ему Вашу благодарность.       Анри торопливо проговорил слова прощания и уже скрылся за поворотом, а Катари так и осталась сидеть на своём месте. Ричарду тоже следовало бы пойти за другом, он даже поднялся со скамейки, но, видя растерянно грустное личико королевы, не удержался… Опустился на одно колено и как можно увереннее сказал:       — Не беспокойтесь, Катари… Я присмотрю за ним, и маршал больше не доведёт его до такого состояния.       — Я благодарю тебя, Ричард, — шепнула она почти нежно, и…       Ради улыбки, что осветила её лицо, ради этой мягкой интонации и ласковых глаз Дику вновь захотелось жить.       3.       Выехали оба оруженосца из дворца, когда время уже близилось к обеду. Анри предложил заехать в «Речную русалку» и поесть, но Ричард не горел желанием куда-либо отправляться. Ему хотелось ещё ненадолго задержаться, и говорить, говорить, говорить с Катариной. Но из-за прихоти друга, придётся уезжать. А может заехать к Марианне?       — Ричард! Ричард! — до боли знакомый голос вывел из раздумий.       Это был Наль… Он стоял на противоположной стороне улицы и бессовестно, как последний простолюдин, кричал всаднику на черном полумориске. Наль, не быть тебе нормальным аристократом! На секунду Дику даже стало стыдно перед Анри за такого родственника.       — Наль! — и всё же пришлось подъехать к нему, спешиться, и даже познакомить кузена с другом, — Рад тебя видеть. Познакомься, мой друг и собрат по «вороньим перьям», граф Анри де Габриэль. Анри, это мой кузен Реджинальд Ларак.       Каданец тоже спешился, улыбнулся и даже пожал руку сконфузившемуся брату.       — Рад знакомству. Ричард рассказывал о Вас.       — Взаимно. О Вас я тоже много слышал, — Наль опустил глаза, немного помялся, потом не выдержал и сказал, — Дик, у меня есть к тебе дело, но…       Он не договорил, но Анри всё прекрасно понял и поддержал толстячка:       — Ах да, Ричард. Прости, совсем забыл. Мне нужно заехать к портному за новым камзолом. Так что, господа, я вынужден Вас покинуть. Реджинальд… Очень приятно было познакомиться. Дик — до встречи.       Он вскочил на коня, словно совсем не был ранен и рысью умчался куда-то в глубину города. Окделлу было неудобно из-за этого, потому он, не слишком-то скрывая своих эмоций, бросил враждебно:       — Что случилось?       — У эра Августа есть к тебе разговор, так что идём.       — Я верхом. Иди, я сделаю круг, и прибуду позже.       — Хорошо…       Ричард и сам не понимал, зачем решил схитрить, но всё же… Наверное, он просто не хотел краснеть за Наля. Анри так красив и силён, а Наль… Это Наль, и с этим ничего не поделать. Хотя за то время, пока Дик плутал по улицам, словно лиса, уходящая от охотников, он сумел остыть и приехал к особняку Штанцлера уже вполне спокойным.       Кансилльер как обычно сидел в своём кабинете, перебирая какие-то бумаги, и не сразу заметил Дика.       — Эр Август…- пришедшему пришлось напомнить о своём присутствии.       — А… Ричард, — Штанцлер торопливо улыбнулся, — Проходи, садись. У меня есть к тебе разговор.       — К чему такая спешка? Я…       — Ты был у Её Величества, я знаю.       Дикон на секунду опешил:       — Откуда?       — Это сейчас не главное. Ричард… На самом деле мой вопрос очень важен, и дело это не терпит отлагательств. Если всё получится, у нас будет реальный шанс уничтожить Ворона.       — Уничтожить?       — Не волнуйся ты так, — эр Август, наконец, закончил с бумагами, присел напротив собеседника и улыбнулся самой ободряющей улыбкой, — Не убить. Просто если всё получится, мы сможем рассорить Ворона, короля и кардинала. А это, как ты понимаешь, очень поможет делу Раканов и Талигойи.       — Ясно…- Дик прикусил губу… Да, ради этого он пойдёт на всё, — Что я должен делать?       — Пока что ответить мне на вопрос. Что связывает маршала и… Генри Придда?       Окделл так удивился сказанному, что даже не сразу нашелся:       — Ничего. Наверное… Правда, какой-то уж очень приставучий этот Придд. В утро после Октавианских праздников, он провожал меня и маршала до особняка, и никак не хотел уходить. А ещё… После дуэли с Анри смотрел на маршала такими глазами, будто…- он запнулся.       — Будто… Что? Договаривай. Влюбился?       — Нет! — Ричард и сам не понял, почему вдруг прокричал эту фразу, — Или да…       — Понимаю, тебе не хочется так говорить о Человеке Чести, и всё же. Ответь мне. Тебе действительно так показалось?       Дикон немного замялся, даже прикусил губу от стыда, и всё равно… Кивнул. Ему действительно показалось, что Генри влюбился в маршала, потому что… Потому что сам он смотрит на Катарину такими же глазами, какими младший Придд смотрел на Алву. И пусть говорить такое о Человеке Чести не хотелось, всё же пришлось ещё раз стыдливо кивнуть головой.       — Так я и думал.       — Но может… Можно что-то сделать?       — Именно. Именно можно.       Ричард вскинул глаза на кансилльера, надеясь, что он сможет образумить Генри. Почему ему вдруг стало так жалко этого выскочку, герцог Окделл и сам не мог понять. Может… Он жалеет его точно так же, как пожалел Джастина? Но глаза Повелителя Скал наткнулись лишь на улыбку на стареющем лице.       — Дикон… Как бы страшно это не звучало, любовь Генри Придда к Рокэ Алве — очень на руку нам. Если случиться второй подобный скандал, как с Джастином, то начнётся война Волн и Ветра. Мы обставим всё таким образом, будто бы Ворон соблазнил Генри, по просьбе кардинала. Мол, тот хотел убрать семейство Приддов, всё-таки они Люди Чести. Но правда открылась. Тогда король будет ревновать Алву, и злиться на кардинала. Он выйдет из-под их контроля, и может, даже прикажет казнить их обоих за содомский грех.       Как просто… Просто, а главное практично. Это действительно может сработать. Раз так, значит мешкать и думать не стоит. Каким бы хорошим бойцом Алва ни был, он не нужен Талигойе, и не нужен Раканам. Значит… Ричард поможет его убрать.       — Что я должен делать? — всё ещё не поднимая глаз, спросил он.       — Послезавтра ты должен будешь выслать Анри из особняка по какому-нибудь поручению. Не важно, какому и куда, главное, чтобы Анри в доме Алвы не оказалось. И ещё… Передашь Генри лично в руки вот это письмо, — эр Август взял со стола запечатанный синим сургучом конверт, — Скажешь, что от маршала.       — Но он же…       — Не писал этого письма, я знаю. Но это нужно для пользы дела.       — А что, если маршал догадается?       — Не волнуйся. Ты же не знаешь, что в конверте. Там приглашение прийти вечером послезавтра, и четкая инструкция никому ничего не говорить, письмо спрятать, и не упоминать его никаким образом. Словно бы не Алва пригласил Генри, а тот пришел сам. Вроде бы, этот спектакль разыгрывается для соглядатаев. Если Придд будет достаточно хорошим актёром, маршал поверит.       — Но зачем нужна такая тонкая конспирация?       — Просто не всегда действенно. Интриги по аксиоме обрастают ложью, и чем она изысканнее, тем лучше игра. Маршала не одолеть в поединке, и не подставить политически. Так может, стоит попробовать победить его психологически?       — В Ваших словах много смысла…       — Да, пожалуй. И ещё, я не сказал тебе самого главного. В письме так же сказано приехать в восемь часов вечера к боковой калитке, и что герцог Окделл проведёт гостя.       — Я?       — Да… Генри глуповат, и подвоха не заметит. А ты проведёшь его до комнаты Алвы, и проследишь за тем, чтобы всё прошло хорошо, — эр Август немного помедлил, словно хотел сказать что-то ещё, но всё же отказался от этой мысли, — Ты справишься.       — Я не уверен…       — Не волнуйся. Всё пройдёт хорошо.       — Но маршал… Он же сразу догадается обо всём, что происходит. Честно признаться, я не думаю, что Генри сможет его обмануть.       — Даже если маршал догадается, он захочет сыграть в эту игру, я уверен.       — Почему?       — Потому что кое-кто очень долго его к этому готовил. Не волнуйся. Мы рискуем, но всё получится. Главное… Проведи Генри Придда в особняк Ворона.       4.       Вечер неторопливым закатом спускался на столицу. Капли багрянца просачивались сквозь провалы окон, ползли по полу, по стенам, словно тянули хищные руки к фигуре в кресле. Закат навевает грусть… Нужно встать и резко задёрнуть шторы. Но именно резко… Ибо если помедлить хотя бы секунду, можно поддаться благородной вечерней грусти, хлебнуть её, как горячее ароматное шадди, и навсегда стать пленником этой привычки. Пить закат… Не так уж и плохо, если вдуматься. Но всё же… Его Высокопреосвященство не мог позволить себе и этой слабости. В прочем, точно так же, как и привилегию встать и закрыть окно. Четыре дня… С Октавианских праздников уже почти прошло четыре дня, но болезнь Квентина Дорака до сих пор не отступала. Под утро, на рассвете, его снова разбил приступ. И верно, нельзя было всю ночь возиться с бумагами и донесениями шпионов. Но государству наплевать на то, болен кардинал, или здоров… Ему нужен правитель, оно не знает пощады.       И всё же нужно закрыть окно… Или хотя бы пересесть к камину, но сил подняться нет. За дверью кабинета дежурят посменно врач и секретарь. Но кардинал не верил, что они услышат очередной приступ. Если он конечно будет… Хотя почему-то его приход не вызывал сомнений. Нужно действовать скорее. Смерть кардинала требует основательной подготовки, иначе после его кончины развалится вся страна. Нужно прожить ещё хотя бы год… А если повезёт, и полтора. Но перед смертью обязательно увидеть далёкие, цветущие вишни в родном поместье.       — Нет! Нет и нет! Его Высокопреосвященство не здоров, к нему нельзя! — взволнованный голос врача вывел из тоскливой меланхолии.       Казалось, доктор костьми ляжет, но не пропустит пришедшего в кабинет. Это забавляло…       — В последнее время я часто это слышу.       Дорак невольно прислушался, не последует ли за знакомым голосом глухой удар, но… Нет, на этот раз обошлось без кровопролития. Видимо, одного взгляда гостя хватило, чтобы настырный врачеватель сдался. Хвала Создателю!       За спиной скрипнула дверь. Это была не неряшливость слуги, а мера предосторожности. Никто не мог бесшумно войти в кабинет Его Высокопреосвященства, никто… Но этого гостя выдавала только дверь.       — Рокэ? — не оборачиваясь, угадал Дорак, — Проходите. Рад, что Вы зашли.       — Вечер добрый, Ваше Высокопреосвященство, — Алва как всегда спокойно прошел, однако не присел, а опёрся рукой о спинку кресла кардинала, и ещё несколько секунд упивался кровавым маревом закатного неба, — Прекрасный закат, не правда ли? Праведники побоялись бы смотреть на него, но нам-то с Вами терять нечего.       — Кроме жизней, — вырвалось непроизвольно.       Первый маршал склонился над кардиналом, словно свешивался с ветки.       — Вы поддались меланхолической тоске, Ваше Высокопреосвященство, это на Вас не похоже.       — Зачем Вы пришли, Рокэ? — Квентин Дорак всё же поднял на него усталые глаза, — Явно не за тем, чтобы напомнить мне, на кого я похож.       Нет, видеть старинного союзника он был рад, но представать перед образцом силы слабым, больным и уставшим стариком, не хотелось до дрожи.       — До меня долетела весть о Вашем новом приступе, — Алва без лишних усилий развернул кресло кардинала, избавляя того, наконец, от необходимости и желания смотреть в закат, а сам упал в кресло напротив, — И я решил этой ночью присмотреть за Вами. Кстати, я не одинок в этом желании.       У двери, прислонившись спиной к темному деревянному косяку, стоял Анри. В руках оруженосца была гитара, по лакированной деке плясали отблески пламени. И как кардинал не заметил его раньше? Может, юноша только вошёл?       — Ваше Высокопреосвященство, — как только о нём вспомнили, оруженосец Первого маршала поспешил припасть на одно колено перед духовным владыкой Талига и быстро отдать дань приличествующей случаю вежливости.       — Встаньте, юноша. Мы не на балу, и не в исповедальне.       — Представьте себе, я обнаружил в своём оруженосце прекрасный музыкальный талант, — Алва жестом указал ему на стул почти у самого камина, — А музыка, как известно — лучшее лекарство. Начинайте, Анри.       Оруженосец занял положенное место, и тонкие бледные пальцы забегали по струнам. Парнишка очень неплохо пел. Возможно так же хорошо, как Алва… Голос у него был высок для юношеского, но это только придавало определённого шарма его персоне. На несколько секунд музыка, что исходила, казалось, из самого пламени, заставила кардинала забыть и о госте, и о своей болезни… Всё залило багряными, яркими закатными брызгами, словно блестящее золото окунули в кровь. Красиво и опасно…       — Ветер рассыпается в травах. Друг мой, что тебе не по нраву? Знать пролил ты в сердце беды отраву, Если скрипка молчит. Кровь с вином смешается в венах. Дует ветер в сторону Рейна. Был, как я, он глупым, слепым да верным — Вкус полыни горчит… Ветер мой, ветер, Что ты услышишь В шепоте диком Гуннских степей? Кто мне ответит — Птицы да мыши, Лунные блики, Да поступь коней. (Канцлер Ги — Мой ветер)       Кардинал наслаждался гулким звучанием струн, стройным перебором и резким, мощным боем, что сменяли друг друга… Наслаждался, и, наверное, впервые за свою бытность кардиналом осознал, что Алва — не просто Первый маршал Талига. И не смотря на все его недостатки, он может быть тактичным, даже галантным, и умеет появляться вовремя.       — Вы правы, Рокэ… В Вашей кэнналийской гитаре души больше, чем во всех лютнях, арфах, кларнетах и прочем…       Блеснувшая в камине искра отразилась в синих глазах:       — Вижу, Вы всё же прониклись её духом. Я рад…       — Рады? — кардинал не смог сдержать иронии, — А это уже на Вас не похоже.       — В последнее время, Ваше Высокопреосвященство, всё происходит не так, как мы хотели бы. Ваша болезнь тому доказательство…- Рокэ наклонил голову, пальцы его непроизвольно поигрывали маршальской цепью, — Вы нужны Талигу. Потому я не могу больше допустить рецидива…       — Вот почему Вы здесь. А я-то решил, что Вы вдруг зашли ко мне просто так.       — И это тоже…- он немного помедлил, словно прислушиваясь к пению оруженосца, потом спросил, — Что говорят врачи?       И было в его голосе что-то такое неуловимое, неощутимое, непонятное… Было. И, пожалуй, именно это больше всего удивило кардинала. Так, что он не сразу ответил.       — По их подсчётам, мне остался год. Могу прожить больше, если бросить всё и уехать в Дорак, но…       — Но Вы этого не сделаете.       — Рокэ…- Сильвестр хотел было сказать о своём намерении воздвигнуть на престол Алву и этим решить все свои проблемы, но маршал оборвал его на полуслове.       — Не стоит, Ваше Высокопреосвященство. Я догадываюсь, что Вы хотите мне сказать, а Вы прекрасно знаете, что я Вам отвечу. Да и не для того я пришел сегодня к Вам, чтобы говорить о делах. Насладитесь этим вечером…       И кардинал последовал его совету. Он насладился вечером, потом и ночью… Они всё беседовали с Рокэ о чём-то… Кажется, маршал рассказывал о Кэнналое, а Сильвестр о Дораке. Они беседовали о картинах, искусстве, о прошедшем бале, совершенно не трогая политику. Если Алва хотел показать кардиналу, что есть жизнь вне власти, он смог этого добиться.        А Анри всё играл… Бедный мальчик, он, верно, стёр руки в кровь, но всё равно продолжал играть. Его Высокопреосвященство взглянул на него украдкой. В его глазах застыл тот оттиск тревоги, что можно увидеть только в глазах искренне заботящихся о тебе людей. Хотелось верить, что Анри — один из них. Мальчишка не занимает ничью сторону, в борьбе старой и новой аристократии, но он достаточно умён, чтобы понимать важность всеми ненавидимого дуэта — маршала и кардинала. Из него в будущем получится отличный главнокомандующий. Может быть, он даже займет место Рокэ. Жаль только, что Сильвестр не доживёт до его триумфа. Увидеть бы, чем закончится их с Алвой противостояние, а после и умирать не страшно…        Умирать… Именно сегодня осознание близости этого события, что так не хотелось называть по имени, как-то отодвинулось. Словно не стоит за спиной синеглазая дева, и не дышит могильным холодом в затылок. Словно нет болезни, словно нет тоски… Сегодня Квентину Дораку было легко и свободно… Он перестал тщательно следить за каждым своим словом, легко улыбался на маршальские шутки, даже выпил с ним вина. Спать тоже абсолютно не хотелось, да и гости явно не спешили домой. Прекрасная компания, красивая музыка, приятный разговор и восхитительное вино… Что ещё нужно для счастья? Наверное, чуть больше времени.       — Ночь дрожит опереньем, Под покровом звёздных мириад. Краткий трепет забвенья, Словно самый сладкий в мире яд, Словно миг смирения…— пел Анри, а кардинал непроизвольно улыбался.       И верно, на смертном одре ему непременно вспомнится именно этот вечер. Такой тихий, спокойный… Сладкий яд забвения. Пусть радость продлиться недолго, он всё же будет ей безбожно отравлен. И, быть может, в Закатном пламени или Рассветных Садах обретёт покой.       Рассвет наступил неумолимо быстро. Он вбежал, влетел, ворвался в незакрытое окно, нарушая тихую спокойную идиллию. Ни что не вечно… Наступает новый день. Тьма неумолимо проиграет весеннему солнцу, и эта сладкая ночь останется в памяти привкусом вина и мелодичными песнями.       Робко постучавшись, в кабинет вошёл заспанный врач. Он напомнил о том, что господа засиделись, и что Его Высокопреосвященству пора отдохнуть. Рокэ не стал возражать и лично проводил кардинала до покоев.       — Постарайтесь не задерживаться здесь надолго, — усмехнулся он, уходя, — Мне приятнее видеть Вас в кабинете посреди ночи, чем в Ваших покоях.       — С удовольствием последую Вашему совету, Рокэ…       За маршалом и его оруженосцем давно уже закрылась дверь, да и кардинал давно уже заснул, но долго ещё слышались ему отголоски далёких песен, и чудился аромат цветущих в родном поместье розовато-белыми цветами вишен.