Кровавый осколок Кэртианы или игры Леворукого.

      Оллария.       1.       Генри стоял в дверях и не мог поверить своим глазам. Так сильно его ещё никогда не унижали… Неужели, всё это… Всё это!..       — Добрый вечер, Генри, — отец не соизволил даже улыбнуться, в прочем, как всегда, — Проходи. Мы как раз говорили о тебе. Если бы ты не попал в оруженосцы к Леонарду, этой сделки вообще бы не было…       Сделки… Какой ужас! Глава древней аристократической фамилии сговорился в «навозниками»! И пусть речь шла всего лишь о покупке дома где-то в Придде, всё равно это было низко! Одно нахождение в фамильном особняке Спрутов противной рыжей рожи тессория было оскорбительным. Может быть, семейство Придд и испытывает некоторые затруднения после Октавианских ночей, но не до такой же степени, чтобы раздавать особняки в Придде! Подумать только, Манрики под крылом Спрутов. Ужас!       — Отец…- хотелось бросить что-то дерзкое, яркое, но вырвался только обиженный вскрик, — Это низко!       Не придумав ничего лучше, Генри пробкой выскочил из гостиной, и помчался в сад. Это было ужасно! Ужасно! Но это всё объясняло… Придду не хотелось в это верить, но упрямые мысли сами лезли голову.       Выходит, Леонард Манрик взял в оруженосцы Генри по просьбе тессория, чтобы во время обучения… Наверняка, решили докопаться до той истории с Джастином! Но Генри и сам ничего не знает, может только догадываться. Ну и заодно, семейка фламинго решили обзавестись домиком в одной из самых хлебных провинций Талига. Конечно, отец продаст им особняк… И не абы какой особняк! Просто для того чтобы они отвязались. Чтобы откупится. Кинет кость проголодавшимся собакам… Только вот не жирно ли будет?! Умом-то Генри понимал, что откуп — единственный способ сохранить семейные секреты, но сердцем никак не мог принять этого.       Такое отношение к собственной персоне бесило! То есть его взяли не за прекрасные заслуги в обучении, а просто с расчётом подобраться к его семье! Нет, он этого так не оставит, он… Он пожалуется Ворону! И тот точно проткнёт унылого рыжика на дуэли. А его отца постигнет участь бешеной пристреленной шавки. Он точно отомстит! Точно!       Пальцы всё сильнее сжимали эфес, глаза горели жаждой неподдельного убийства, и счастье, что всё это видели только садовые розы.       — Господин…- молодой дворецкий возник сзади из-ниоткуда, словно вырос из-под земли, — К Вам герцог Ричард Окделл. Угодно ли Вам его принять?       Окделл? Сейчас? Что ему нужно… Приглашать его домой, слишком жирно будет, обрыбится.       — Да, проси. Я приму его здесь.       И Генри, с самым невозмутимо-нахальным видом развалился на садовой скамейке, уставившись в закат.       — Герцог Генри Придд, — то ли спросил, то ли поприветствовал пришедший.       — В чём дело? — бросил он как можно враждебнее, — Я занят.       — Я не отниму у Вас много времени, — гость без приглашения присел рядом и протянул младшему Придду конверт.       Тот сначала не хотел его принимать, но только увидев гордый оттиск ворона на синем сургуче, перестал ломать комедию и схватился за письмо.       — Оно от моего наставника… Там всё изложено. Он просил Вас сохранить мой визит в тайне.       — Конечно, конечно, — но Генри уже его не слушал.       Он без труда сломал печать, наплевав на то, что такая деликатная почта вскрывается ножом для писем, и буквально вгрызся в вожделенные строчки. Герцог приглашал Генри встретиться. Писал, что подозревает Анри в шпионаже, и что хочет вывести того на чистую воду. И Придд может ему в этом помочь?! Тогда он, конечно же, отправится! Хоть прямо сейчас. Подумать только, он может сослужить службу маршалу! Большего счастья и желать нельзя… Если так, он сделает всё возможное, только чтобы встретится с ним! И расскажет ему всю правду о закатной твари, что Ворон пригрел у себя на груди! Он всё ему расскажет!       — Вы знаете, что в письме? — непонятно зачем, с самой серьезной интонацией спросил Генри.       — Нет. Я лишь получил несколько устных указаний от монсеньора. Эта встреча нуждается в конспирации.       — И поэтому Вы так просто явились ко мне домой?       — В этом нет ничего странного, здесь живёт мой однокорытник, Ваш брат. Я имею полное право его повидать, — гость как-то судорожно глянул в сторону солнца, словно пытался понять, который час, — А теперь, мне пора. Позвольте откланяться.       Герцог Окделл бросил ещё несколько вежливых слов, присущих моменту, и быстро зашагал по тропинке сада. Было в его сгорбившейся, словно под тяжестью унижения, фигуре, что-то отчаянное. Ему явно не нравилось происходящее. И там, на лавочке сидел не он, а кто-то другой. И говорил с Приддом нарочито вежливо тоже не он. Он бы не опустился до такой низости… Но Генри не было и дела до уходящего вестника.       Если бы он соизволил обернуться на гостя, то остатком рационального ума понял бы, что всё не так прозрачно, однако… Кому нужен этот рациональный ум, когда есть маршал?!       2.       Ричард со страхом и трепетом ждал четырёх заветных ударов в низкую калитку. Он вот-вот должен был прийти… Вестник конца, Леворукий в человеческом обличье. Он должен был прийти за Алвой, и собственной глупостью упечь того за решетку или вообще в могилу. Нет, герцог Окделл не тосковал по маршалу. Может, совсем немного… В тот первый год, во время кагетской компании много всего произошло, и он окончательно запутался в своих чувствах. Приезд в особняк Ворона Анри немного расставил всё по местам. Но сейчас… Габриэль симпатизирует маршалу, и если узнает, что именно Ричард подставил Алву… Их дружбе конец. А ведь он едва успел привязаться к этому человеку. Конечно, вряд ли Повелителя Скал будет красить дружба с подобными каданскому перебежчику, даже более того… Наль открыто выступает против. Он уже несколько раз высказывался весьма не лестно по отношению к Анри, но… Ричарду этот щуплый, низкорослый, но безумно хитрый и удачливый парень нравился. Может, когда придёт истинный король, и слово Повелителя Скал будет иметь большой вес, он замолвит словечко за каданца. Пусть Анри и не Человек Чести, но… Он не станет цепляться за проигравших, он слишком умён для этого. По крайней мере, хотелось бы в это верить.       Да что скрывать, Ричарду искренне хотелось, чтобы Анри стоял сейчас с ним у калитки, и вместе с Окделлом ковал будущую победу, но… Габриэля час назад отослал сам Ворон, с поручением ко вдове капитана Арамоны. Кажется, что-то касательно её сына. Что ж, тем лучше. Ричарду не пришлось врать другу, и насильно отправлять его куда-нибудь из особняка. Это хорошо… В крайнем случае, можно сказать, что он ничего не знал. И когда только Ричард Окделл научился врать? И научился ли?       Короткий стук в лакированные доски с той стороны вывел из раздумий так стремительно, что герцог и сам не понял, почудилось ему, или кто-то действительно стучит.       Второй удар подтвердил наличие пришедшего по ту сторону. Всё… Пора. А может, это кто-то из слуг вернулся? Тогда сейчас они должны ломиться в дверь, и никак уж не стукнуть тихо и быстро ещё два раза.       Но именно эти два удара Ричард услышал. Это Придд, ошибки быть не может… Пора начинать спектакль.       Окделл без лишних усилий открыл дверь, и окинул быстрым взглядом фигуру на пороге. Это был Генри, без сомнения. Как бы тот не прятался под черным плащом и шляпой, его благородное происхождение выдавал весь его облик, как если бы он вышил герб своего рода у себя на спине.       — Проходите, — прохрипел Ричард, словно кто-то вдруг украл воздух прямо перед его губами.       Пришедший не отозвался, только ещё сильнее укутался в плащ и нырнул во тьму сада.       Спускалась ночь… Обычная, весенняя ночь, полная ароматами подлунных цветов, и первыми трелями сладкоголосых птиц. Удивительно, что они поют в столице, и всё же… Эта ночь абсолютно не предназначена для интриг. Куда лучше, если бы шел дождь, вокруг было бы мокро и противно, и посреди этой мокрой дорожной пыли и холодной грязи, грязные мысли и поступки не так сильно выделялись бы на общем фоне. А в эту ночь… В эту прекрасную, живописную ночь, так не хотелось думать о плохом. Однако приходилось…       Ричард безмолвно проводил гостя до задней двери особняка, открыл её, и, убедившись, что слуги отправились по комнатам, повел пришедшего вверх по лестнице. Это была узкая лестница с маленькими ступенями, предназначенная для слуг, и выходила она как раз к покоям герцога. Архитектор был весьма предусмотрителен в этом плане.       — Надеюсь, Вы помните… Ни о чем не спрашивать, ни на что не намекать, — холодно прошептал Ричард заученную фразу, — Вы пришли к нему сами, никто Вас не приглашал.       — Я помню…- голос Придда дрожал.       То ли от волнения, то ли от трепета, но дрожал. Он скинул плащ, бесцеремонно всучил Ричарду шляпу, и, последний раз поправив волосы, вошёл в комнату. Теперь осталось только посмотреть, как всё пройдёт. И как бы Ричарду не было противно, он поймал закрывающуюся дверь, приоткрыл её так, чтобы видеть в большое зеркало всё, что происходит в герцогских покоях, а сам пристроился за поворотом коридора в полнейшей темноте. Лишь бы всё получилось…       В комнате маршала ярко горел камин. Он горит там каждый вечер, и всё же сегодня он чем-то напоминал погребальный костер. Сам Алва по своему обыкновению сидел на полу, привалившись к стене, и пил вино. Пальцы нежно, почти любовно гладили струны, обнимали гриф, деку. Он любил свой инструмент… Может, в тюрьме ему позволено будет играть на нём.       Придд стоял спиной к Ричарду, герцог сидел полу-боком, и всё же в тусклом освещении, и тихих разговорах Окделл умудрялся не пропустить ни единого слова.       — Монсеньор…- Генри едва ли не шепнул это, только чтобы не нарушить уединение маршала, и в то же время заявить о себе.       — Герцог Генри Придд? — казалось, маршал удивлён, — Для визитов время не самое подходящее. Что привело Вас ко мне?       Ричард ждал и боялся этого вопроса. Он знал, в письме четко сказано, что маршал будет ломать комедию, будто бы ничего не знает, на самом деле так надо… Осталось только выяснить, поверил ли в это Придд, и сможет ли он не впасть в ступор, а ответить с достоинством.       — Я…- он замялся, наверное, опустил глаза, как это обычно бывает, — Я хотел сообщить Вам кое-что, касательно… Вашего оруженосца.       — Кого именно? — герцог пробежался по разодетому в фамильный костюм Спруту скучающим взглядом и всё с той же лёгкостью осушил бокал.       — Анри.       Алва без резкости вскинул голову, мучительно долго смотрел в честные глаза, потом поднялся, сделал пару шагов по комнате, и опустился в кресло, сказав, наконец:       — Это интересно. Присаживайтесь.       Генри прошел на ватных ногах и опустился напротив маршала, словно на иголки. Теперь Ричард мог видеть только правильный профиль Ворона, и лицо Генри. Лицо, с застывшим, прилепившимся намертво восторгом.       — Я… В общем… Хотел Вам сказать, что…       — Говорите же, юноша. Раз Вы пришли в столь поздний час, и тайно проникли в мой особняк, значит дело действительно серьёзное.       — Мне кажется, Анри не тот, за кого себя выдаёт! — выпалил вдруг Придд, и Ричард готов был лично его придушить…       Зачем он врёт? Он же ничего не знает о Габриэле, так почему врёт?! Хочет избавиться от него, это точно… Хочет, чтобы оруженосца обвинили в шпионаже против Алвы, и повесили. С чего только он завёл этот разговор? Неужели в письме было что-то касательно Анри, а эр Август промолчал об этом? Нет, он просто не мог не сказать такого!       Однако, как ни странно, герцог от такого заявления не повел и бровью:       — Одних Ваших подозрений не достаточно.       — Я знаю… Но прошу Вас, выслушайте меня. Мне кажется, он шпионит против Вас. Давно и целенаправленно.       — Что натолкнуло Вас на подобный вывод?       — Я… В общем. Ещё в Лаик он ни с кем не сближался, на первых уроках фехтования, у меня сложилось ощущение, что он вообще в первый раз держит шпагу. А потом он вдруг выбился в лидеры, и даже к Вам попал. Но мне кажется, это всё сделали специально. Позже я много раз видел Анри у особняка… Кансилльера. Что бы ему там делать?       Анри и Штанцлер? Чушь! Придд просто знает от отца, что эр Август борется за истинную Талигойю, вот и захотел его сдать. Предатель! И Анри приплёл! Он врёт, врёт, врёт! Такую бездарную неправду не хотелось даже называть гордым именем «ложь».       — Продолжайте…- а герцог был на удивление спокоен.       Казалось, он ожидал услышать подобное, и только пальцы его поигрывали цепочкой медальона Повелителя Ветров.       — Я знаю, что Август Штанцлер тот ещё интриган, и…- голос Придда сбился на торопливый полушепот, он говорил с придыханием, словно молил герцога поверить ему, — Он злоумышляет против Вас. Это он подослал к Вам Анри, я уверен!       — А с какой же целью? — Ворон наполнил ещё один бокал, но почему-то не стал пить сам, а протянул его гостю.       Тревога на лице сменилась благодарностью. Спрут смотрел на Ворона, широко раскрыв наивные мальчишеские глаза, и большими глотками пил вино, кажется, не чувствуя даже вкуса.       — Цель у них одна… Избавиться от Вас.       — И Вы, Человек Чести, без особого сожаления предаёте веру и убеждения Вашей семьи, предаёте дело Талигойи и Раканов, предаёте своего отца, в конце концов. Вы не боитесь, что после этого Вашего откровения, я заключу всю Вашу семью в Багерлее? — Ворон налил гостю ещё один бокал, — Ведь их участие в заговоре при желании может доказать даже морискилла. Так… Вас не мучает совесть?       Генри залпом осушил второй бокал, скривился, опустив голову, а потом вдруг отчаянно закричал:       — Да пропади они все пропадом! Пусть сдохнут уже, наконец, я их ненавижу! Они никогда не ценили меня по достоинству. И не понимали, какое счастье им выпало жить, в одну эпоху… С Вами, монсеньор.       — Со мной? — герцог вдруг рассмеялся, — Юноша, Вы явно что-то путаете. Я считаюсь первым национальным негодяем, а Вы приписываете меня едва ли не к лику святых. Побойтесь Создателя, он не простит Вам подобного греха.       — Да мне… Плевать мне! — удивительно, он уже захмелел.       Всего с двух-трёх бокалов Черной крови не сваливался даже Ричард, а Генри уже почти пьян. Взгляд его становится туманным, движения вольными, а слова… Опасными. Опасными для него самого в первую очередь.       — Плевать мне! — повторил он громче, — Пусть мы все сгорим в Закате! Я только… Только хочу пройти путь до Заката вместе с Вами…       Прежде чем Ричард успел что-то сообразить, Генри едва ли не сполз с кресла на пол, и преклонил колено перед Первым негодяем и убийцей Талига.       — Монсеньор, я… Я не мыслю без Вас жизни, — он схватил маршала за руку и с жаром припал к ней губами, — Я просто хочу быть рядом с Вами. Видеть, как Вы побеждаете, знать, о чём Вы думаете, слышать, как Вы поёте. Я хочу просто быть рядом с Вами. Никто из Ваших оруженосцев не ценит своего счастья, они не понимают, как им повезло, они слепы! Но я не такой! Прошу, позвольте мне остаться подле Вас, угадывать Ваши желания, слушать каждое слово…       Ричард судорожно закрывал рот руками, сдерживая то ли истошный вопль, то ли приступ тошноты. Он знал, что должен досмотреть до конца, но видеть такое… Было противно.       Маршал отшатнулся инстинктивно, словно перед ним стояло что-то неприятное, противное, но руки так и не вырвал. Генри в неистовом порыве лобызал сапфировые перстни, словно от этого зависела его жизнь. Как же всё это… Низко.       Однако появление следующей фигуры на сцене разорвало цепь происходящих событий, и планы Штанцлера тоже. По лестнице застучали каблуки высоких сапог, и в комнату герцога Алвы вошёл… Анри.       3.       — Монсеньор, я…- паршивец застыл в дверях, округлив глаза от удивления, сходного с ужасом.       Как он мог… Как он мог появиться так не вовремя?! Ведь Генри ещё не сказал главного! Да, он рассказал Ворону правду об Анри, но не всю. Был ещё один инцидент, о котором тот умолчал до поры, а теперь и сказать не успеет. Но это не важно… Главное то, что он вошёл, и нарушил их уединение! А ведь Генри почти признался маршалу во всех своих чувствах, почти уговорил позволить остаться. Почти… А теперь маршал с остервенением вырвал руку, так, что в сильных пальцах Придда осталось только сапфировое кольцо, и посмотрел не то чтобы зло, но жестоко.       Ну и пусть! Пусть он будет жестоким, пусть хоть бьёт Придда каждый день, лишь бы только разрешил остаться рядом.       — Я пришел доложить об исполнении Вашего приказа, — казалось, Анри говорил заученную фразу, — И передать устную благодарность.       — Доложили? Передали? А теперь, я прошу Вас, граф Анри де Габриэль, закрыть за собой дверь, — Генри едва узнал в этом визгливом, немного смущённом голосе свой, — И более не нарушать аудиенцию.       Долго… Безумно долго алые глаза смотрели в душу Спрута. Они горели закатом, горели страшно, словно кровь закипала в них вперемешку с золотом и медью. Так кипит ярость… Так бурлит гнев. Анри сделал шаг вперёд к герцогу Придду, словно пробуя, может ли он ещё ходить, потом снова шаг, ещё и ещё… Пока резкая, как свист кнута в воздухе, пощёчина не проехалась по щеке и… Не свалила Генри с ног.       За окном оглушающе пролетел раскат грома, и крупные капли скорой весенней грозы забарабанили в окно.       — Пошел вон…- паршивец не кричал, не говорил, он едва шептал, и всё же… От этих слов становилось страшно.       Тварь закатная! Как же больно! Как он посмел ударить герцога?! Он! Задохлик-аристократишка! Плюнуть и растереть! Выскочка из низов! Да он… Да Генри… Он ему…       — Ты не имеешь права просто выставить меня, это не твой дом! — хотелось бы верить, что сказанное прозвучало с достоинством, но… Увы и ах.       — Имею. Если помнишь, ты задолжал мне мой выигрыш на дуэли. Так вот… Я хочу, чтобы ты больше никогда не появлялся в этом особняке! Ни под каким предлогом не искал тайной встречи с герцогом Алвой. И забыл всё мечты о совместной жизни с этим человеком. Вот моя цена. Будьте добры её выплатить.       Словно загнанный в угол заяц, Генри вскочил с пола, хватаясь за щеку. Он искал спасения в глазах маршала, но тот не сказал ни слова, искал подсказки в предметах, в пляске огня, но ничто не могло ему помочь… Что, вот так уйти? Нет! Ни за что! Генри не уйдет просто так! Его мечта почти сбылась, он поцеловал руку маршала, и теперь уж точно не уйдет просто так!       Но прежде, чем Генри успел сообразить, что делать дальше, Анри безжалостно и цепко схватил его за ворот камзола и потащил из комнаты. Придд упирался, старался высвободиться, но даже большое преимущество в росте и, должно быть, силе не спасало его от стальной хватки. Габриэль с ужасающей быстротой протащил его к парадному выходу, одним пинком распахнул двери, и… Вышвырнул Генри на улицу, прямо под холодный весенний дождь. Придд совсем не живописно прокатился по ступеням, упал в лужу и наглотался воды пополам с землёй и пылью. Костюм был испорчен, но не это главное… Честь… Его честь теперь не отмыть даже кровью этого наглеца!       — Я хочу спасти тебя, глупец. Спасти от самого себя! Ты не понимаешь, что творишь, и не знаешь, что это за человек, — на улице занимался настоящий ураган, свистел ветер, хлестали бешеные капли, но спокойный, холодный голос Анри можно было услышать и посреди этого бушующего мира, — Убирайся отсюда! Уходи, пока жив и цел. Убегай, слышишь?! Иначе, умрёшь, как и я…       За ним давно уже закрылись двери, а Генри всё сидел в луже перед крыльцом особняка, смотрел невидящим взглядом вперёд, и даже не пытался осмыслить сегодняшнее происшествие. Всё это было настолько унизительно, что просто не могло произойти с ним.       Холодный плач грозы каплями забирался под одежду… Да что там, Генри уже полностью промок и замёрз, но всё равно не находил в себе силы подняться. И ураган на улице, среди которого он оказался волей случая, казался ему бурей в стакане по сравнению с тем, что бушевало у него на сердце. И только одно он знал точно… Анри это никогда с рук не сойдёт!       4.       Луциан сидел на ветке раскидистого дерева, отчаянно цепляясь за неё скользкими пальцами и короткими ногтями, чтобы не свалиться. Не смотря на обилие кроны, дерево всё равно промокло насквозь от дождя. И ветка промокла. И Луци промок. Но… То, что предстало его глазам этой переменчивой ночью, стоило того, чтобы вымокнуть и даже подхватить лёгкий кашель.       Ближе к вечеру, а именно несколько часов назад, Луциан пришел к своему именитому другу, вытащить его развлечься. Обычно, Генри ему не отказывал, но в этот раз… Он ненавязчиво (как ему, верно, показалось) постарался выпроводить гостя, и Луци ушел. Но не далеко… Краем глаза он заметил, что младший Придд выбирает костюм, и, судя по тому, что одевается в фамильные цвета, встреча будет важной. Сам не понимая, зачем, но, всё же поддаваясь минутному порыву, Луциан подкараулил друга у выхода, и тенью пошел за ним. Что же он увидел? Генри, разодетый в приметную тусклость, пришел к обиталищу Ворона. Так сильно заинтересовавшись, что же Генри здесь забыл, Луциан пробрался в сад, взгромоздился на дерево, отчаянно стараясь не привлекать внимания, и стал наблюдать. Как он и предполагал, действия происходили в кабинете Алвы, о расположении которого Луци догадался по брезжащему из окна свету.       И вот, он увидел то, что, возможно, обеспечит его до конца жизни большими деньгами. Этот идиот Генри действительно влюбился в Алву! Вот ведь не из родни, а в родню! Пошел по стопам покойного старшего брата. А Алва едва не отпрыгнул, когда тот полез к нему руки целовать. Выражение такого холодного отвращения надо были видеть… Словно гордая черная кошка сидела перед кучей отбросов. Как глупо и низко.       Но с другой стороны… Теперь, чтобы скрыть скандал, семейство Приддов пойдёт на всё. Любые деньги, любые титулы. Если нужно, они даже усыновят Луци, лишь бы только правда не вскрылась. Как же легко иногда можно добиться желаемого… В данном случае, это много денег. Очень много денег!       Луци с детства мечтал о роскоши, о возможности раскидываться деньгами, иметь самых дорогих женщин, и самые лучшие камни. И пусть природа и судьба наградили его только прекрасной внешностью, он и с ней превосходно найдёт себе дорогу в жизнь. Теперь нужно только выбрать момент и ударить с наибольшим поражением.       5.       Ричард всё ещё стоял за поворотом и не шевелился. Рука, зажимающая собственный рот, затекла и немного побаливала, но он не собирался её отнимать. Леворукий! Ричард не мог поверить, что всё сорвалось. Анри появился так внезапно, и все планы эра Августа пошли прахом! Теперь, чтобы не выдать себя, нужно уйти, убежать, можно даже улететь из этого коридора очень быстро, но Дик продолжал стоять и глупо пялиться на отражение Алвы в зеркале.       Маршал поймал ухом звук хлопнувшей двери, и, быстро преодолев расстояние между комнатой и лестницей, сказал в темноту:       — Поднимитесь ко мне, юноша.       Дик слышал и понял, что обращался Ворон к Анри, но всё равно на сердце стало как-то не спокойно. Нужно выйти из укрытия и разыграть удивление. Но, поверят ли ему… Нет, он будет до последнего прятаться.       Спустя пять минут, как Алва вернулся в кабинет, к нему поднялся оруженосец. Анри был зол, и даже во тьме коридора блестели его злые, алые глаза. Дикон ждал, что Ворон отчитает Габриэля за подобное поведение с гостями, но тот молчал… Это позволило парню едва ли не наброситься на наставника.       — Монсеньор, зачем Вы пустили его в дом? — Ричард видел отражение Анри в неизменном зеркале, стоящем в кабинете как нельзя кстати, и явно не радовался тому, какую злую, холодную смесь эмоций он лицезрел на лице друга.       — Я не пускал его, он пробрался сам.       — Зачем он приходил?       — Хотел обвинить Вас в шпионаже против меня, и просил оставить его подле себя.       — Монсеньор, Вы хотите сломать ещё одну жизнь?       — Я ломаю их тысячами, — злой холод встречался с улыбкой, с горячей алвасетской улыбкой, такой насмешливой и яркой, — Значит, подобное обвинение в Ваш адрес Вас совершенно не удивляет?       — Я прекрасно знаю, что это — бред его больной фантазии, — казалось, Анри не обратил на клевету ни малейшего внимания, — Точно так же, как и вспыхнувшие чувства. Монсеньор, он молод и доверчив. Генри не понимает, что говорит, и чем это опасно. Он верит в Вашу добропорядочность, и готов променять собственную семью на Вас. Я прекрасно понимаю, что Вам на это наплевать, но…       — Разве есть ещё что-то в этой ситуации, кроме моего равнодушия?       Габриэль смотрел в гордые, синие глаза, натыкался на непробиваемую стену, но всё равно не думал сдаваться. Он с силой сжал кулак, словно стараясь удержать рвущиеся слова, и всё же выпалил:       — Но всё же, я смел надеяться, что Вы достаточно умны, дабы не повторить одну ошибку дважды. Я знаю, Вы скучаете, и всеми силами ищите, чем себя развлечь. Но эта забава не принесёт Вам желаемого удовлетворения. Вы можете даже соблазнить и жестоко убить Придда, насладится его предсмертной агонией и отчаянием, это не поможет. Но если Вы всё же захотите забрать его жизнь, прошу, не отнимайте у бедолаги хотя бы душу. Или Вам мало души несчастного Джастина Придда?       Секунда… Вторая… Молчание. Было слышно, как Анри развернулся на каблуках, и уже пошел к двери, как вдруг… Суровый, почти жестокий голос заставил его намертво прилепиться к полу:       — Я никуда Вас не отпускал, юноша.       Эр никогда ещё не повышал голос. Собственно, он вообще никогда не кричал. А сейчас… Нет, он не изменил своей привычке, говорил спокойно, но едкая насмешка и скучающие нотки испарились из его голоса. Он говорил серьёзно, он приказывал… И очень жёстко.       Габриэль остановился, едва ли не застыл, вздрогнув от подобного, потом снова развернулся. Взгляд маршала не предвещал ничего хорошего… Казалось, Рокэ сейчас убьёт оруженосца, или хотя бы просто ударит, но… Алва вдруг опустил холодящие душу глаза, смягчился, и жестом поманил Анри к себе. Тот подошёл на ватных ногах, и осторожно опустился на низенький табурет у ног Ворона.       Это маленькое чудовище на четырёх ножках Алва держал в своём кабинете из прихоти. Табурет был похож на выползшего из своей норы ызарга, такой же черный и отделан острыми шипами, подразумевающими собой листья. Изначально он предназначался для того, чтобы доставать книги с высоких полок, но маршал дотягивался сам, а чёрное чудо кочевало по кабинету туда-сюда, и вот сейчас… На нём, скромно поджав ноги и выпрямив спину, словно её должны были хлыстнуть кнутом, сидел Анри.       Ворон окинул его быстрым взглядом сверху вниз, вздохнул и вдруг проговорил:       — Вы зря приписываете мне достижения Леворукого. Души — не по моей части.       Габриэль тоже больше не злился. Он казался уставшим, немного взволнованным, но больше не пылал яростью.       — Некоторые философы полагают, что любовь и есть душа. Вы забираете их любовь, а значит, забираете и душу.       — Вы действительно считаете сие низменное чувство любовью? Как глупо… Любовь, юноша, чувство давно забытое. По миру ходят тысячи её гибридов, внебрачных детей, злых и обиженных. Это они заставляют людей из разных сословий привязываться друг к другу, чтобы сильнее их измучить. Это они толкают жён и мужей на измены, это они заставляют убивать себя ради эфемерного чувства. Они злы, потому что не могут своим уродливым ликом походить на Любовь. А то, что Вы сегодня лицезрели, это… Всего лишь желание. Стремление обладать человеком, как призом, как доказательством победы. Подобные цели преследуют мужчины, когда любыми средствами стараются взять в жены самую красивую женщину. Даже если она им не нужна… Даже если они не любят её, каждый из них желает красавицу, как награду, просто чтобы доказать, что он победитель, что он первый. Боюсь, что я тоже подпадаю под категорию желанного приза для особо впечатлительных молодых людей. Но на Ваше счастье, именно сейчас у меня есть иное, более интересное развлечение, и за своего однокорытника Вы можете не беспокоиться.       Ещё секунду Анри медлил. Опустив глаза, он непроизвольно водил пальцами по острому выступу табурета, пока до крови не уколол подушечку указательного. И даже тогда он, казалось, боли не заметил. Ричард невольно прикусил губу от одного только этого зрелища. Габриэль продолжал водить окровавленным пальцем по острию, всё увеличивая ранку.       — А Джастин?..- спросил он вдруг, — Его душу Вы тоже не собирались забирать? Никто не знает правды, потому что никто не отваживался спросить Вас напрямую, так вот сейчас я спрашиваю… Что Вы с ним сделали?       — Джастин Придд…- герцог грустно улыбнулся, словно вспомнил что-то, — Ему не повезло. Он не смог отказаться от своего желания.       — Прошу, расскажите всё.       — Мальчишке не посчастливилось больше всяких женщин пожелать меня. В отличие от невинных просьб младшего Придда оставить его подле себя, старший пошел много дальше. Поначалу меня это забавляло. Будущий Повелитель Волн был красив, ревнив и щепетилен во всём, хуже самой жеманной барышни. Мне нравилось его злить, он закатывал весьма талантливые истерики, какими не могла порадовать мой слух ни одна знакомая женщина. Но однообразие его ревности скоро наскучило мне, даже слишком скоро. Стоит признать, я хорошо развлёкся с ним пару раз, но долго это продолжаться не могло. Однако мальчишка настаивал на продолжении… Отношений, — он бросил это слово со странной смесью насмешки и презрения, — И тогда я заказал ту самую картину. Она должна была послужить намеком для главы семейства и своеобразной уздой для наследника. Но Люди Чести как всегда поняли всё по своему, и бедного мальчика ждала судьба невинно убиенного на охоте.       Ричард едва сдерживался, чтобы не закричать. Выходит, Джастин и сам виноват в том, что произошло? Но больше всего Окделла поразила не правда, а то кошачье спокойствие, с которым маршал рассказывал эту ужасную историю. Он абсолютно не винит себя?       — Так что его душа давно уже отлетела в Рассвет, — герцог ещё раз улыбнулся, и только сейчас заметил кровь на пальце оруженосца, — Что с Вашими руками, юноша?       — Руками? — Анри запоздало посмотрел на пальцы, и спрятал окровавленную кисть за спину, — Всё в порядке, монсеньор.       — Позвольте мне взглянуть.       Габриэль с некоторой неохотой протянул герцогу руку.       — Вы сбили пальцы о струны, а теперь прорезались о что-то острое, — то ли спросил, то ли сказал он.       — Да, — оруженосец неловко отвёл взгляд, — Я сбил пальцы ещё той ночью в кабинете кардинала.       — Почему же не сказали мне?       — Вы, монсеньор, кажется, не собирались лечить мои раны до самого выпуска. Я надеялся справиться сам, и своих надежд не оставляю.       — Боюсь, мне придется их разрушить. Вам стоило бы лучше лечить свои пальцы, одной мази из трав явно не достаточно.       — Я не располагаю средствами для покупки лекарства дороже.       — Сколько мне повторять Вам, Анри, что мои деньги к Вашим услугам?       — Ещё раз точно, монсеньор.       Они говорили это так, словно слова ничего не значили для них… Они просто должны были звучать, как фон, как нужная любезность, как ширма. На самом же деле между ними происходило что-то более важное, и эти сбитые пальцы значили и говорили больше, чем казалось Ричарду. Но как он не силился, он не мог понять их смысла.       Маршал аккуратно, почти ювелирно перебинтовал пальцы оруженосца, а тот всё не сводил с него глаз… Словно рвалось из него ещё что-то, но он старательно удерживал это в себе.       Вдруг, оруженосец в порыве схватил наставника за руку и проговорил, почти прошептал странные слова:       — Монсеньор, — похоже, он не сдержался, — Неужели никогда в жизни Вы не испытывали вины за то, что сотворили, и… Жалости к тем, кого встречали?       Алва легко выдержал испытывающий взгляд. Он молчал… Не знал, что сказать, или не хотел говорить? Так или иначе, он молчал.       — Простите, — Анри отпустил руку маршала и отвёл взгляд не то чтобы отчаянно, но безмерно печально, — Простите меня… Я спросил глупость.       — Нет. Вы слишком умны, чтобы спрашивать о глупости, Анри. Но именно на этот вопрос я Вам не отвечу.