Кровавый осколок Кэртианы или игры Леворукого.

      Оллария. Мантье.       1.       Горячее утреннее солнце Алвасете, обливающее всё вокруг сиянием, и обесцвечивающее воспоминания. Утёс, бунтующее под ним море и… Предательство.       — Прости… Я не хотела.       А в глазах ложь…       Холодные дождевые капли, вонзающиеся иглами в голову и промокшую одежду. Кровь, белая рубашка, и… Предательство.       — Я, верно, не должен был этого делать. Извини…       Но глаза снова лгут…       Закатная Оллария, раздробленный багрянцем мир и… Предательство.       — Я не хотел… Меня заставили.       Ложь… Ложь, ложь, ложь! И в этих глазах тоже. Право, наверное, он действительно проклят. Он пережил столько предательств в своей не долгой жизни, и даже те немногие люди, что извинялись за них, лгали ему. Или всё же себе? Об этом не хотелось думать, но жара, темнота, и тонкий, едва ощутимый запах испаряющейся солёной воды, подло наталкивали на мысли.       Интересно, а лгала ли она? За своё предательство она не извинялась, но глаза её… Плакали, и в них не было лжи. Только странная горечь. Словно предавая его, она вместе с тем предавала и себя.       В раскалённой тишине, от лёгкого движения оглушительно лязгнула цепь. Рокэ не знал, сколько уже дней, или, может, недель находится здесь, да ему, собственно, было плевать. Тысячи мыслей, о Дораке, Фердинанде, Люра, Алвасете и собственном отце лезли в голову непроизвольно, роились в полнейшей хаотичности. И из них всех кэнналиец предпочел думать о самом приятном… Об Анри. Урготская война должна была исцелить маршала от болезни этим юношей, но тщетно… Ах верно, он — девушка. Джульетта, графиня… Как же её полностью звали? Фамилия абсолютно под стать ей… Сильвер. Серебряная.       Лихорадка усиливалась… Алва хотел, было, приложить ладонь ко лбу, но остановился на мысли о новом оглушительно-резком лязге. Несмотря на жару, его била дрожь… Запах соли щекотал обоняние, а мысли становились короткими, словно, не полными.       «Так что же она тогда…?» — он не смог закончить вопрос, потому что задал его только чтобы отвлечься от лихорадки. Благо воспоминаний было много, и он мог хоть утопиться в них.       … — Что ж, граф Анри де Габриэль, — сказал Рокэ в их первую встречу ранним утром, ещё до завтрака, — Что же касается Ваших обязанностей оруженосца, у Вас их попросту не будет. Ричард Окделл расскажет Вам о мероприятиях, на которых вы должны будете сопровождать мою персону, а в остальном… Вы свободны.       — Правильно ли я понял Вас, монсеньор, — во взгляде мальчишки мелькнуло негодование, но губы растянулись в вежливой улыбке, — Что Вы не собираетесь меня обучать? Я стал лишь Вашей минутной прихотью, и теперь не должен…       — Мешать мне, — кивнул Алва, — Вы верно понимаете. Если хотите выжить в этом особняке, не путайтесь у меня под ногами.       Наглый, как молодой воронёнок, мальчишка ещё секунду сверлил своего эра недовольным пламенем взгляда, а потом и вовсе скрестил руки на груди, гордо вскинув голову:       — Спешу Вас разочаровать, именно этого я обещать Вам не стану. Более того, я могу и буду путаться у Вас под ногами, пока Вы не согласитесь обучать своих оруженосцев по всей форме.       Утренние блики плясали на бледном лице, но мальчишка не двигался с места. А Рокэ… Он лениво поднялся с кресла, и возвысился над ним, так, что тень маршала полностью поглотила оруженосца.       — Вы хотите бросить мне вызов, Анри?       На правильном юношеском лице не дрогнула ни одна мышца.       — Если Вам так будет угодно…       Секунда… Вторая… Какие мысли проносились в голове Рокэ в тот момент, он уже не помнил. Точно так же, как и смутно припоминал свой ответ:       — Что ж, Вы сами выбрали себе эту участь. Думаю, игра будет интересной. И мне стоит пожелать Вам удачи…       — Спасибо, монсеньор. Она мне понадобится. …       А потом… Что же было потом? Завтрак, поединки. Кажется, маршал чуть не убил парнишку. А может, всё-таки убил? Нет, бред… Кто же тогда вызывал его на дуэль? Кто так нагло ворвался в его кабинет через окно, кто выбросил в него же цветы короля? И кто после всего оказался Джульеттой… Нет, Анри герцогу не привиделся, он был… Реальным.       В голове сама собой заиграла забытая кэнналийская песня. Там, в Алвасете он слышал её всего один раз, и посчитал слишком романтичной для горячей южной души, но сейчас… Она предательски играла в сознании, и оставалось… Только смеяться. Над различием в деталях, и абсолютным сходством в чувствах.       — Надменный, как юноша, лирик Вошёл, не стучавшись, в мой дом. И просто заметил, что в мире Я должен грустить лишь о нём… С капризной ужимкой захлопнул Открытую книгу мою, Туфлей лакированной топнул, Едва проронив: «Не люблю!». (Брэган Д’Эрт — Любовь)       Анри не носил лакированных туфлей, только высокие сапоги. А говорил он… Что же он тогда сказал? Лихорадка коррозией съедала память, а мелодичный напев всё играл и играл в сознании, и маршал не в силах был его остановить.       — Как смел он так пахнуть духами, Так дерзко перстнями играть? Как смел он засыпать цветами Мой письменный стол и кровать?— Рокэ вдруг рассмеялся различию.       Анри вовсе не осыпал его цветами, а наоборот выбрасывал их в окно. Те злосчастные лилии… Но эффект удивления был такой же.       — Я из дому вышел со злостью, Но он увязался за мной. Стучит изумительной тростью По звонким камням мостовой…— а он стучал лишь шпагой. Над камнями, в вечерней, закатной Нохе, он танцевал и выстукивал себе ритм холодным клинком.       — И стал я с тех пор сумасшедшим, Не смею вернуться в свой дом. И всё говорю о пришедшем Бесстыжим его языком…       И верно, сколько раз в дороге, на войне и после он вспоминал этого мальчишку. Браво, Джульетта, браво! Твоя месть прекрасна! Ты единственная, кто сумел обыграть Первого маршала Талига. И это неизменно веселило… Так веселило, что Алва снова оглушительно рассмеялся. В его смехе тонул лязг цепей, и звук его сползающего по стене тела, всё поглотило последнее воспоминание. Глаза девушки… Алые глаза. В них пылали закатные костры, кажется, там же он и сгорел. А сейчас просто разлетается пеплом по ветру… И сам уже не помнит себя. Забавное, должно быть, зрелище…       2.       Серебряная монетка луны закатилась за горы, и так и заплутала там. Её осиротевший свет и белоснежные отблески на сочной южной траве и в больших конских глазах долго искали свою матерь, да так и пропали где-то в живописных долинах плоскогорья Мон-Нуар. Завтра там предстоит потеряться ещё одному человеку.       Перс устало брёл по широкому южному тракту, всё чаще недовольно всхрапывая. Он устал… Путь был очень утомительным, и беда была в том, что он ещё не закончился.       — Не возмущайся, — всадница погладила коня по шее, — Я тоже устала, но нам нужно…       Она не успела договорить, как конь снова мотнул белоснежной головой и обиженно заржал. Он явно протестовал против продолжения пути, и внутренне девушка его поддерживала.       «Надо отдохнуть…» — назойливо твердил здравый смысл. Но мысль эта так и осталась без возможности воплотиться в реальность, если бы Перс вдруг не встал на дыбы и чуть не выбросил хозяйку из седла. Она удержалась только потому, что ухватилась за конскую шею.       — Ну ладно, ладно, не надо так нервничать! — фыркнула девушка, поправляя сбившийся капюшон плаща и направляя коня к ближайшему постоялому двору, благо их на тракте было много, — Так и быть, заедем и отдохнём.       Словно поняв её, Перс зашагал быстрее, и уже через несколько минут путница въехала в ворота.       — Расседлай его, вытри насухо и накорми, — бросила она конюху, вместе с монеткой в один талл.       — Как скажете, миледи, — здоровый детина расплылся в улыбке, и взял белоснежного скакуна под уздцы.       Девушка спрыгнула на землю, и игривый ночной ветер не преминул приподнять черный плащ, обнажив длинные, белоснежные волосы незнакомки.       Джульетта, а это была именно она, после длительного притворства, теперь дала волю своим волосам. Больше их не приходилось прятать под парик, а заплетать их она не хотела. Незачем…       Постоялый двор был совершенно обычным, какие встречаются сплошь и рядом по всем дорогам Золотых земель. Сейчас здесь было на удивление пусто, только несколько курьеров, путешествующий аристократ, то ли убегающий от новой власти, то ли наоборот стремящийся упасть в её лоно, да группа солдат, что приютились за угловым столиком и что-то бурно обсуждали.       За барной стойкой хозяин заведения споро протирал бокалы, да кухонная девка, невероятно сутулая для своих 16-ти с небольшим, бегала к нему с тарелками. Может, хозяин ждёт кого-то?       — Мне нужна комната, — девушка бесшумно положила на деревянную стойку ещё три монеты, — На одну ночь.       — Для странствующей леди у нас всегда найдутся прекрасные покои, — расплылся мужчина.       Он был почти точной копией хозяина «Речной русалки», Калима. Разве что в его заведении не стояло карточного стола.       — Где прикажете подать ужин? — толстые пальцы протянули девушке ключ, — Второй этаж, последняя по коридору дверь.       — Спасибо, — она старалась не поднимать головы, чтобы яркие её глаза и белые волосы не привлекали лишнего внимания, — Подайте в этом зале. Жаркое из курицы, или индейки, и кэнналийское.       — У миледи прекрасный вкус.       Нос трактирщика почуял хорошую прибыль, от чего морда его вытянулась, как у гончей. Ну и зря… На самом деле запасы Джульетты были на исходе.       Она присела за ещё один угловой стол в тень, куда не дотягиваются тусклым огоньком свечи, и чуть приподняла капюшон. Хотелось спать… Но есть хотелось ещё больше.       Спустя буквально минуту молодая девушка, кровь с молоком, с налитым бюстом и призывно покачивающимися бёдрами прошествовала через весь зал и поставила перед графиней бутылку Змеиной крови и не самый изящный стакан. Джульетта, не стесняясь, налила себе сама.       И всё же, как так получилось, что она оказалась здесь? Долгая история… Для начала ночная дуэль с маршалом… Вспоминать о ней было мучительнее всего, хотя и события, что последовали в дальнейшем, были не многим лучше.       К своему бегству Джульетта основательно подготовилась: вывела и спрятала коня в квартале от особняка Алвы, нагрузив его своими крохотными пожитками. Она хотела доехать до Надора налегке.       Перс гнал по ночным улочкам Олларии вплоть до Ворот Роз, и даже там никто не рискнул остановить мчащегося галопом куда-то за город ночью оруженосца Первого маршала. С этим ей повезло. К утру она, конечно, едва ли не загнала коня, но была уже почти на полдороги к дому. Зачем она туда возвращалась, кошки её разберут. Но она очень хотела увидеть сестру. Не смотря на то, что в последнюю их встречу Ангелика пыталась её убить.       Тогда Джульетта хотела сбежать в столицу, отстоять принадлежащие ей по праву земли и выставить за порог тётку, обратившись с прошением к королю. Но для этого ей нужна была совершеннолетняя сестра, ведь на тот момент девушке было всего семнадцать. И в тот злополучный вечер младшая сестра рассказала старшей о своём плане. Она уговаривала, даже умоляла Ангелику убежать, а та… Только плакала. А потом достала нож. Она сказала, что давно догадывалась о намерениях сестры, и что не позволит ей сбежать, потому что… Нельзя ничего менять. Будет только хуже.       Ну почему хуже? Этого Джульетта так и не поняла… Пожив в столице, сыграв в эту кошачью игру с Алвой и сдружившись с Ричардом, Джульетта хлебнула жизни сполна, и когда всё закончилось, она больше всего на свете хотела поделиться этой жизнью с сестрой. Обида на предательство Ангелики, что все эти несколько месяцев грызла девушку, что толкнула её на такую изощрённую месть, куда-то вдруг испарилась после победы. И Джульетта, преисполненная сладострастной эйфории, мчалась домой. Она прискакала, распахнула дверь дома, крикнула:       — Сестрёнка! Я вернулась! Ты даже не можешь себе представить, где я была…- но ей никто не отозвался.       И лучше бы именно в эту секунду ей развернуться и уехать, но как всегда девушка сделала неправильный выбор.       По лестнице спустился старый Моти, и сказал, что господа уехали в город, и если леди хочет, она может подождать их в доме.       Конечно же, она хотела. И даже те несколько часов бесполезного скитания по особняку не избавили её от сладкой выдумки. Всё оборвалось в один миг, когда к дому подъехала карета и из неё вышли двое. Противный низенький аристократишка средней руки с могучими, монументальными прыщами на всё лицо, и… Её сестра. Её прекрасная сестра. Всё в том же старом, поношенном платье, как и тогда.       — Господин…- начал было Моти, но мужчина крикнул на него, и тот мгновенно исчез за дверью для слуг.       Стоя внизу, в вестибюле, двое никак не могли видеть притаившуюся наверху за перилами девушку.       По разговору Джульетта поняла, что противный аристократишка был мужем Талии, а когда та, вместе с маменькой уезжала в город и задерживалась там, у подруг, её муж со служанкой возвращались домой и хорошо так развлекались.       Не стесняясь никого, он взял сестру прямо на полу, и она даже не думала сопротивляться. Её сестра… Её прекрасная сестра Ангелика. Такую невероятную красоту трудно было встретить даже в столице, а она… Вот так просто, из страха, из-за полного отсутствия воли сгубила свою жизнь здесь, в этих дебрях. Она не сможет уехать… Да теперь уже и не захочет. И она никогда не увидит той прекрасной, кипящей, бурлящей горным потоком жизни, которая подхватила Джульетту.       Когда всё кончилось, мужчина оставил Ангелику лежать прямо в вестибюле, и уходя, то ли случайно, то ли намеренно прошелся в грязных сапогах по её платью. Он ушел куда-то в сторону кухни, видимо, отдать Моти распоряжения по поводу ужина. А Джульетта спустилась к сестре.       В тот момент она хотела ей что-то сказать… Нет, не опуститься и пожалеть её, не помочь встать и одеться, и даже не попытаться против воли увезти её отсюда. Она просто хотела ей что-то сказать. Но не смогла… Только долго, безумно долго смотрела на обнаженное тело. А сестра лишь тихо прошипела, подняв глаза:       — Это всё ты виновата…       Не найдя лучших слов от захлестнувшей её волны диких, необузданных и таких противоречивых эмоций, Джульетта смогла только спросить:       — Почему?       — Потому что, если бы ты не уехала, он бы желал тебя. Он сам говорил, что ты красивее и сильнее меня, что ты была бы лучше. Но если тебя нет, то и я сойду… Это всё ты виновата. Из-за тебя я лишилась чести.       …       Джульетта выбежала из дома, словно пыталась убежать от осуждающих глаз сестры. Она бросилась на конюшню, ей хотелось плакать, рыдать навзрыд, всхлипывая и завывая, но она не могла выдавить из себя и слезинки, и от этого было ещё больнее. Ворвавшись в денник, она обняла белую шею Перса, зарылась носом в гриву, и всё равно не плакала.       Сзади зашуршали старческие шаги… Моти оседлал для неё коня и молча положил в дорожную сумку ещё мешочек монет. Видимо, вытащил из хозяйского тайника.       — Моти…       — Не нужно, миледи, — тепло улыбнулся старик, — Мы все здесь умираем над старьём. Мы — мертвые, и остаётся нам только бездарно доживать свой век. А Вы… Вы живая. Вы смогли вырваться отсюда, Вы сияете… Ваш отец гордился бы Вами… Так уезжайте же! Так быстро, как только сможете. Уезжайте и живите! Живите до самой последней минуты. Уж этого у Вас не отнять. Живите… За всех нас.       А она не нашла ничего лучше, кроме как обнять старика и коротко прошептать:       — Спасибо.       И вот, уже несколько месяцев к ряду она путешествует по стране. И теперь за каким-то Леворуким направляется в Гальтару по южному тракту.       Городок Мантье — последний на её пути, дальше ей придется ехать через плоскогорье Мон-Нуар в заброшенную столицу когда-то великой Анаксии. Зачем? Может, чтобы там сгинуть? Так или иначе, её деньги почти на исходе, и дальше на юг она пока не поедет. Может, если она раздобудет в Гальтаре чего-нибудь древнего, и продаст это антикварам, то сможет добраться до Алата, или даже Кэнналое и Марикьяре, но это было под большим вопросом.       Бокал как-то слишком стремительно опустел. Да, маршал научил её пить, почти не пьянея. Она налила себе ещё один, краем глаза заметив, что девица уже несёт ей жаркое.       — Да хватит заливать! Не было тебя там! — ворвалась в сознание солдатская болтовня.       — Правду говорю! Стоял прям около эшафота. Алва прорубился сквозь толпу, почти всех наших порешил, а потом… Взял и сдался. Даже коня своего монсеньору Эпинэ отдал. Хочешь на Эсператии поклянусь, правда это! Я, после всего пережитого, чуть не поседел. Капитан Карваль мне даже отпуск подписал. Домой вот еду…       — А что же теперь Алва?       — Да в Багерлее сидит, уж верно, которую неделю.       Маршал… В Багерлее? В первую секунду Джульетта хотела встать, развернуться и вытрясти из полупьяного солдата всю правду, но потом поняла… Он и так рассказал всё, что знает. Он хотел произвести впечатление на своих знакомых, и ему это удалось.       Так значит… Он сдался? Не верится, что Кэнналийский Ворон вот так просто сдался Ракану. И пусть здравый рассудок отметал эту мысль, подлое женское тщеславие твердило: «А может, это твоё предательство его так подкосило?».       «Так или иначе, — она вдруг резко оборвала свои мысли, — Это уже не мои проблемы. Я не обязана корить себя за его ошибки».       — Неправильное решение, моя дорогая, — этот голос…       Насмешливый, неизвестный и всё же до боли знакомый резанул слух.       3.       Девушка судорожно забегала глазами по трактирному залу, пытаясь отыскать хозяина этого странного голоса, но натыкалась только на загулявших постояльцев, улыбающегося хозяина да на большого пушистого кота. Отблеск свечей так причудливо играл на его морде, что могло показаться, будто бы кот… Улыбается.       «Что за бред? — Джульетта порывистым движением отодвинула от себя бутылку Змеиной крови, — Травы они что ли в вино подмешивают? Нужно проветриться…».       На улице заметно похолодало за эти короткие полчаса, или просто девушка в трактире отогрелась. Так или иначе, южная ночная свежесть действовала отрезвляюще на мысли и на сознание. Девушка остановилась на высоком крыльце, устремив взгляд за стальными лучами монументально большой южной луны. Когда ночная хозяйка небес бродила по небосклону, девушке было как-то спокойнее, чем обычно. Правда, не в эту ночь. Интуиция забила тревогу раньше, чем рассудок сумел что-то понять.       Резкий порыв ветра захлопнул тяжелую дверь трактира за её спиной, сорвал с белоснежной головки капюшон.       — Что есть хитрость? — мужской голос, такой знакомый и отчего-то опасный прозвучал за спиной.       Джульетта обернулась к вышедшему за ней человеку, и со странной смесью удивления и холодящего ужаса узнала в нём… Своего отца. Он был таким же, как тогда, в далёком, безоблачном детстве… От него веяло теплом, лёгким запахом сгоревших спичек, старых книг и хвойного леса. И одно только пугало в его образе… Улыбка. Он скалился недоброй, кровожадной ухмылкой, и, казалось, в любой момент готов был наброситься на девушку.       — Так что же есть хитрость? Добродетель или порок? — повторил он, облизнув верхнюю губу.       — Хитрость — редкая добродетель, что хуже порока. Ты сам говорил мне об этом, — как удивительно легко ей удалось обуздать эмоции…       Она видела выходца когда-то, и даже осталась живой после этой встречи. Правда, уже через несколько секунд поняла, что сегодня ей явилась тварь страшнее скверной девчонки с Золотой улицы.       — А что есть вероломство? — знакомый девичий голос… Сестра.       Она стояла у самого подножья крыльца в порванном платье, и смотрела осуждающе, зло. Её тонкие пальцы вцепились в рукоятку окровавленного ножа, толстая коса растрепалась в страшное подобие паучьего гнезда.       — Вероломство…- Джульетта соображала с отчаянной быстротой.       Только чтобы ночные гости не смогли до неё дотянуться, она сбежала в центр лестницы и вжалась в перила. Нужно было отвечать… Нужно ответить сестре, тогда она успокоится и уйдёт, но… Что сказать, чтобы удовлетворить любопытство мертвеца? Хотя, постойте… Ангелика ещё не мертва. Тогда кто это? И почему они смотрят на неё так осуждающе, будто бы она в чём-то перед ними виновата? Не её вина, что отец умер от болезни, с которой сама Джульетта, принесшая её в дом, смогла справиться. Не её вина, что она бросила предавшую её сестру, и даже не попыталась помочь. Не её вина! Она ни в чём не виновата…       — Ответь мне, сестрёнка…- девица блеснула изумрудными глазами, так сильно не подходящими к её образу, — Ты в полной мере знала вероломство, так расскажи мне… Что это за чувство? Что чувствуешь ты, дёргая за ниточки?       — Что чувствуешь, когда те, кто любил тебя больше всего на свете, — на противоположных перилах пристроился тот самый трактирный серый кот, — Убивают друг друга по одному лишь мановению твоих пальцев? Ответь…       И хорошо бы ответить… Но девушка не знала, что именно. Где-то глубоко в подсознании, теми потаёнными частицами своей души, которые никогда до селе не были затронуты, она понимала… Понимала, что просящим никогда не понять её ответа, а потому решила молчать. И только одно осознание с невероятной чёткостью пульсировало в её голове — нельзя опускать голову. Нельзя отводить взгляд, нельзя признавать свою вину, иначе пришедшие сожрут её.       — Хватит морочить мне голову, — отозвалась она с мраморным спокойствием, — Я ни в чём перед вами не виновата. Явите истинных себя, или сгиньте во мрак, откуда пришли!       Они зашипели одновременно, и было их всего трое, но рассыпались их голоса на тысячи тысяч ладов, словно вся Кэртиана сейчас шептала одни и те же слова вместе с ними. И шепот этот был громче ночного крика, громче отчаяния. И страшнее самой Неизбежности. Рой невероятных мыслей кружился сейчас в голове девушки, ей стало больно… В отчаянии она закрыла уши руками, лишь бы только не слышать этого шепота, но и тогда пробирались в её мозг страшные, колючие слова:       — Матерь-Кошка рассыплется четырьмя цветами — Четырьмя цветами, тремя сыновьями. Будет старший сын имя Фаст иметь, Будет ночь нести и всем родом владеть, — образ отца рассыпался в прах. На его месте, блистая холодными синими глазами, сидел величественный Чёрный кот. Вернее, только человеческому взору Джульетты он виделся котом, но за его тёмным образом стоял облик настоящей закатной твари, на который страшно было смотреть.       Не в силах больше стоять, девушка упала на колени, и единственное, о чём молила сама себя — лишь бы ей хватило сил не отвести взгляда, не опустить головы, не сдаться.       — Сына среднего будут Ирмин звать, Да никто не кликнет полным именем. Он отмечен дымом, он рождён в кострах, Пеплом-инеем его шесть усыпана, — Серый кот на перилах кровожадно выпустил когти. Они пронзали дерево как сыр или масло, а лёгкая дымка за спиной закатной твари складывалась в его истинный облик. И на фоне сереющей безысходности сверкали двумя огоньками его янтарные глаза.        В безнадёжном, судорожном отчаянии, граничившем с леденящим душу страхом, девушка отвернулась к Ангелике. Но и та уже не была её сестрой… Растянувшись в ужасающей ухмылке, губы её шептали:       — Будет младший сын, солнцем меченный, Ярче пламеня и закатов гореть, Будет жар нести в земли встречные, И с рожденья до смерти имя Пиро иметь, — растрёпанная коса девушки вспыхнула огнём. На секунду могло показаться, что на маленькой площади взошло солнце, но это была всего лишь шерсть… Шерсть Рыжего кота, спутника всех закатов.       — Ну же, — оскалился он недобро, — Продолжай, сестра… Или ты не помнишь?       Его зелёные глаза блеснули угрозой. На розоватом язычке за решёткой белоснежных клыков показалась чья-то кровь. Может, самой Джульетты?       Слова не хотели складываться в ответ. Этот шёпот иссушал её, мучал, съедал заживо, не давая даже осмыслить. Где-то на задворках подсознания показался проблеск света, и девушка поспешила прошептать опасливо закравшиеся в голову мысли:       — А четвёртым цветком… Будет… Капля Луны…— но на этом тонкая нить, связывающая её с чем-то неизведанным, скрывающемся в ней самой, окончательно порвалась.       Девушка упёрлась руками в ступени, только лишь бы не упасть, и коротко дышала через раз. Они победили… Сейчас она окончательно опустит голову, и повиниться во всём, чем виновата. Сейчас…       — Нет! — закричала она вдруг с такой силой, чтобы заглушить иссушающий шепот в голове, — Я… Ни в чём… Не виновата! Слышите?! Я ни в чём не виновата!       От её истошного, глубинного вопля закатные твари отступили. Они словно бы испугались… Всего на мгновение отпустили её из цепких лап вины, но и этих ничтожных секунд было достаточно. Джульетта встала, выпрямилась в полный рост и бросила куда-то далеко вверх:       — Леворукий! Отведи морок и покажись сам! Или тени прошлого для тебя важнее?       И вдруг… Так же совершенно неожиданно, как и всё происходящее, три кота, три закатные твари рассыпались белесым туманом, и повисла всеобъемлющая, исцеляющая тишина. Девушка стояла на ступеньках трактира, купаясь в холодном лунном свете, а ветер нежно, едва ощутимо раздувал её волосы и плащ. Минута спокойствия затянулась ожиданием неизбежной беды, и она… Всё же пришла.       — Так что же есть вероломство в истинном его проявлении? — он вышел из ночной темноты и свободно ступил за кромку лунного света.       Леворукий… Чужой… Повелитель Кошек… Старые имена ласкают слух. Он стоял перед ней, такой же, как на старинных портретах, и зелёные его глаза блестели нефритами в темноте. Он стоял… А она преклонила колено.       — Ты обещала показать мне его, — продолжил он скучающим тоном, — Показать мне историю людей, что потрясёт всё бытие, всю Этерну… И начала вполне неплохо.       — Вы…- она едва узнавала свой голос, — Желаете продолжения, Повелитель?       — Ты догадлива. В прочем, как и всегда…- он склонился над ней, хитро улыбнулся и приподнял её голову за подбородок указательным пальцем, — Возвращайся к своему герцогу… Игра ещё не окончена.