Кровавый осколок Кэртианы или игры Леворукого.

      Оллария.       1.       Досматривать до конца Ричард не стал. И так ясно, что все планы сорваны, и все труды пошли под хвост ызаргу! Леворукий и все его закатные твари! За что?! Ричард так старался, чтобы всё получилось, так хотел помочь, так унижался… Даже наступил на собственную честь, и всё ради… Провала?! Нет! Этого просто не должно было случиться! Не должно!       Ещё несколько часов Окделл ворочался в своей постели, не в силах заснуть после произошедшего. И как ему теперь смотреть в глаза Штанцлеру? Как смотреть в глаза Катари?! А если Придд от злобы проболтается и выдаст всех, кто «помог» его тайной встрече? Этого стоило бояться…       Анри… Ну, зачем ты всё испортил?! Ричард изо всех сил старался удержать в себе рвущиеся слёзы. Плакать — недостойно, но от осознания горького, возможно, первого столь серьёзного поражения хотелось зареветь навзрыд. Чтобы хоть как-то успокоится, Повелитель Скал рывком сел в постели, незаметно для самого себя натянул сапоги, взял так и не затушенную свечу и… Пошел куда-то. Ноги сами привели его к комнате Габриэля.       Стучать было глупо, просто войти не вежливо. Приходилось в который уже раз делать выбор, и Дикон решил наплевать на вежливость. С каким-то остервенением он дёрнул дверь, и… Она оказалась открыта.       Анри тоже не спал. Он сидел на подоконнике, прислонившись перебинтованной рукой к холодному стеклу. С другой стороны в комнату отчаянно рвалась яростная весенняя гроза. Она колотилась в стекло, то требуя, то умоляя пустить её в похолодевшую отчего-то комнату, но хозяин был неумолим. Он смотрел на страдания бури пустыми, но безмерно печальными глазами, и словно бы сам был её заложником. На секунду такая картина остановила ярость Ричарда. Но только на секунду…       На звук шагов и открывающейся двери Габриэль обернулся, пусть и не сразу.       — Ричард? — как-то не слишком удивлённо, — Почему ты не спишь в такой поздний час?       Окделл молчал… Молчал, потому что не знал, что сказать. Действительно, а зачем он пришел сюда? Сказать другу: «Анри, как ты посмел помешать мне уничтожить твоего любимого наставника»? А что ещё он должен был делать, стоять в стороне? Нет, это глупо. Нужно уйти… Уйти и не позорить собственную честь, но Ричард продолжал упорно стоять и молчать.       — Понятно, — Габриэль вдруг отвёл взгляд, — «Не вынесла душа поэта»? Пришел пожаловаться мне на меня самого? Прости, что помешал твоим интригам против маршала.       Дик резко вскинул голову, словно его ударили, неожиданно и больно. Свеча в небольшом подсвечнике выпала из рук и сразу потухла, стоило ей только упасть на холодные доски паркета. Так Анри… Всё знал? Всё знал с самого начала? Это не возможно! В порыве, Окделл даже подбежал вплотную к окну, и только в последний миг остановился, дабы не сотворить какую-нибудь глупость.       — Откуда… Откуда ты знаешь, что я…?       — Я видел твою тень в коридоре, плюс к тому же, из всех обитателей особняка, только ты мог провести Придда. Это было ясно с самого начала. На самом деле, я ждал от Штанцлера чего-то подобного, но думал, что он найдёт исполнителя поопытнее.       — Эр Август… Здесь вовсе не при чём! — едва ли не закричал Ричард, а Габриэль только поднял на него усталые, пусть и немного удивлённые глаза:       — Так ты ничего не знаешь? Что ж, тем лучше.       — Чего я не знаю?!       Анри не без кошачьей грации спустился с подоконника и хотел уже пройти вглубь комнаты, но Дик схватил его за локоть и вцепился мёртвой хваткой. Он и сам не ожидал от себя такой силы.       — Чего я не знаю?! — и когда только Повелитель Скал обзавёлся таким громогласным голосом?       — Если тебе об этом не сказали, значит и не нужно, — друг был до умопомрачения спокоен, — Забудь… Так или иначе, я помешал тебе случайно. В следующий раз лучше используй для интриги кого-нибудь, помимо Генри. И передай, пожалуйста, Штанцлеру, что последний его пассаж был слегка недальновиден.       — Замолчи, слышишь!       Ричард никогда ещё не чувствовал в себе такой ярости. Она кипела в нём, словно масло на костре, бурлила и подымалась вверх, застилая глаза.       — Перестань говорить так, словно ты всё знаешь! Словно ты умнее меня!       — На самом деле, так и есть. Я действительно всё знаю, и, по-видимому, умнее тебя, если ты до сих пор не понял очевидной истины.       — О чём ты?       — Забудь…- он только устало отвернулся и вздохнул словно бы из снисхождения, — И будь добр отпустить мою руку, мне больно.       То, что он до боли сжимает руку Габриэля, Дик заметил только сейчас. Однако вместо того, чтобы отпустить друга, он только сильнее сдавил тонкое предплечье. В нём до сих пор росла ярость…       — Если ты всё знаешь, то должен понимать, что придет истинный король! Он уничтожит Олларов, и Талигойя возродится.       — Отпусти…       — Ты же должен понимать, что победа за нами! Оставь погибающий Талиг, помоги мне! Давай вместе скуём победу Раканов!       — Отпусти.       — Ты не привязан ни к кому, у тебя пока нет ни семьи, ни Родины, ни знамени, так присоединяйся к нам! Вместе сокрушим узурпатора! Останемся верными друзьями на всю жизнь! Соглашайся Анри, пойдём вместе к победе!       — Отпусти. Мою. Руку! — Габриэль с силой дёрнулся.       Затрещали нитки, заскрипела ткань, и в сжавшейся ладони Ричарда остался рукав чёрной рубашки.       — Глупец! Ты же ничего не знаешь! — отчаянно, даже как-то слишком отчаянно закричал Габриэль, — Всё, что ты говоришь — бредни юнца! Ты не понимаешь, что на самом деле происходит, и не знаешь, что ты сам, своими руками творишь. Тобой управляют, а ты рад оставаться услужливой марионеткой в руках тех, кому плевать, под какими знамёнами идти. Ты думаешь, Штанцлер борется за Талигойю, за освобождение народа от гнёта? Оглянись вокруг! Что-то я этого самого угнетённого народа не вижу. Знаешь, почему твой отец проиграл бунт? Не потому что Алва хороший полководец, и не потому что у регулярной армии больше сил, а потому… Что этот бунт был никому не нужен! Все вы живёте пережитком прошлого, и никак не можете от него отказаться! Не желаете видеть достижения Олларов, не желаете видеть своих промахов. И не желаете заключать мир. В вас говорят гордость и тщеславие, вы слепы, и вам плевать на всех, кроме себя.       — Замолчи… Замолчи! Замолчи! Замолчи!!! Не смей так больше говорить о моём отце! Мы боремся за правое дело, и потомки скажут нам «спасибо» за то, что освободили страну! Ты ничего не понимаешь! Ты даже хуже «навозников»! Ты ызарг! Перебежчик! Тварь закатная!       — Да, я ызарг. Я закатная тварь. И я не скрываю этого. Печальнее то, что ты такой же ызарг, как и я, но ты отказываешься признавать это. Ты думаешь только о своей эфемерной чести, и смотришь на мир через призму собственных желаний. Ты судишь, не зная правды, и собственная глупость не позволяет тебе всё узнать. Поэтому тобой так легко манипулировать. Ты — пешка в большой игре, возомнившая себя ферзём.       — А ты думаешь, что лучше меня?!       — Нет…- он опустил глаза, — Я знаю, я много хуже тебя. Но у меня хватает смелости хотя бы признать это. Наберись же смелости и ты. Признай свои ошибки и чужие достижения, посмотри на мир не через зеркало чужих мнений, а своими собственными глазами.       — Я всегда думал только своей головой! Это тебе, кажется, мозги окончательно запудрили, — Дик хотел бросить следующую фразу как можно нахальнее, но не был уверен, что у него получилось, — Тоже поддался очарованию Ворона, потому его защищаешь?       — Не говори глупостей…- он устало выдохнул, опустил глаза и заговорил уже спокойнее, — Ричард, я, правда, не хочу с тобой ссориться. Поэтому предлагаю остановиться, забыть всё, что мы тут друг другу наговорили, разойтись, остыть, а завтра снова пожелать друг другу доброго утра, как ни в чём не бывало.       От подобного заявления Дик едва не захлебнулся собственной яростью:       — Как ни в чём не бывало?! Это просто оскорбительно! Как ты можешь?! После всего того, что ты мне тут наговорил…- и откуда только взялись силы выкрикнуть это, — Анри, это не возможно! Ты… Ты просто не в силах меня понять! Как ты можешь после этого называться моим другом?!       Несколько томительных секунд Габриэль устало смотрел в перекошенное яростью лицо Дика, потом покорно опустил глаза, грустно улыбнулся и сказал:       — Что ж, как угодно…       И это всё? Вот так просто? Не находя, что ответить на это обезоруживающее спокойствие, Окделл тяжелыми шагами протопал до двери, но в конце не удержался и бросил:       — Ты не можешь себе даже представить, в каком Закате я живу последнее время! И теперь, ты, единственный мой друг, тоже предаёшь меня!       — В Закате? Ты живёшь в Закате? — Габриэль вдруг с силой ударил кулаком по стене и рассмеялся так зло и страшно, что у Дика перехватило дыхание, — Ты — отпрыск аристократической фамилии, только и знаешь, что прикрываться честью. И все защищают твою честь, как что-то священное. А стоит только тебе столкнуться с небольшими проблемами, как ты тут же воображаешь себя великомучеником, и не понимаешь, не замечаешь страданий других… И не знаешь, что таким простым людям, как я, выпала самая грязная работа, которую невозможно выполнить, не убивая изо дня в день свою собственную совесть. Тебя всегда удивляло, почему я так легко сношу раны? Я отвечу. Боль в теле убивает боль на душе. Если бы я мог, я докричался бы до крови, отхаркал ошмётки собственного сердца, только чтобы оно больше не болело. И обязательно отдал бы один кусок тебе. Но ты и крови-то не увидишь… Ты слеп, как я уже говорил, и никогда не прозреешь. Смерть заберёт тебя раньше, чем наступит горькое разочарование, и это будет твоим счастьем.       — Что ж, когда Талигойя освободится от гнёта, и мы встретимся вновь, то посмотрим, кто был прав!       — Ошибаешься. Мы никогда больше не встретимся…       2.       Генри вернулся домой только к вечеру следующего дня. Всё время до этого, он шатался по городу. Грязный, оборванный, голодный и уставший, но ему было всё равно. Он никак не мог поверить в то, что теперь не сможет больше встретиться с маршалом. Честь — последнее, что у него осталось, а долг дуэли — это дело чести. Его придётся выплатить, как бы больно ни было. Что ж, значит, нужно искать другой смысл жизни. А может… Может просто убить Анри? Если некому выплачивать долг, значит, и долга не было… Верно, его просто надо убить. И Генри это сделает. Чего бы ему это ни стоило! На самом деле в своих мыслях Придд убивал наглого выскочку раз за разом, но притворить эти мечты в реальность не получалось.       А ещё как бы ни хотелось, мысли о смерти Габриэля именно сегодня его не обнадёживали. Да и пестрый особняк Манриков, как назло, напомнил о недавнем разочаровании.       — Где Вы были, Генри? — оруженосец столкнулся со своим наставником в вестибюле.       Тот явно куда-то собирался, но заметив, в каком виде пришел его ученик, на секунду забыл обо всём.       — Не важно.       — Ощущение, что Вам встретилась банда разбойников. Отмывайтесь, и… Вас в Вашей комнате дожидается посетитель, — с этими словами и лёгкой улыбкой Леонард почти выбежал на улицу, и вскочил на заботливо выведенного коня.       Посетитель? В такой час? Может, это Ворон? Окрылённый этой мечтой, Генри едва ли не побежал вверх по лестнице, и… Каким же сильным было его разочарование, когда в комнате он застал всего лишь Луциана.       — Луци? — Придд постарался скрыть эмоции, — Не ожидал увидеть тебя здесь. Что-то случилось?       — Нет, что ты…- друг мило улыбнулся, и от этого стало ещё тоскливее, — Я просто привёз письмо от Килеана-ур-Ломбаха твоему наставнику, а заодно хотел повидать тебя. Что-то случилось? Ты сам не свой…       — Ничего, — Генри устало плюхнулся в кресло, — Упал. Ты если по делу, то говори… А если нет, прости, я сейчас не настроен никого принимать.       — На самом деле…- друг как-то странно улыбнулся, — Я именно по делу.       Генри в очередной раз помянул Леворукого, пригласил Луци присесть и вымученно улыбнулся:       — Я тебя слушаю.       — Генри, скажи…- он сложил руки в замок, и заговорил в несвойственной ему манере, — Тебе никогда не хотелось иметь ещё одного брата? Меня, например.       — Луци, — Чужой, главное это выдержать, — Ты и так мне, как брат, даже лучше… Я люблю тебя больше, чем Валентина.       — А если так, может, поговоришь с родичами, и они… Усыновят меня?       Генри от неожиданности подавился вставшим в глотке воздухом, закашлялся, и только спустя минуту смог продолжить говорить:       — Ты чего, Луци? Белены объелся? К чему такие разговоры?       — Я просто подумал, может быть, ты решишь поделиться со мной богатствами своей семьи.       — С чего вдруг?       Придд смотрел на старинного друга, и никак не мог понять, он ли это вообще. А если он, с чего завёл этот разговор? Что вообще происходит?       — С того вдруг, что в противном случае общественность может узнать одну не очень лицеприятную правду.       — Какую правду? Луци, если это шутка, то вообще не смешно!       — Нет, я абсолютно серьёзен, — впервые в жизни Генри заметил на миловидном лице хитрую, злую улыбку, — Видишь ли, я стал невольным свидетелем того, как младший сын из Дома Волн придавался содомскому греху с Повелителем Ветров. Но мне не хотелось бы поднимать скандал… А чтобы избежать этого, твоей семье достаточно просто усыновить меня. Когда я сам стану принадлежать к семейству Придд, то точно буду держать язык за зубами, ибо открывшаяся тайна может опозорить честь… Моего нового семейства.       Луциан стоял и улыбался… На правильном, красивом, как у Повелителя Кошек, лице светилась злая ухмылка. Он следил за Генри… В тот вечер, он следил за ним, а теперь хочет его шантажировать! Тварь! Ызарг!       В порыве ярости, и ещё пока ничего не понимая, Придд вытащил из тумбочки для оружия пистолет и выстрелил. Подлец увернулся, и пуля с невероятной лёгкостью врезалась в стену, но не это главное… Звук выстрела отрезвил затуманенный горем рассудок герцога. Не время раскисать! Его тайна раскрыта! Плевать, что на самом деле ничего не было, эта двуличная тварь расскажет всем и в подробностях о недостойных забавах именитых аристократов. Но поддаваться его шантажу Генри не собирался. Значит, его просто нужно убить… И всё.       Второй пистолет он схватил уже осмысленно. Истошно вопящий Луциан прыгал по комнате, словно киркорелла, и Придд никак не мог прицелиться. Ну и плевать… Он всё равно убьёт его, во что бы то ни стало!       3.       Луци прыгал ужом на раскалённой сковородке. Кто ж знал, что этот ненормальный сразу схватится за пистолет! В первый раз ему повезло, но сейчас удача может отвернуться. Нужно что-то делать и немедленно, иначе он может расстаться с жизнью. Как же он не подумал об отступлении?! А теперь пути отхода закрывает разгорячённый герцог. Остаётся только прыгать в окно, но тут второй этаж! А и чёрт с ним, жизнь дороже!       Изо всех сил дернувшись, Луци проломил своим телом широкое окно, и вместе с тучей осколков полетел вниз. Больно ударился о землю, один осколок даже впился ему в живот, но сейчас это не важно… Главное — убежать. Судорожно закрывая кровоточащую рану рукой, Луциан побежал к конюшне, схватил первого попавшегося на глаза коня, и, забыв про седло и даже уздечку, вскочил на него, пуская перепуганное животное галопом.       Генри не отставал. Сейчас его скорости можно было только позавидовать. Он спустился со второго этажа и тоже уже подбегал к конюшне, когда Луци выезжал, почти вылетал в закрывающиеся за Леонардом ворота. Видать, слуги схалтурили, а может и Манрик не сразу уехал, но это промедление спасло Луциану жизнь.       Раненый, он мчался по закатным улочкам Олларии, разгоняя как кур, испуганных прохожих. Пару раз его чуть не сбило каретой, но судьба на сей раз смилостивилась. Луци знал, из столицы ему не выехать просто так, и через Ворота Роз его не выпустят, и другими путями. А между тем драгоценные секунды уплывали. Остатком рационального рассудка, он вспомнил о реке и, спрыгнув с коня у самого берега, бросился в воду. Краем уха он слышал ещё одни выстрел, и гневные вскрики, потому не торопился всплывать. Быстрое течение и холодная вода уносили его далеко от бушующего бывшего друга. Главное, не потерять сознание, иначе так и утонуть не долго. А Луци не утонет… Он обязательно вернётся в столицу, и всем… Всем… Всем расскажет о том, что видел! Конечно, многие подробности он додумает, чтобы было более драматично, но не в этом суть. Теперь он поквитается со Спрутом за то, что тот хотел его убить! Осталось только выжить.       Луци всплыл уже посреди незнакомых ему улочек, и как ни пытался выплыть, у него не получалось. Сильное течение сносило его куда-то далеко к повороту реки, а сил сопротивляться, просто не было. На несколько секунд раненому даже показалось, что он заснул от усталости и потерянной крови, и проснулся только, когда руки его почувствовали под собой желанное дно. Река вынесла его в заросшую камышами тихую заводь, рядом с каким-то странным замком. Странным, потому что Луци о нём никогда ничего не слышал, но… Сейчас это не так важно. Вот оно, его спасение…       Толкаясь ногами изо всех сил и всё ещё зажимая рану ослабевшей рукой, он выполз на берег и пополз в сторону замка. Там наверняка кто-то живёт. А если там есть люди, они помогут ему… Спускалась ночь, было холодно, и силы утекали с невероятной быстротой.       Вдруг откуда-то издалека послышался цокот копыт. Совсем медленный, словно бы это шла старая кляча, сгибаясь под тяжестью седока. Луци вдруг охватил страх… Непонятный, неуёмный страх смерти. Он твердил ему: «Затаись… Молчи… Притворись, что тебя здесь нет, пусть проедут мимо!». Но Луциан послушался совета здравого смысла и застонал тихо и жалобно:       — Помо…гите! По…моги…те!       На секунду цокот смолк. Послышался «плюх», словно кто-то грузный спрыгнул с коня, затем тяжелые шаги. Руки с толстыми пальцами раздвинули камыши, и незнакомец, обладающий самой неприятной из всех внешностей, которые когда-либо доводилось видеть раненому, довольно осклабился.       — Посмотри, Цилла, кого к нам течением принесло, — пробасил он.       На старой пегой кобыле позади толстяка сидела такая же уродливая, как и он, девчонка. Она противно хихикала, словно скрипела ногтями по стеклу:       — Миленький…       — По…мо…ги…те…- прошептал Луци еле слышно.       — Папа, — уродина почему-то сделала ударение на второй слог, — Давай заберём его с собой. Я его хочу.       — Что ж, если хочешь… Значит, заберём, — почему-то от очередной улыбки толстяка Луциану стало смертельно страшно.       4.       Перед глазами один за другим всплывали имена в списке. Катарина Ариго, Август Штанцлер, Робер Эпинэ, Альдо Ракан… Кардинал собирался избавиться от них. Избавиться… Наверное, даже имя Ричарда было в том злосчастном перечне смертников, но дочитать его до конца Дик так и не решился. У него не хватило духа… Это уже слишком. Слишком! Нужно что-то делать и немедленно! Нужно спасти Катари!       Хотя, почему «что-то»? Окделл прекрасно знал, что ему нужно. Вернее, что он должен сделать. Пальцы судорожно ползали по красному камню в перстне, по молнии на нём, словно хотели навечно запомнить смертоносные очертания. Кольцо… С ядом. И этот яд предназначается человеку, что мирно сидит в кабинете за дверью и абсолютно ничего пока не знает. Ричард понимал, что травить своих врагов — низко, подло, но… Уже не мог с собой совладать. Ему нужно было это сделать! Так говорил эр Август… Хватит медлить. Пора идти!       — Монсеньор…- Дик почти бесшумно вошёл в кабинет, прикрывая за собой дверь.       В эту ночь Алва решил не запираться. Он сидел у камина на застеленном шкурами кресле, и то ли что-то жег, то ли читал. Гитара лежала на противоположном углу нетронутой и обиженной, и маршал был совершенно трезв… Неужели и в этот раз ничего не получится?       — Ричард? — Ворон поднял глаза на вошедшего, — С чего Вы вдруг решили заглянуть ко мне, ещё и так поздно?       — Я…- начал, было, оруженосец, но замолчал.       Действительно, а зачем он пришел? Что-то спросить? Поговорить? Так поздно? С убийцей своего отца? Почему-то именно сейчас Дик об этом вспомнил. Старая боль, что на время дружбы с Анри отступила куда-то на второй план, теперь снова давала о себе знать. Отец… Хотя бы ради него, ради отмщения, Ричард должен справиться!       — Вы снова проигрались? Хотите уехать домой или вызвать на дуэль короля? Леворукий, говорите же.       — Нет, я… Я хотел спросить, — руки дрожали, кулаки судорожно сжимались. Нужно успокоиться, но как? — Эр Рокэ, как… Как умер мой отец?       Зачем он вдруг завел речь? Что Ворон ему может рассказать? Он снова посмеётся… Но больше злой иронии в его голосе, Ричард боялся той кошачьей лёгкости, с которой маршал расскажет об убийстве.       — Быстро.       Алва тяжело, словно вымученно улыбнулся, но видя, что оруженосца не устроил такой ответ, снизошёл до объяснений:       — Дуэль была между мной и Вашим отцом, моим секундантом стал Диего Салина, секундантом герцога Окделла — Мишель Эпинэ. По нашему настоянию, они не дрались… А мы встали на линию.       Линию?! Вид дуэли, запрещённый королевским эдиктом. Кошачья дуэль! Но… Отец хромал, а на линии у него было преимущество. Было… И всё равно оно его не спасло.       — Эта новость так поразила Вас, что Вы лишились дара речи? — он снова усмехнулся, впрочем, как всегда, — Забудьте. Мёртвых уже не вернёшь. А плохие воспоминания и мысли можно запить хорошим вином. Конечно, мне это уже не поможет, но Вас ещё может спасти. Наливайте, юноша!       Засмотревшись на спокойную улыбку маршала, и пляску огня на правильном профиле, Дик не сразу понял приказ, и всё же повиновался, бросившись к секретеру. Бутылка Черной крови открылась на удивление легко, перстень тоже. Два белых, как бледное лицо мертвеца, шарика исчезли в бутылке. Дикон по обыкновению перелил вино в графин и поставил на столик.       Маршал ещё что-то говорил… Он рассказывал о своей первой дуэли, и о том, как написал сонет накануне. Ругал собственную память, и сетовал на то, что уже не может избавиться от некоторых воспоминаний, хотя с удовольствием с ними бы расстался. А ещё… Он подвинул бокал.       Дикон, как ему показалось, спокойно наклонил кувшин, и вино полилось черной, грязной кровью. В горле непроизвольно встал ком. Вспомнилась битва у Барсовых Врат, вспомнилось Дорамское поле. Вспомнилась простреленная голова Адгемара и проткнутая шея Эстебана. Как много крови на руках этого человека, и он всё пьёт её, пьёт, словно не может напиться болью и жестокостью. Но сейчас лучше опасаться таких мыслей… Иначе можно выдать свои намерения.       — Налейте и себе, юноша. Мне расхотелось напиваться в одиночку.       Длинные пальцы сжимали тонкую ножку бокала. Алва прихлёбывал яд, словно ничего не чувствовал, но… Он ведь всё знает. Он обо всём догадался! Вернее, так показалось Ричарду. Что ж, тем лучше… Если Рокэ хочет умереть и прихватить с собой в Закат своего оруженосца, пусть так всё и будет. Герцог Окделл, Повелитель Скал убьёт только одного врага в своей жизни, но он сделает это с честью! Он был уверен, Катарина поймёт его, и эр Август не осудит. Всё будет хорошо, потому что сейчас всё закончится.       Дикон на одном дыхании наполнил бокал. Пальцы с силой сжали хрусталь, словно испытывали его на прочность. Как забавно, что всё закончится именно здесь, в тёмном кабинете, освещенном лишь пляской пламени, и завешанном кабаньими головами. Последним трофеем Алвы будет Вепрь… Но этот Вепрь отнимет и его жизнь. Не проиграть, когда победить не возможно… Вот, что значат эти слова.       Ричард в последний раз взглянул на Ворона. На правильном лице застыл скучающий интерес, и только отблески пламени плясали на бледной коже. Верно, он проверяет, способен ли герцог Окделл принять яд. Что ему дороже, честь или жизнь? Так пусть же знает, что честь всегда дороже! Ведь он Человек Чести и больше никогда не уронит своего достоинства. Хватит медлить, нужно просто выпить этот бокал!       На одном дыхании Ричард поднял смертельную чашу, но не успели капли яда в жадном припадке коснуться губ, как грянул выстрел. Он вспорол тишину кабинета, разогнал стаей перепуганных птиц мрачные мысли. Бокал разлетелся в руке Дика тысячью осколков, вино с ядом рассыпалось брызгами, и осталось алыми всполохами на рубашке оруженосца, на ковре, несколько капель потухли, поглощённые жадным пламенем камина.       На пороге кабинета стоял Габриэль… В правой руке он всё ещё сжимал разряженный пистолет, левая вцепилась в косяк двери. Он был напуган… Пожалуй, в первый раз в жизни, Дик смог увидеть его таким. Граф не скрывал своего страха, но именно он придавал ему странной силы.       — Прекрасный выстрел, Анри, — даже такой резкий звук не заставил маршала изменить своему скучающему выражению, — Но с чего Вам вдруг вздумалось палить в моём кабинете? Вы перепутали его с полем боя?       — Простите, монсеньор. Мне просто не хотелось, чтобы Вы умирали без меня.       Так он пришел… Спасти Алву? Предатель! Почему тогда выстрелил в бокал Дикона? Что… Происходит?       — Вы ещё слишком молоды, юноша, чтобы отправлять в Закат вместе со мной, — маршал только скучающе отвёл взгляд, и чуть склонил голову на бок.       Рука его снова потянулась к бокалу отравы, но прежде, чем он успел отхлебнуть, Анри вбежал в кабинет и встал почти вплотную к герцогу:       — Прошу Вас, не пейте. Вы прекрасно знаете, что оно отравлено.       — Да, знаю, — он поднял на оруженосца глаза, — И что с того? Вам тоже прекрасно известно, что у меня изощрённый вкус. Такой редкий яд только украшает привкусом букет Черной крови. Оставьте свои попытки, Анри. Вы слишком горды, чтобы умолять меня остановиться, а я слишком безрассуден, чтобы сделать это самостоятельно. Оставьте…       — Нет…       Его рука с силой отшвырнула пистолет к камину, туда же полетела отстёгнутая шпага, и спрятанный за поясом кинжал. Полностью безоружный, он мотнул головой, больно схватился и взъерошил волосы, словно оттягивал страшный момент, мучился, боролся с гордостью, и всё же… Смиренно преклонил колено перед маршалом, едва прошептав:       — Монсеньор, я умоляю Вас… Поставьте бокал и примите противоядие.       Таким же тоном Анри приносил клятву на площади святого Фабиана, и с таким же придыханием сейчас прошептал эти слова.       Маршал смотрел на склонившуюся перед ним фигуру зло и жёстко, словно не ожидал подобного, словно не хотел такого исхода. В холодных глазах на мгновение мелькнула схожая с презрением ярость, но она не завладела разумом. Несколько мучительных секунд прошли в полнейшей тишине, и наконец, маршал с шумом выдохнул:       — Будь по-Вашему.       И только сейчас, только в эту самую минуту, когда Габриэль поднял засветившиеся облегчением глаза на маршала, когда Ворон отставил бокал и поднялся, чтобы подойти к секретеру, внутри Дикона вскипела невероятная ярость. Он сам не понял, как выхватил кинжал, и не знал даже, кого собирается убить, Анри или Алву, но уже в следующий миг всё было кончено.       Короткий удар по запястью, заботливо сопровождённый пронзающей болью, и оскалившееся оружие падает на пол. Эр перехватывает и скручивает руку своего оруженосца, тот, кажется, кричит, но этот момент выпадает из памяти.       — Оставьте, юноша. Свою роль Вы сыграли, пусть и сыграли бездарно. Не буду спрашивать, где Вы достали яд, я и так знаю. И сам поговорю с Вашим поставщиком. А Вы, юноша… Будьте добры вовремя признавать поражение.       Алва ещё раз коротко ударил Ричарда куда-то в бок, и тот свалился без сил, смутно ощущая на периферии сознания, как звонит колокольчик для слуг, и как его поднимают и несут куда-то.