Кровавый осколок Кэртианы или игры Леворукого.

      Оллария.       1.       Обычное, блёкло оранжевое солнце, словно вовсе и не закатное, и вовсе не талигойское, давно уже закатилось за линию горизонта, будто упала в тонкую щель копилки ещё одна золотая монета. Однако ночь тоже не торопилась вступать в свои права, сегодня она была занята чем-то поважнее своей обычной работы, и Олларию поглотили сумерки.       Герцог Эпинэ сидел в своём кабинете над полупустым стаканом Дурной крови и силился его допить. Крепкое вино ударило в голову даже больше, чем он мог предположить. Но сегодня был такой день, что к вечеру оставаться трезвым — неизменно, кощунство. И повод выпить был вовсе не радостным… Интересно, что же всё-таки так повлияло на Робера: внезапный выстрел, вскрики непутёвого мальчишки, или… Довольное, как у кота, лицо Айнсмеллера, когда тот его вешал? Мальчишка совершил глупость, но не потому что напал на Робера Эпинэ, а потому что попался гимнетам. И теперь он болтается в петле… Хотелось бы маршалу успокоить себя мыслями о том, что он не виноват, но… Уговорить собственную совесть не получалось. Вот так, ничего, по сути, не делая, он играючи погубил ещё одну жизнь. И погубит ещё тысячи. Стоила ли этого победа?       Не в силах больше смотреть на недопитый стакан, Робер залпом опрокинул его в себя и едва удержался от того, чтобы поморщиться. Горечь уколола язык и нёбо, обдала приятным жаром уставшее тело.       Что же всё-таки произошло? Их победа была такой стремительной, и такой не сложной, если не сказать, лёгкой, что Робер до сих пор до конца не осознал, где находится. Да, он в Олларии, более того, он в захваченной ИМИ Олларии, но вбить эту правду в уставшее сознание не получалось. Хотя, может, со временем получится?       Альдо захватил трон недавно, заставив Фердинанда отречься от престола, и вот теперь он вызывает из Агариса епископа, что должен стать кардиналом, приглашает в столицу Матильду, которая уж точно поедет за «ополоумевшим внуком», и собирает Высокий Совет. Дальше коронация, а дальше… Один Леворукий разберёт! Сколько они ещё здесь пробудут? До весны или дольше?       Правая рука предательски заныла. Сначала Робер решил, что это запястье, но болела почему-то ладонь. Он кинул взгляд на обожжённую руку, и со смешением удивления и недоумения осознал, что… ожог снова открылся. Затянувшаяся, было, кожа сейчас снова казалась только что обожжённой призрачными цепями. Память о той белоснежной девушке из сна… Кто же она, всё-таки? Может, сущность её сродни Лауренсии, или… Той мерзкой девчонке на пегой кобыле? Почему-то о последнем варианте герцог предпочел не думать.       А ведь белая незнакомка тоже просила у него помощи… А Леворукий только смеялся, и всё сильнее сжимал её тело. Зачем Эпинэ это вспоминает? Вино будит неприятные воспоминания не хуже исповеди, но, в отличие от клириков, с собой Робер мог быть откровенен. Что, если это девица действительно существует? Может, её стоит поискать. Но что же тогда значит её просьба: «Отпусти»? Не «освободи», или «вызвали», и даже не «укради», а именно «отпусти». Не он её хозяин, не он её держит…       — Когда-нибудь всё это обязательно обретёт смысл, — Робер вдруг улыбнулся пустому стакану, — И я надеюсь застать этот момент ещё при жизни.       2.       Навязчивый, как тиканье часов, цокот копыт, наконец, смолк. Генри Придд, проделавший невероятно долгий, скучный и ещё более утомительный путь из Придды в Олларию, наконец, добрался домой.       Новая власть сильно изменила столицу, и теперь она была абсолютно не такой, какой осталась в его памяти в день отъезда. Но сказать точно, к лучшему перемены эти, или нет, Генри так и не смог. С одной стороны, он не имел к делу Раканов абсолютно никакого отношения, да и вообще ему было глубоко плевать, кто сидит на троне, но с другой… В Талиге Генри был не нужен. Так откровенно не нужен, что Манрик досрочно освободил его от присяги оруженосца и сделал рыцарем, а отец дал ему лучшего коня и денег в дорогу, только бы опозорившийся сын исчез. А ещё лучше сгинул, где-нибудь в пути.       Это случилось после того, как отец узнал об истории с Луци и маршалом. Кто ему об этом рассказал, так и осталось загадкой. Но… Дабы не раздувать скандала, отец заплатил Манрикам, а Леонард поспешил избавиться от оруженосца и спустя едва ли месяц, отправится и сгинуть в Эпинэ. Весть эта застала Генри в пути. В прочем, как и та, что возвещала о судьбе его подлого родителя. Теперь главой рода стал Валентин. Но и тогда братец не прислал ему приглашения обратно, ызарг.       Да… В Талиге Генри был не нужен. А вот в Талигойе… В Талигойю его с почетом пригласили, сопроводив гонцом письма от герцога Окделла и лично от короля Альдо. Вот уж не думал младший Придд, что даже король заинтересуется его персоной. Но невозможное случилось…       Осталось только перетерпеть встречу с дражайшим братцем, и можно спокойно отправляться в загул. Всё-таки он вернулся! И не просто побитый собаками, а с почётом! Да… Надо будет заехать к Ричарду Окделлу и поблагодарить его. Не ясно, с чего вдруг в Повелителе Скал проснулась такая симпатия, но сказать «спасибо» Генри обязан. А ещё расспросить об Анри… Куда подевался этот маленький ублюдок? С тех пор, как Генри уехал в Придду, а маршал в Фельп, про поганца ничего не было слышно.       Маршал… Нет, даже теперь, когда Генри думал о синеглазом человеке, в нём не угасала та искра, что привела когда-то юношу в кабинет Алвы. Он и сейчас что-то чувствовал к нему… Но в свете последних событий, узнав о том, что Кэнналийский Ворон сдался Ракану, Генри стал понемногу проникаться уважением к новому королю. С ним не захотел сражаться даже Алва, это о чём-то говорило…       Тощий, высокий слуга, которого Генри не знал, принял у прибывшего герцога лошадь, коротко сказал, что: «Монсеньора ждут», и увел полумориска на конюшню.       Видимо, братец был уже в курсе прибытия своего бедового родича.       В вестибюле было темно и холодно… Словно, и вправду на морском дне. Слуги больше не сновали туда-сюда, опасливый огонёк свечей проблёскивал всё реже. Чувствовать себя утопленником не хотелось до дрожи, и Генри едва ли не бегом пересёк вестибюль, только бы найти светлую комнату. Неужели брат уже собрался спать, раз нигде не горят свечи? Хотя, он, собственно, и не надеялся на радушную встречу.       А раз так, значит… Генри встряхнёт это унылое болото! И начнёт с перекошенного злобой личика Валентина. Да… Хорошая, искрометная ссора — как раз то, что ему сейчас жизненно необходимо. Значит, он всеми силами на неё нарвётся.       Брат сидел в кабинете отца, рассматривал какие-то бумаги, периодически бросая некоторые в огонь. На его столе стоял подсвечник с тремя почти догоревшими свечами, да тусклое пламя камина иногда бросало всполохи на его мраморное лицо. Брат был холоден и равнодушен, как и тварь, что скалилась на фамильном гербе за его спиной. Последний лист, что был у него в руках, старший Придд тут же перевернул чистой стороной вверх и бросил на стол, только увидев вошедшего.       — Здравствуй, брат, — холодно отозвался он.       — Привет, Валентин.       Генри беспардонно бухнулся в кресло, что ближе всех стояло к письменному столу, и пристально вгляделся в лицо брата. Тот, как всегда был хладнокровно бесстрастным. Одно слово — Спрут. На Валентине была жуткая серая одежда, и до Генри только сейчас дошло, что отсутствие свечей и грустные взгляды — траур по почившему родителю.       — Не ожидал увидеть тебя в трауре.       — Тебе тоже стоило бы его надеть, — Валентин ещё раз пролистал бумаги, но потом вернулся взглядом к брату.       Тот залихватски закинул ногу на ногу, и развалился в кресле, всем видом нарываясь на оскорбление:       — Не стоило. Я не собираюсь носить траур по тому, кто выставил меня из дома, и тебе не советую. Я бы на твоём месте закатил шикарный бал, и проводил этого ублюдка в закатные костры с музыкой!       — Не забывай, что ты говоришь о своём отце, — казалось, старший Придд вовсе не обижен. Он даже голоса не повысил, и это бесило… А Генри так нарывался на ссору. Ничего, вечер ещё не окончен.       — Я знаю, о ком говорю. Если ты хочешь, можешь и дальше носить траур и всё больше походить на монастырскую мышь, но меня в это дело не втягивай!       Валентин кинул ещё один взгляд на брата. Старший Придд казался усталым… Даже больше усталым, чем сам Генри, но глаза его оставались всё такими же холодными. Словно у мраморной статуи.       — Как пожелаешь, — согласие, сродни угрозы, — Скажи мне лучше, зачем ты вернулся в столицу?       — Мне пришли письма…- на секунду Генри растерялся, — От Ричарда Окделла и Альдо Ракана.       В стеклянных глазах братца мелькнул огонёк неживого интереса:       — Ты можешь показать их?       — Кого?       — Не кого, а что. Письма.       — Могу…- Генри хотел было уже полезть в дорожную сумку, но вспомнил, для чего он здесь, — Но не буду. Зачем они тебе?       — Просто хочу удостовериться в их подлинности.       — Ты не веришь мне? Как ты можешь?! — Генри даже приподнялся на кресле, но холодный взгляд брата осадил его.       — Твои эмоции излишни, я вполне доверяю твоим намерениям. Раз так, то ты можешь располагаться в своей комнате. Был рад снова тебя увидеть…       — Я тоже, — процедил сквозь зубы заученную фамильную вежливость младший Придд.       Потом он поднялся с места, хотел ещё что-то бросить, такое же колкое и едкое, как и он сам, но… Не нашел, что сказать. А потому размашистыми шагами покинул сумрачный кабинет, не забыв напоследок громко хлопнуть дверью. Ссоры не получилось…       3.       Когда за окном призывно застучали копыта по каменной брусчатке, Дик сидел на кресле в бывшем кабинете Алвы. Кошки знают, что именно занесло его сюда в этот вечер. Это было не смутное чувство ностальгии, и даже не грызущая совесть, ибо Дику не за что было себя корить, а что-то ещё… Невесомое и едва ощутимое. После переселения Ричарда Окделла в теперь уже бывший особняк своего эра, герцог закрыл на все возможные замки дверь кабинета Алвы. И вот сейчас решил зайти…       Здесь было ужасно холодно, и всё же юноша не решался затопить камин. То ли подлая память не давала этого сделать, то ли ещё что… На столе, почти в самом центре лежал небрежно брошенный листок. Он был сложен вдвое, и чистая его сторона уже успела покрыться пылью, но Ричарду не нужно было его разворачивать, чтобы вспомнить, что в нём. Там, внутри, мелкий, торопливый почерк, и правда… Безжалостная правда, о которой ему рассказал Анри. Вернее… Рассказала Джульетта. Или как её там? Письмо кансилльера, что было вместе с ним, юноша давно сжёг, а вот этот листок бумаги… Просто не смог отдать на растерзание огня. Наверное, потому что до сих пор не мог понять, что именно чувствует к этому человеку. Эта девушка обманула всех, он не был единственным, и не стал исключением. Тогда, он должен быть на неё обижен… Но ненавидеть её не получалось. Ровно так же, как и снова по-дружески полюбить. Слишком уж она была… Настоящей. Даже в своём образе, играя роль Анри де Габриэля, она всё равно была настоящей. А сейчас, в этом письме, в тех нескольких строках, что она писала от своего имени, он угадывал черты истинной личности… Воина, проходимца или разгильдяя, он не знал. Но силу этой личности чувствовал.       Стук в дверь и низкий голос Джереми вывел из струящихся патокой мыслей.       — Монсеньор, к Вам прибыл герцог Придд.       — Валентин? — в первую секунду Ричард, казалось, не понял сказанного, — Что ему нужно так поздно?       — Нет, не этот, — замялся слуга, — Другой Придд.       — Пригласите его в Западную гостиную, я сейчас спущусь.       Генри Придд… Как же давно они не виделись? Казалось бы, прошло не больше полугода, но ощутились они, как целая вечность. После бегства Анри из особняка Алвы, а вместе с тем, и из жизни Ричарда, Дик как-то по-другому стал относиться к его клятому врагу, Генри. Всё-таки, младший Придд — Человек Чести, и он в некоторой мере пострадал из-за Окделла… Его даже выслали из столицы. Потому Дикон уговорил Альдо вернуть младшего брата Валентина в Олларию. И, кажется, правильно сделал.       — Герцог Окделл, — Придд развалился на диване у камина, но заметив вошедшего встал, и склонился в приветствии.       — Рад Вас видеть, герцог Придд. Как Вы добрались?       — Прекрасно, — ухмылка собеседника была двоякой, — Думаю, мой визит удивил Вас… Я прибыл не слишком поздно?       Они расположились напротив друг друга, и у Дикона, наконец, появилась возможность окунуться в каминное тепло и согреться. Он и не заметил, как сильно замёрз в кабинете Алвы.       — Нет, всё в порядке, — соврал Ричард, чувствуя, как к голове подкатывает дневная усталость, — У Вас ко мне какое-то срочное дело?       — Нет… Я лишь хотел поблагодарить Вас за вызов в столицу. Мой брат не написал бы мне этого.       Что-то в Генри едва ощутимо изменилось. Он словно стал немного старше… Наверное, предательства меняют всех. Что ж, если младший Придд поумнел, они вполне могут стать друзьями. Он — полная противоположность своего холодного братца, и хотя бы это в нём притягивает.       Генри всё ещё говорил слова благодарности, а Дик, вдруг, перебил его и предложил:       — Герцог, не хотите вина?       — Хм… Не откажусь, — сказал он, после небольшой паузы.       Ричард заказал слуге пару бутылок кэнналийского. Потом ещё и ещё… Он и не представлял, какой длинной будет эта ночь. В пылу пьяных разговоров, Дик рассказал Генри правду о Джульетте, благо, не всю. Только то, что ему нужно было знать. Младший Придд, кажется, возмущался, но герцог Окделл этого уже не услышал или не запомнил. Вино ударило в голову, усталость подкосила ноги, и он заснул здесь же, на диване в гостиной.