Кровавый осколок Кэртианы или игры Леворукого.

      Оллария.       1.       Его Высокопреосвященство корпел над бумагами до рассвета. С одной стороны, братья Ариго, упечь которых в Багерлее стоило таких невероятных усилий, теперь снова на свободе, с другой… Ему всё никак не давали покоя дела, творившиеся в Агарисе, а продолжавшиеся и в Алате. Конечно, пока Матильда Ракан увезла своего внучка на свою же родину, кардиналу достать их будет проблематично, и всё же… Что-то во всей этой истории ему не нравилось. Да ещё и Герман, пропавший с унаром, а впоследствии и с бывшим капитаном «загона» год назад… Их так и не нашли. В истории о призраках Лаик кардинал, конечно же, не верил, но всё произошедшее отдавало на вкус какой-то мистикой.       И только одно могло радовать в этой ситуации. Проблема с покупкой хлеба решена. Весьма кстати на Фельп, у которого Талиг и должен был закупать зерно, напали. За неимением хороших полководцев, торгаши обратились к Олларам, и теперь Его Высокопреосвященство Сильвестр, кардинал Талига, хочет заплатить за хлеб… Головой Алвы. Маршал справится с угрозой, и победит, в этом нет сомнения. И всё же, даже в таком благоприятном развитие событий, Квентин Дорак видел минус. Отправить Алву на войну, надолго и в другую страну — это лишить Талиг прямого щита. Угрозы, может, нет, но политика изменчива, а положение дел меняется каждый день. Но, так или иначе, другого выхода не было, нужно обменивать свои доспехи на еду. Тем более, кардинал уже послал в Фельп нескольких своих шпионов, они будут докладывать ему о продвижении дел, и при надобности смогут передать послание Алве.       Рассвет прокрался в кабинет незаметно. Робкие лучи заскользили по бумагам, разбросанным на полу, они обнимали и обволакивали мебель, отражались бликами от всего, что могло их отразить. Сегодняшнему восходу солнца предшествовала ночная гроза, так что не удивительно, почему сегодня рассвет так красив. Он заливает всё приятными, теплыми цветами, бежевым, розовым, и само небо, словно, мило смущается, как невинная юная красавица. На несколько секунд залюбовавшись зрелищем, кардинал не удержался и подошёл к окну.       Прекрасно… Не зря люди издревле отождествляют место, полное покоя и блаженства, именно с рассветом. Рассветные сады… Интересно, увидит ли их когда-нибудь кардинал? Вряд ли… Он совершил столько злодеяний за свою жизнь, что сгорит в Закате быстрее, чем успеет понять, что умер. И с чего вдруг он снова и снова стал задумываться о смерти? Нужно гнать от себя эти мысли, и вернуться к бумагам, но кардинал позволил себе ещё немного постоять у окна. И даже распахнуть его…       С улицы потянуло холодной утренней влагой и приятным запахом дождя. Наверное, ради таких моментов и стоит жить… Ради коротких мгновений забвения и покоя. Должно быть, помимо той залитой вином и песнями ночи с Рокэ, Сильвестр вспомнит перед смертью ещё и этот рассвет.       — Ваше Высокопреосвященство…- в дверь кабинета, предупредив своё появление стуком, вошёл заспанный секретарь, — Вам известие…       Он всегда так говорит о донесении шпионов, потому что не знает, как выразиться по-другому.       Записка была короткой, но весьма интересной. В ней говорилось о том, что Первый маршал Талига вызвал на дуэль Иорама и Ги Ариго, Килеана-ур-Ломбаха, а так же ещё одного аристократа с умопомрачительной фамилией.       2.       Виконт Марсель Валме всего пару дней, как вернулся в столицу. До этого долгожданного момента он честно и безропотно исполнял долг благородного сына, гостив у отца в Валмоне. Теперь сроку «отбывания наказания» пришел конец, и столичный щеголь мог вернуться к своим обычным забавам, но… Не тут-то было. Он и сам от себя подобного не ожидал. Стоило только приехать и напороться на Ворона, как Марсель тут же нашел себе приключений на буйную голову. Сначала он стал свидетелем нелицеприятной ссоры Алвы и ещё четверых аристократов, двое из которых — братья королевы, а один вообще комендант Олларии. Потом ещё не лучше, он был секундантом при… Самой жуткой и страшной из всех дуэлей, которую только мог видеть свет. Да что там дуэль, это было настоящее убийство! А после… Тот завтрак у Августа Штанцлера, как пир во время чумы, застолье с монстром. Марсель не был до конца уверен, что понял всё происходящее, но… Наверное, лучше и не вникать.       И вот теперь, когда всё плохое, казалось, позади, он вместе с Вороном, посетив перед этим прекрасную Марианну, ехал в его особняк, пропустить пару бокалов кэнналийского и окончательно успокоится после пережитых треволнений.       — Вы на удивление молчаливы, Марсель, — Рокэ весело улыбнулся, непроизвольно поглаживая коня по шее.       — После всех тех событий, свидетелями которых я стал, мне…- он хотел сказать «как-то не по себе», но выказывать слабости при таком человеке, как герцог, не стал.       — Вино успокоит Ваши нервы, — он ещё раз улыбнулся и запел что-то весёлое по-кэнналийски.       Марсель не понимал слов, но отчего-то на душе становилось не спокойно, словно песенка тоже была… О смерти.       Занимался прекрасный день, светило солнце, и как всегда ничто не предвещало беды. Однако переменчивая весна преподнесла герцогу и виконту ещё один сюрприз.       На площадке перед особняком, так и не уведённый конюхом в конюшню, стоял… Конь. Нет, по виду точно конь, правда, весьма и весьма неизвестной породы.       — Леворукий и все его закатные твари! — воскликнул Рокэ, непроизвольно закрывая лицо рукой.       — Что такого, герцог? — постарался пошутить Марсель, — Да, это не мориск и даже не линарец, но…       — Этот короткохвостый — кошмар моего существования, — маршал спрыгнул с Моро, отдавая поводья подбежавшему конюху, — Боюсь, мой друг, обещая Вам спокойный вечер, я невольно солгал. Меня почтила своим присутствием дама.       — Что ж, тогда мне стоит откланяться.       — Решительно Вам запрещаю. Более того, настаиваю, чтобы Вы остались. Чувствую, что с трудом смогу пережить этот визит. Хуан!       Из парадных дверей вышел хмурый слуга, и что-то бросил по-кэнналийски. Герцог не захотел отвечать, или просто не счёл нужным, и спросил почему-то на талиг:       — Мой оруженосец вернулся?       — Нет, соберано. Дор Анри ещё в отъезде.       — Что ж, тем хуже.       — Рокэ, я Вас не узнаю, — Марсель всё же решил встрять в разговор, — У Вас в гостях дама, а Вы сожалеете об этом?       — Боюсь, эта дама не в нашем с Вами вкусе, друг мой.       И это действительно оказалась правдой. Девушка, восседавшая уж слишком прямо, была высокой, светловолосой и худой, обладала серыми глазами и… Жутчайшим старым платьем. При виде Рокэ, она склонилась в старомодном реверансе, и тому пришлось ответить любезностью.       — Рад приветствовать Вас в своём доме, сударыня, — её приезд, точно, его раздражает, — Я — герцог Рокэ Алва, мой друг — виконт Марсель Валме. Чем я могу Вам помочь?       — Я… Айрис Окделл, — немного смущённо проговорила она, — И я приехала к своему брату, Ричарду.       — Сожалею, но герцога Окделла здесь нет.       — Нет? — ещё секунду она осмысливала его слова, а после готова была разрыдаться, — Но как же… Где он? Когда вернётся? Ведь я приехала к нему…       — Сюда он больше не вернётся. Он отправился с важным поручением, и сейчас, думаю, уже пересёк границу Талига.       — Но что же мне делать? — по бледным щекам потекли слёзы, — Ведь я…       — Поверьте мне, сударыня, я — последний человек, к кому юная красавица может обратиться с этим вопросом. Лучше возвращайтесь домой.       — Нет-нет, — она закрыла лицо руками и закашлялась, — Это абсолютно невозможно… Моя матушка… Она…       — Нет, право, семейство Окделл когда-нибудь меня доконает, — прошипел маршал еле слышно.       Марселю хотелось что-то сделать, как-то помочь Рокэ избавится от этого плачущего чудовища, но ничего стоящего в голову не приходило.       Положение спас вошедший юноша. Он был одет в цвета Алвы, весь в дорожной пыли и явно только что из седла. Красивый, если не сказать больше, и с невероятного цвета глазами. Юноша поклонился маршалу, Марселю, плачущей девушке, и обратился к герцогу:       — Ваш приказ выполнен, монсеньор.       — Прекрасно, Анри, — Алва жестом указал на гостью, и юноша кивнул.       — Сударыня, прошу Вас присесть и успокоиться, — он почти насильно усадил герцогиню обратно в кресло, — Что бы у Вас не стряслось, мы не оставим Вас в беде.       Девушка подняла на него полные надежды глаза. Юноша, которого, видимо, звали Анри, ещё раз обезоруживающе улыбнулся, и поднёс даме стакан воды. Герцогиня ещё раз рассказала о Ричарде, и о том, что не может вернуться домой из-за ссоры с матушкой, а парнишка поспешил её успокоить:       — Боюсь, Ричард уехал надолго, но Вам не о чем волноваться. Если Вы не можете вернуться домой, то лучше всего Вам будет подождать брата в столице, — он прикусил губу, видимо, подыскивая лучшее выражение, — Вы, должно быть, устали с дороги? Позвольте предоставить Вам в распоряжение комнату. А пока Вы отдыхаете, мы найдём способ Вам помочь.       Удивительно, как легко он смог уговорить и успокоить её. Марсель, наверное, не провернул бы такое же… Когда за молодыми людьми закрылась дверь, Алва с некоторым наслаждением упал в кресло, и послал слугу за кэнналийским.       — Тот ещё выдался день, — непонятно для кого, констатировал Марсель, — Нам повезло, что вернулся это юноша. Кто он, кстати?       — Мой второй оруженосец, — маршал без особых усилий откупорил бутылку.       Через несколько минут вернулся Анри.       — Я разместил герцогиню Окделл в комнате для гостей, — сказал он устало.       — Присаживайтесь, юноша, — Рокэ указал на третье свободное кресло, и оруженосец не без блаженной улыбки опустился в него, — Вы его проводили?       — Да. Как Вы и приказывали, до границы с Эпинэ, — он кивнул, потянулся было к бутылке, чтобы разлить вино, но герцог взял её первым и разлил сам.       На три стакана… Значит, этот юнец уже успел заслужить уважение Первого маршала Талига, раз тот посадил его с собой, и даже сам налил ему вина.       — Прекрасно. Кстати, Марсель, позвольте Вам представить. Мой оруженосец, граф Анри де Габриэль. Анри… Мой друг — виконт Марсель Валме.       — Очень приятно, — улыбнулся юноша.       — Взаимно.       И как бы Марселю не было интересно, о чём говорил маршал со своим оруженосцем, спрашивать он не стал.       Обменявшись любезностями и проведя ритуал светской беседы, Анри всё же решил напомнить о девушке в гостевой комнате.       — Монсеньор… С ней нужно что-то делать.       — Да, Вы правы. Собственно, нам с Вами предстоит долгая поездка в Фельп, так что…       — Нужно уладить всё поскорее.       — Марсель, Вы, кстати, не собираетесь жениться?       — Нет, благодарю…- виконт нервно рассмеялся, — Я пока не готов расстаться с жизнью.       — А Вы, Анри?       — Я тоже не горю желанием. Но у меня есть одна идея. Монсеньор, у вдовы капитана Арамоны есть дочь, ровесница герцогини. Мы могли бы пристроить дуэнью с двумя воспитанницами ко двору Её Величества Катарины Ариго.       — Отличная мысль, — герцог с удивительной лёгкостью осушил бокал, — Что ж, тогда Анри, отдохнуть Вам не удастся. Переодевайтесь и отправляйтесь сначала к Его Высокопреосвященству, потом к Её Величеству, а уже после ко вдове с её дочерью.       — Как прикажете, монсеньор, — как-то уж слишком безропотно согласился юноша.       3.       Она кралась кошкой по полу… Среди враждебных тёмных стен и холодных картин. Ей было страшно… Вокруг была почерневшая от ночи роскошь, такая холодная и безжалостная. И пусть она ходила по этому коридору уже тысячи раз, ей было страшно… Именно сегодня. За окном снова бушевала гроза. Она стонала, рвалась, молила небо смилостивиться, но закрытый свинцом ночной небосвод был непреклонен. Там, за окном, наверняка было холодно, даже холоднее чем в доме, но всё равно она страстно желала скорее со всем покончить и убежать, улететь, исчезнуть из этого места.       Рокэ по своему обыкновению сидел в кабинете и любовно обнимал гриф гитары. Сегодня он был безбожно пьян, и это хорошо. Марсель ушел пару часов назад, не выдержал такого количества выпитого вина. Да и плевать… Он столичный щеголь, ему сложно понять и принять те события, свидетелем которых он стал. Пусть отдыхает и свыкается с мыслью. Вот как бы ещё с ней свыкнуться самому Рокэ…       А ведь он знал, прекрасно знал, что из затеи с Окделлом ничего не выйдет. Свинья останется свиньёй, назови её хоть кабаном, хоть вепрем. И всё же жаль… Премилое вышло бы развлечение. А теперь он отправил юнца в Агарис, и даже приказал Анри лично проследить за тем, чтобы «эскорт» пересёк границу Эпинэ. Зачем? Прихоть.       Нет, на самом деле ничего, кроме очередного разочарования маршалу это предательство не дало. Более того, он уже почти привык к ним. Его предавали столько раз, что он уже сбился со счёта, но почему-то именно сегодня дала знать о себе старая рана на спине.       Зачем она крадётся, ведь могла бы просто идти? Ничего страшного не случится, если её заметят. Она здесь довольно давно, к ней привыкли. Всё будет хорошо, у неё много путей отступления, и всё же. Всё же… Будет лучше, если её не заметят, не узнают, не найдут.       Вот она, заветная и проклятая дверь, в которую нужно войти. Которую нужно резко, без промедления отворить. Но… Она ведь прекрасно знает, что именно сегодня дверь закрыта. Да, это так. И не может быть иначе. Нужно найти другой путь…       Струны зазвучали гулко и протяжно, грустно… За окном завывал ветер, занималась очередная весенняя гроза, каких немало в столице. В этой пляске стенаний соединяются три стихии. Волны, Молнии и Ветер… Звучит довольно поэтично, даже жаль, что маршал больше не складывает сонеты. А в прочем… К Леворукому жалость! Не всё так плохо! Скоро начнётся новая война. Скука улетучится, можно будет снова драться и снова побеждать, снова праздновать с войсками до рассвета. На войне нет придворного лицемерия, на войне рука об руку со смертью ходит жизнь… Да, завтра Рокэ Алва отправится в Фельп, забудет про скуку и отринет объятья меланхолии. Завтра… А сегодня приходится развлекать себя вином и музыкой, чтобы хоть как-то убить время.       Окно на втором этаже открыто, какая удача! Не придётся спускаться вниз и искать ключи у слуг. Можно спокойно выбраться и перелезть по стене. Второй этаж, даже если падать, то не так высоко. Но она точно не упадёт. Ни за что! Ведь сегодня должно всё решиться. Сегодня!       На улице действительно холодно, невыносимо холодно. Словно в могиле. Ветер безжалостно хлещет по спине тонкую фигуру ледяными иглами капель. Закрывая лицо от дождя, она упорно пробирается дальше по выступу в отвесной стене. Ещё совсем чуть-чуть… Ещё немного. Стекло обжигает замерзшие, мокрые руки ещё большим холодом, чем камень. Но сдаваться нельзя… Нужно всего лишь постучать. Тук… Тук… Тук…       Короткий стук отвлёк герцога Алву от одолевающих его мыслей. Коротко вздохнув и мысленно посетовав на нарушенное уединение, маршал поднялся с пола и пошел, было, к двери, но вдруг понял, что стучали не из коридора. Было бы странно предположить, что кто-то в такой час может постучать в окно, но Ворон всё же подошел к подоконнику и рывком раздвинул шторы. За стеклом, на небольшом выступе стоял… Анри. Он закрывал лицо от дождя, и умудрялся не свалиться, когда ветер безжалостно трепал его колет, сбивал с мокрого каменного карниза. Право, этот мальчишка ещё безумнее Алвы, раз отважился на подобное.       Герцог без лишних усилий распахнул окно, и подал было оруженосцу руку, но тот её не принял… Сам забрался на подоконник, и, всё так же, не поднимая головы, начал:       — Монсеньор…       — Монсеньор…- ну вот и всё…       Теперь пути назад уже нет. Ей нужно было промокнуть под дождём, чтобы хоть немного успокоится. Не хорошо, если руки будут дрожать. Нужно говорить… Нужно бросить ему в лицо всё, что она продумывала и воображала тысячу раз, нужно сказать… И она скажет.       — Анри, Вам и вправду жить надоело, — герцог жестом согнал оруженосца с подоконника, словно муху, и вновь закрыл ставни, — Зачем было лезть в мой кабинет через окно?       — У Вас дверь была закрыта…       — Действительно, железная мотивация, — усмехнулся он едко.       Из распахнутого, пусть и на время, окна в комнату проник и протянул длинные руки холод. Залетевшему ветру удалось погасить свечи, и теперь кабинет освещали только умирающие угли камина.       — Так, зачем Вы пришли ко мне так поздно и таким необычным образом?       — Я хотел сказать Вам, монсеньор, — он всё ещё не поднял глаз, это было так на него не похоже, — Что не поеду с Вами в Фельп.       — Вы не рвётесь на войну? — Рокэ постарался скрыть разочарование за насмешкой, — Что ж, как пожелаете… Можете остаться в столице и присматривать за свалившейся на нашу голову Айрис Окделл. Мой особняк в Вашем распоряжении.       — Нет, монсеньор, — он отрицательно помотал головой, и непроизвольно схватился за эфес шпаги, — Я долее не останусь в Вашем доме. Мне хочется закончить всё именно этой ночью, поэтому… Герцог Рокэ Алва, я вызываю Вас на дуэль.       К ногам Первого маршала упала черная кожаная перчатка.       Дуэль? Какой пассаж… Неужели ещё один защитник истинной Талигойи и дела Раканов? Нет, тогда он не помешал бы Ричарду отравить маршала.       — Я понимаю Ваше недоумение, но позвольте мне не объяснять мотива, пока дуэль не закончится. Я прошу Вас сразиться со мной в вестибюле, без секундантов, до смерти и прямо сейчас. Если Вы убьёте меня, в нагрудном кармане моего колета лежит письмо, которое прольёт свет на все недавние события, и на мои мотивы в том числе.       — Что ж, — его голос похолодел, — Я не имею возражений. Идёмте.       Анри всё ещё отказывался смотреть ему в глаза. Что же… Произошло? Что такого важного маршал мог упустить? Габриэль был всегда на виду, более того… Ещё пару дней назад он публично наступил на свою гордость и умолял Рокэ остаться в живых, а теперь… Дуэль? Спас ради того, чтобы убить? Как глупо…       В вестибюле не горел свет, и не было ни души. Только короткий всплеск молний проникал сквозь высокие окна, на время выхватывая фигуру Анри из полумрака. Глаза уже привыкли к темноте. Рокэ не в первый раз сражаться с кем-то во мраке ночи, но тогда их было много больше. Сейчас же ему противостоит юнец, которого маршал сам же натаскал. Какую глупую смерть он выбрал. Алва убьёт его, в этом нет сомнений… Как бы ни хотелось пощадить мальчишку, он сам выбрал себе такую участь.       — К бою, — Рокэ обнажил шпагу, отбрасывая ножны куда-то в темноту.       Всё… Нужно сражаться.       Алве не хотелось играть с ним, не хотелось издеваться над Анри хотя бы в память о том, что тот разгонял его скуку на протяжении этих долгих нескольких месяцев. Да, мальчишка заслужил смерти полегче…       Быстрый удар, защита, шаг влево и укол. Шпага вспарывает рукав белой рубашки, но не касается кожи. Молодец, этот приём он усвоил, и теперь знает, как увернуться. Посмотрим, что же будет дальше…       Габриэль не нападал. Берёг силы, или боялся атаковать, маршал так и не понял. Он только оборонялся, всё дальше и дальше отступая к дверям. Может, ищет опору? Нет… Он прекрасно знает, что за высокими створками крыльцо, он загонит себя в угол.       Она отбивала порывистые удары и дышала через раз. Да, никто и не говорил, что это будет так просто. Но нужно выдержать. Вспышка молнии на секунду осветила мертвенно-голубым светом огромный вестибюль, раскат грома барабанным боем ударил по ушам. Нужно выдержать… Его удары сильнее, вероятно, она даже не уйдёт отсюда без серьёзной раны, ну и плевать… Пусть даже после этого она умрёт от потери крови, всё равно ей некуда возвращаться.       Следующий удар она едва смогла отразить. Ворон сильнее и выше, но и она теперь не так беззащитна. Лишь бы… Выдержала шпага.       Эта атака была сильнее, чем следовало. Нужно быть аккуратнее, не хотелось бы испортить лицо столь милому покойничку. Наверное, на его похороны придётся задержаться в Талиге. Пусть… Потом Алва сможет забыть его, как и всех остальных. Его излечит война.       Защита, выпад… Ещё один шаг, теперь уже направо, и снова атака. Короткая, беспощадная. Габриэлю не отразить этот удар. Шпага пронзит ему плечо, и может, после этого он сдастся. Но примет ли Рокэ его раскаяние?       Последний удар… Финальный. Кто-то вкладывает в него, как говорится, всю душу, но есть ли у проклятого герцога Алва вообще душа? Леворукий, какие только мысли не приходят ему в голову во время дуэли.       Шаг вперёд, и удар из третьей позиции. Но… Анри вдруг легко отводит шпагу в сторону и вниз, всеми небольшими силами пытаясь удержать клинок маршала своим. Как легко и предсказуемо. Нужно всего лишь отступить и вернуть шпагу в исходное состояние, но… Злость берёт верх над основами фехтовальной школы. С силой взмахивая рукой, Рокэ одним простым движением разбивает блок Габриэля. Шпага с кровожадным лязгом летит в воздухе. Анри отклоняется по привычке, отступает назад, и чуть ли не падает так, что кончик лезвия едва не рассекает ему подбородок. Слышится жалобный треск, в темноте хищно блестит сталь и у оруженосца в руках остаётся лишь обломок шпаги с рукоятью.       Всё, надо бы остановиться. Сейчас он отступит и снова скажет, что по каданским фехтовальным законам, уже убит, но… Герцог, сам не понимая, зачем, продолжает его атаковать.       А шпага всё-таки не выдержала. Ну и Леворукий с ней, она справится и с тем, что есть! Алва не хотел останавливаться… Значит, точно намерен её убить. Конечно, ведь теперь она тоже предаёт его. Но… Она не хотела. Нет, всё то, что происходит сейчас, было давно уже распланировано, но… Именно предавать она не хотела. Но выхода у неё нет.       Запястье сводит жуткая боль. Да, это из-за того, что она дерётся обломком. Пусть… Недолго осталось.       Шквальный ветер распахивает незакрытые двери за спиной. Это она оставила их открытыми. Специально… Гроза должна помочь ей. Осталось только выманить герцога на улицу.       Ещё один быстрый удар. Ему наверняка больно. Запястье сводит судорогой, но юнец всё равно не сдаётся. И откуда в нём столько упорства? Пожалуй, перед его смелостью стоит преклонить колено, он не побоялся драться, и дерётся до последнего. Но пора уже заканчивать… Хватит. Ещё одна атака сбивает Габриэля с ног. Он выпускает из ослабевшей руки обрубок шпаги и кубарем откатывается к распахнувшимся дверям. Неужели слуги забыли закрыть? А, не важно!       Испуганный, мальчишка вскакивает и озирается в поисках своего оружия, но вряд ли он его найдёт. Что ты теперь будешь делать?       Что же делать теперь? Бежать… Да, верно, это самый простой способ. Легко, словно в танце разворачиваясь, она сбегает вниз по каменным ступеням, и скрывается в грозе до поры. На каменных плитах одиноко поблёскивает в свете молнии второй осколок клинка. Она хватает его, сжимает в ладони… Остро заточенное лезвие легко и больно режет кожу, вонзается в неё с жадностью, но… Сейчас ей наплевать на боль.       Не в силах больше остановится, Рокэ выбегает на улицу вслед за Анри. Он знает, оруженосец ни за что не сбежит. Он слишком горд для этого. Ну, где же ты… Где же?       Грозовые капли застилают глаза, закрывают обзор. Неужели Габриэль опустится до подлости и нападёт со спины? Нет…       Через секунду Анри всё же находится. Он не посмел ударить в спину, он подошел сбоку. Сбоку, только лишь потому, что побоялся напороться на шпагу спереди. Но и сейчас его шансы встретить её своими плечом или шеей не сильно сокращаются. Лезвие скользит в воздухе, разгоняет холодные капли, но так ни на что и не натыкается. И верно, он же низкий…        Но вернуть клинок в прежнюю позицию Алва уже не успевает. Короткий удар лезвием в колено сбивает с ног, росчерк того же самого клинка на запястье заставляет отвести руку в сторону. Рокэ падает, не самым живописным образом падает на спину, а Габриэль прыгает сверху на его грудь, прижимая всем своим ничтожным весом к земле. В хищном замахе скалится клинок. Алва не успеет сбросить мальчишку… Или просто не хочет? Что ж, так или иначе, до этого никто ещё не мог победить Первого маршала Талига в честном бою. Ну, или хотя бы сбить с ног… Так что пусть юнец забирает достойную награду! Рокэ закрывает глаза, и ждёт горячего сильного удара в шею.       Секунда… Вторая… Она останавливает клинок, уже готовый вонзиться в артерию, готовый убить. Она всё же останавливает его у самой шеи. Лезвие жадно лижет мокрую кожу, капельки крови смешиваются с каплями дождя и стекают куда-то в землю. Всё же, как сильно льёт… Будь она немного послабее, её прижало бы потоком к земле.       — Почему ты медлишь, Анри? — Рокэ вновь раскрывает глаза.       Ярость, что заставляла его атаковать почти безоружного оруженосца, куда-то исчезает перед осознанием смерти. В шею неприятно упирается холодный кусок стали. По нему стекает кровь… Его кровь. Юнец ничего не пожалел, чтобы победить.       — Я не убью Вас, монсеньор. Мне не это нужно…       — А что же? — голова Габриэля закрывает лицо Алвы от дождя, и теперь маршал может видеть его глаза.       Он… Плачет? Нет, не просто льёт слёзы, как это обычно делают люди. Он рыдает душой, и эти чувства отражаются как в зеркале, в его глазах. Он не хочет предавать… Тогда почему предаёт?       — Мне жаль, что Вы до сих пор не узнали меня…- шепчет она ему в ответ.       Хватит юлить, пришло время раскрывать карты и срывать печати со старых тайн.       Мальчишка с каким-то остервенением отбрасывает обрубок клинка. Рукавом окровавленной рубашки он вытирает лицо, и на белой ткани остаётся… След черной краски. И прежде, чем Алва успевает закончить мысль, на его плечи падают длинные белоснежные волосы.       Всё, теперь он знает правду. Она стянула парик, стёрла с лица краску, и теперь снова похожа на ту, кто она есть на самом деле. Помнит ли он её? Вряд ли…       — Джульетта, — то ли спрашивает, то ли утверждает он шепотом, — Удивительно… Я не мог не узнать тебя.       — Однако всё же не узнали…- она запрокидывает голову, только чтобы он не увидел её грустной улыбки, — Я же предупреждала Вас, берегитесь. Теперь и Вашей жизнью сыграли так же просто, как Вы моей. Ну что, как ощущение? Приятно?       Она постаралась улыбнуться хищно и жестоко, как это сделал бы Анри, но в пляске холодного дождя её улыбка смазалась.       — Ты просто хотела… Отомстить мне? — зачем он это спрашивает, и без того всё ясно. Но всё же… Ему хотелось говорить.       — Да.       — Тогда почему не убила? У тебя был шанс.       — Смерть — это не наказание, а избавление. И мне было бы много лучше, если ли бы Вы убили меня тогда, но… Я осталась жива вопреки всему. Поэтому я захотела показать Вам Закат, через который прошла после Вашего отъезда.       — И ты удовлетворена?       — Отчасти… Но большего я сделать не смогу. Потому прощаюсь, — она спустилась, почти сползла с его груди и, вдруг весело улыбнулась, как если бы сказала что-то смешное, — Спасибо за захватывающую игру. Мне было интересно…       — Не думаешь же ты, что я так просто отпущу тебя? — он тоже вскочил на ноги, но так и не успел схватить её за запястье.       — Вы больше не поймаете меня, — она обернулась почти у самых ворот, — Прощайте.       — Стой! — он и сам не понимал, зачем бросился за ней, почему хотел остановить, задержать… Что такого она сказала или сделала, что он так страстно захотел оставить её в своём особняке?       Но сейчас это было уже не важно… Прекрасная беловолосая девушка скрылась в дожде, словно растаяла весенним снегом. А вместе с ней растаяли и те долгие ночи, напоённые гитарным боем и запахом вина, те фехтовальные поединки и долгое лечение ран своего оруженосца, те весёлые беседы, та невероятная дуэль… Всё это было ложью. Всё! До самого последнего вздоха! И от одного осознания этого становилось так горько и больно, будто бы кусок сердца вырвали из груди грязными, мокрыми пальцами. Ворон не может плакать… Ворон может только смеяться. И он рассмеялся… Так громко, как только мог, лишь бы заглушить отчаянный крик собственной души. Да, она у него всё же есть…       Браво, Джульетта! Браво! Твоя месть столь же прекрасна, сколь безжалостна. Ты отплатила маршалу сполна за всё унижение с накопившимися за несколько лет процентами. Браво… Он уже и не помнил, когда в последний раз так смеялся… Горько и отчаянно, сливаясь громким голосом с завываниями ветра.       А на следующее утро, едва дождавшись, когда ленивое солнце полностью заползёт на горизонт, Первый маршал Талига отправился в Фельп. Он спешил, гнал коней и путников, торопился забыться и залечить раненое сердце негодяя лучшим из всех лекарств — войной.       4.       Ричард сидел в снятой комнате на постоялом дворе и тупо смотрел на шкатулку. Он пытался осмыслить, что же всё-таки случилось? Отравил он Ворона, или нет? Смог ли спасти Катари? То, что доставившие его до алатской границы кэнналийцы не знают о судьбе своего соберано, было ясно с самого начала.       Ну и пусть! Так или иначе, теперь Дик уже ничего не сможет изменить. Его выслали из Олларии, словно выбросили в лес бешеную собаку. И что теперь делать, герцог Окделл не знал. Нет, конечно, для начала нужно отдохнуть, успокоится и открыть шкатулку, которую отдали ему конвоиры. Но Ричард неосознанно боялся того, что он там найдёт. Ладно, её ведь можно открыть и позже… А сейчас не мешало бы выспаться.       Ричард рывком стянул с себя колет, и уже готов был бросить его на стул, если бы не мелькнувшее на периферии зрения белое пятно. Из одежды выпал сложенный вдвое конверт. И как Ричард не почувствовал его сразу? Так он был с ним всю дорогу? Но кто мог его подложить?       Так или иначе, в письме нет ничего опасного, ни потаённых шипов, ни отравленных иголок. На конверте не было адресата или печати отправителя. Неизвестно, кому предназначалось или кто послал… Любопытство взяло верх над страхом, и Дик без особых усилий надорвал конверт, вытаскивая два листочка. Один был исписан мелким почерком, послание в другом было совсем коротким, но… Именно в этом небольшом кусочке рукописного текста Ричард узнал почерк Августа Штанцлера. С каким-то животным страхом Окделл стал вчитываться в ровные строки. Письмо предназначалось Ворону…       «Герцог Алва.       Пока с Вами не случилось самого страшного, спешу уведомить Вас, что второй Ваш оруженосец — граф Анри де Габриэль — шпион, подосланный Вашими врагами, чтобы убить Вас. Вы можете не поверить этому письму, но Вам достаточно всё лишь один раз сильно потянуть мальчишку за волосы, чтобы узнать правду».       Подписи не было, но она была и не нужна… Это почерк эра Августа! Но… Получается Анри… Действительно шпион? Не может быть! Нет, это…       Чтобы моментально прекратить думать, и успокоиться, Дик взялся за второе письмо. Оно было адресовано ему.       «Здравствуй, Ричард.       Надеюсь, ты благополучно добрался до Криона, или даже Агариса. Боюсь, что дальше границы Эпинэ проводить тебя не смогу. Уверен, ты в замешательстве, не знаешь, кто подложил тебе это письмо. Это был я, твой бывший друг. И сделал я это только лишь для того, чтобы ты, наконец, прозрел. Это не акт милосердия, скорее сделка с совестью. Время, проведённое с тобой, было поистине приятным, и в память об этом мне не хотелось бы расходиться с тобой врагами. Поэтому хочу рассказать тебе всю правду о той истории, невольным свидетелем которой ты стал. Думаю, ты уже прочитал второе письмо и догадался, кто его написал. Если нет, то я подскажу… Его отправитель — Август Штанцлер, кансилльер Талига. И всё, о чём говорится в этом письме — правда. Но не вся… Позволь же поведать тебе истину.       Начнём с того, что графа Анри де Габриэля на самом деле не существует. Есть только обиженная на маршала девушка, по имени Джульетта Сильвер, которая страстно желала ему отомстить. Что произошло между ней и герцогом, рассказывать, пожалуй, не стоит, слишком долго. А так, как я уже полностью вжилась в роль Анри, то всё же, пожалуй, буду и дальше писать тебе от его лица. Так мне привычнее…       Что ж, начнём. Неприятная история между Джульеттой и маршалом произошла три года назад. После этого, обстоятельства вынудили Джульетту отправиться в Олларию. Она решила отомстить Ворону, переоделась мальчиком и пыталась пробраться во дворец, но её заметили. Заметил именно Август Штанцлер. Когда он услышал её историю, то придумал, как можно воспользоваться ею в своих целях. Он предложил Джульетте стать оруженосцем Первого маршала. Именно он отправил девушку в Лаик, именно он придумал ту историю о разбойниках. Он говорил: «В простой рассказ Алва не поверит, в нагромождении же событий есть шанс ошибиться». И как ты сам мог наблюдать, это подействовало. В общем, после того дождливого осеннего вечера Джульетта окончательно превратилась в Анри.       В Лаик я старался ни с кем не сближаться, боялся, что мой секрет раскроют. Но все окружающие меня люди словно бы в упор не видели того, что должны были заметить с самого начала. Даже Ворон, столько раз перевязывающий мои раны, не увидел в щуплом теле женские черты. Меня всегда это удивляло… Но сейчас речь не об этом.       Я, признаться, до последнего не верил, что Алва возьмёт меня в оруженосцы, слишком уж неправдоподобным это казалось. Хотя, мне и здесь повезло. Я начал учится у него, познакомился с тобой, и поверь, дружба для меня была не пустым звуком, но… Я и ты изначально были по разные стороны баррикад. Ты борешься за наследие, что оставили тебе предки, у меня же, как ты правильно выразился, нет ни семьи, ни родины, ни знамени. И даже примкнув к Штанцлеру, я преследовал собственные цели. Он подослал меня для того, чтобы я выполнял всю грязную работу за тебя. Думаешь, почему Алва не удивился, когда увидел на своём пороге Генри Придда? Почему не выставил его вон, а слушал его бред? Потому что я на протяжении всего своего обучения плавно подводил его к этому. Нет, не к мысли о том, что я шпион, а к размышлениям, что против него ведётся очень тонкая игра. Расчёт был на то, что Ворон от скуки согласится в неё сыграть. Если нет, то я должен был подтолкнуть его к этому, и проследить, чтобы всё прошло хорошо. Как ты сам мог убедиться, маршал заглотил наживку. Только вот Штанцлер был уверен, что Алва проиграет, я же знал обратное. Наверное, тебе многое сейчас не понятно, позволь же объяснить.       Для начала та история с лилиями. Кансилльер подговорил Катарину, она надоумила короля, и тот отдал приказ послать маршалу те злосчастные цветы. Я был в курсе этого плана и не должен был мешать, но… Как я уже сказал, у меня были свои цели. Я хотел проверить, как сильно верит мне Август Штанцлер, и какие промахи готов простить, только бы я продолжал работать на него. Потому я выбросил лилии в окно, тем самым убив двух зайцев — заслужил одобрение Алвы, и проверил свои мысли по поводу кансилльера. Оказалось, Штанцлер готов был далеко зайти, только чтобы оставить такую «умную», как он выразился, марионетку под крылом у Ворона. Это дало мне стимул к новым свершениям.       Дальше я решил слушаться Штанцлера, чтобы тот вновь убедился в моей преданности. Я даже не сказал ни слова, когда тот, опять же через Катарину надоумил короля перед Октавианскими праздниками выслать меня и Алву в графство Савиньяк. Чтобы мы не мешали черноленточникам буйствовать. Правда, потом я всё же не выдержал и заставил маршала вернуться. Но Август об этом уже не узнал.       Да что там… Я даже подкинул ему идею того, кто может стать любовником Алвы. Видишь ли, до той дуэли с Генри Приддом, мы так и не знали, кого же подослать к герцогу, в качестве жертвы. А когда я заметил, что Генри влюбился в маршала, то предложил использовать его. Мы вместе написали то письмо, которое ты относил младшему Придду. Я знал, что Алва не поверит в такое вздорное предположение, поэтому так смело заставил Спрута обвинить меня в шпионаже. Правда, одного я не ожидал… Штанцлер ведь приказал тебе выслать меня из особняка? Я догадался об этом много позже, когда был уже у вдовы Арамона, именно поэтому поспешил вернуться. Да, я знаю, что меня отослал сам Ворон, но согласись, возможность ведь идеальная. Тогда я понял, что кансилльер мне уже не так сильно доверяет, и решил больше не ломать комедию. Я вернулся, застал Генри у ног маршала и выставил его. Это окончательно нарушило планы Штанцлера.       Он рассердился и вызвал меня к себе, обвинял в предательстве. Тогда я сказал, что долее не намерен помогать ему в его интригах, и ушел. Это тоже было сделано специально. Я знал, что кансилльер совершит какую-нибудь глупость, просто чтобы обезопасить себя. И он совершил… Написал анонимное письмо герцогу, которое сейчас и лежит перед тобой. Я просто перехватил курьера.       Тогда, выждав немного, и поняв, что письмо не попало в руки адресата, Штанцлер приказал тебе отравить Алву. Это был последний его ход… Жаль, я догадался об этом слишком поздно. Иначе мы могли бы избежать твоего выдворения из Талига. Но, что сделано, то сделано. Когда я вбежал в кабинет и увидел тебя с бокалом вина в руке, я понял, что ты тоже решил отравиться. Решил всё же сохранить своё достоинство до конца, ведь Окделлы не отравители… Что ж, это было благородно, хоть и глупо. Мне не хотелось, чтобы ты умирал, именно поэтому я выстрелил в твой бокал.       Знаю, весь это рассказ кажется полным бредом, но… Если ты всё ещё не веришь мне, то позволь напомнить тебе пару моментов. Почему в то утро Октавианских праздников, когда Ворон бросил меня, раненого, в Данар, я не поплыл обратно к берегу, а переплыл реку? Вода смыла краску с моего лица, и если бы кто-то заметил это, от моей тайны не осталось бы и следа. Да, на самом деле я использовала много краски, чтобы сделать своё лицо более похожим на мужское. Я чернила брови, пудрилась, дабы скрыть свою истинную бледность. И не могла я изменить только свои глаза. Но, как ни странно, они меня не выдали.       И последнее моё доказательство подлинности. Это меня ты встретил в тот день в доме Августа Штанцлера на лестнице, со мной не поздоровался. И это я убежал от тебя, боясь, что моя конспирация накроется. Об этой подробности могли знать только мы двое, согласись.       И да, если тебя это успокоит, твоему брату Реджинальду обо мне ничего не известно. В курсе моей тайны был только Штанцлер. Даже Катарина ничего не знала, пускай и догадывалась. Вероятно, поэтому так хотела познакомиться со мной.       Что ж, а теперь Штанцлер окончательно разбит, и я не знаю, что с ним будет. Радует одно, герцог позволил мне проводить тебя хотя бы до границы Эпинэ, пусть ты и не видел меня в составе «эскорта». В дороге я написал тебе это письмо. Сегодня последний день нашего совместного пути, завтра ты отправишься один. Когда ты будешь спать, я подложу тебе в колет это письмо, чтобы ты смог понять происходящее… И меня в том числе. Не простить, хотя бы просто понять. Когда я вернусь, то вызову маршала на дуэль. Этим заканчивается моя месть. И теперь одному Леворукому известно, встретимся ли мы когда-нибудь… Но если всё же не встретимся, хочу сказать тебе, что ты был моим единственным другом, пусть и не знал обо мне ровным счётом ничего. Я рад, что повстречал тебя…       Прощай.       Граф Анри де Габриэль,       и скрывающаяся под его именем графиня Джульетта Сильвер.».       Рука с письмом безвольно опустилась на стол… Ричард сидел на стуле, чуть откинув голову назад, и тщетно пытался осмыслить всё прочитанное. Ложь… Его окружала ложь… И лгали ему те, кого он больше всего любил. Катарина… Штанцлер. Неужели тогда в саду Катари притворялась, когда заламывала руки, плакала и говорила, что Алва издевается над ней? Неужели все рассуждения эра Августа об умершем давно Рокэ тоже были ложью? Неужели… Не в силах больше думать об этом, Дик в едином порыве кинулся к шкатулке. Пусть то, что лежит в ней, хотя бы немного отвлечёт его от мрачных мыслей.