Кровавый осколок Кэртианы или игры Леворукого.

      Ракана (б. Оллария).       1.       Мэллит кралась по тёмному коридору королевского замка. Руку призывно холодила рукоятка древнего ножа, а холодная луна хищно скалилась в не зашторенные окна. Луна предупредит зло… Но священная, калёная сталь защитит правнучку Кабиохову. Её любимый сказал, что уедет по очень важному делу, а вернулся… С Пролившейся Луной. С Белой Смертью… Она всё же нашла его. И теперь недостойная должна спасти своего любимого от её злых чар, иначе… Всё может обернуться трагедией.       Воплощение белого зла приехала в замок всего лишь час назад, и Первородный, должно быть, уже отправился спать. Значит, Мэллит никто не заметит… И всё же, не смотря на то, что план детально продуман, девушка страшно боялась, ведь она должна убить… Убить зло. Конечно же, это будет не так просто. Пролившаяся Луна будет сопротивляться, быть может, даже попытается соблазнить её сладкими речами. Но недостойная не должна сдаваться. Ради своей любви! Ради Первородного с прекрасным именем Альдо…       Альдо… Альдо… Как же она его любит! Когда сегодня днём он снова коснулся её губ своими, недостойная растаяла. А когда он стал ласкать её шею, готова была провалиться в блаженство… Как жаль, что всё это не могло длиться вечно. Подлые часы пробили пять раз, и её любимый покинул свою обитель. А потом вернулся со Злом. Нет, её совершенно точно нужно убить!       Добравшись, наконец, до нужной двери, Мэллит бесшумно её отворила. В гостиной просторного будуара на диванчиках спали гимнеты. Они, наверное, не должны были этого делать, но сейчас их разгильдяйство было даже на руку. Недостойная бесшумно пересекла гостиную и вошла в спальню. На стенах затеяли зловещую пляску уродливые ночные тени, им подпевал завываниями промозглый ветер.       Пролившаяся Луна не спала. Она сидела в кресле и наслаждалась светом своего небесного двойника. Она была прекрасна и непорочна, как первый снег… Но облик её — обман, и Мэллит не поддастся уловке. Нужно быть осторожнее… Нужно…       — Рыжая куница… Гоганни по имени Мэллит, — эти слова так напугали недостойную, что она спрятала хищно оскалившийся нож за спину.       — Откуда Вы… Знаете моё имя? — от страха она часто задышала, и готова была уже убежать, но остановилась…       Она должна спасти любимого!       — Меня зовут Мэллица!       — Правда? Мне-то ты можешь не лгать… Я знала, что рано или поздно ты придёшь, Мэллит, — Белое Зло изящно, даже слишком изящно встала, и луна осветила её прекрасный силуэт, — Я ждала тебя.       — Я… Тебя убью! Ты можешь даже не пытаться меня запутать! — Мэллит снова достала нож и уже готова была броситься, но, сделав всего один шаг, остановилась…       Пролившаяся Луна не двигалась с места… Она не боялась ни смерти, ни калёной стали.       — А разве я пытаюсь? — она… Улыбалась, — Мне всё равно… Хочешь убить, убивай. Но только ответь прежде себе. Этого ли ты на самом деле хочешь?       — Ч…что? — Мэллит знала… Она не должна её слушать, и всё же чарующий голос Белой Смерти был мягким и приятным, а речи… Соблазнительными. До опасного соблазнительными…       — Ты хочешь убить меня и спасти любимого, но… Будет ли он благодарен тебе за такое спасение? Ведь закатную тварь во мне видишь только ты. А у короля на меня большие планы. Ты подставишь его этим убийством, и он больше не посмотрит на тебя. Но главное, пожалуй, не это…       Мэллит замерла на месте. Её сковал цепкий, парализующий страх, как и тогда во сне, и единственное, что она могла сделать, это только продолжать слушать её чарующие речи…        А Белая Смерть обошла девушку кругом, пропустила между тонких пальцев рыжие волосы, едва ощутимо коснулась щеки.       — Ты красива… Необыкновенно красива, Мэллит, и ты заслуживаешь любви. Любви истинной, сладкой, нежной… Но ты не можешь любить, и не можешь быть любима. Тебе это запрещено.       — Почему? — она едва ли не закричала, такими жестокими и колкими были слова этого белого чудовища.       — Потому что ты — Залог. И ты должна быть девственна до последнего мгновения своей жизни. Твой отец принёс тебя в жертву, и теперь ты, наречённая Мэллит, никогда и никому не сможешь подарить себя. Тебе не познать высшего счастья быть любимой, желанной, и знаешь… Мне кажется, это не справедливо.       Недостойная жадно следила за глазами Белой Смерти, ловила каждое слово, словно искала в них спасения. Нет… Она не должна её слушать! Она должна её убить! Но сил поднять руку, сдвинуться с места, или просто перестать слушать этот мягкий, чарующий голос не осталось.       — Но знаешь… Я могла бы всё исправить, — она хищно улыбнулась, присев на подлокотник кресла и закинув ногу на ногу.       В ночной полутьме двумя тлеющими угольками горели её алые глаза.       — Ты сможешь избавиться от клятвы Залога, если отречёшься от истинного имени и переродишься.       — Разве…- она еле узнавала в этом сбивчивом полушепоте свой голос, — Это возможно?       — Вполне…       Белая Смерть протянула тонкую руку, взяв с письменного стола увесистый том в кожаном переплёте. Несколько секунд листала страницы, а потом, подойдя почти вплотную, отдала раскрытый манускрипт недостойной.       — Здесь всё написано. Как провести обряд и что для этого нужно. Ты вполне сможешь всё сделать сама, если, конечно, захочешь. Но учти…- она вдруг приблизилась вплотную к Мэллит, и в лицо недостойной пахнуло нежным запахом тубероз, — Если сделаешь это, назад дороги уже не будет…       Она была близко… Слишком близко. Сердце девушки пропустило удар, она вздрогнула и вдруг… Побежала со всех ног, что было сил. Кажется, Пролившаяся Луна даже смеялась ей в след, но она уже не слышала её смеха. Её гнал панический, глухой страх. По тёмным коридорам, в веренице дверей и лестниц. Кажется, она даже налетела на кого-то в темноте, но уже не разглядела лица, и не успела извиниться. Она бежала… И очнулась только в дворцовом саду с книгой в руках. Возможно, с самой опасной книгой в её жизни, потому что с каждой новой строкой Мэллит всё больше и больше хотела… Поддаться соблазну.       2.       И нужен был Катарине этот никчёмный букет бархатцев! Хотя, сейчас, в такое-то время года в дворцовом саду просто не цветёт ничего больше. Удивительно, как садовникам удалось сохранить хотя бы эти цветы. Но бархатцы… Это слишком! Если запах у лилий был хоть сколько-нибудь приятным, то у этих оранжевых цветиков и того хуже. Горький, пронзительный… Но нет, бывшей королеве захотелось видеть в своём будуаре свежие цветочки этим утром, поэтому, Луиза, иди и собирай.       Рыжий, почти огненный цвет лепестков напоминал женщине о баронессе Зайль, и тех ужасных событиях, полную и достоверную информацию о которых Луиза получила от камеристки королевы, но… Сейчас мысли женщины занимала совершенно не та страшная дуэль и не беловолосая девчонка.       Конечно, вдова капитана Арамона догадывалась, что белозубая змейка выставила дуэнью из покоев, чтобы поговорить по душам с Селиной, но… О чём? Хорошо, если только об Айрис. Имя бывшей воспитанницы навевало воспоминания. Герцогиня Окделл, вернее теперь уже графиня Ларак так никому и не рассказала, что же случилось в камере Ворона на самом деле, но перед свадьбой проплакала всю ночь. И на следующее утро уехала вместе с новым мужем из столицы. Стоило признать, что Наль поступил не только благородно, но и был счастлив… Буквально светился весь день свадебной церемонии, и, должно быть, загорелся ещё больше в первую брачную ночь. А дуэнья со своей дочерью так и остались придворными дамами при Катарине Ариго.       Конечно, Луиза прекрасно понимала, что чувства Айрис к Алве — вовсе не любовь. Что-то сродни влюблённости, страстного желания обладать, быть первой для него и всего мира, но уж точно не любовь. И эти же мысли наводили её саму на размышления о собственных чувствах. Ясное дело, что вместе с синеоким герцогом ей никогда не быть, да и Алве никто не нужен, но всё же…       Додумать Луизе просто не дали. Где-то на соседней аллее послышались шаги, и, сама не понимая, зачем, Луиза нырнула за ближайшую клумбу с бархатцами, потому что она была единственным и самым лучшим укрытием в обнажённом саду.       По соседней дорожке шел конвой гимнетов, сопровождая ту самую девицу. Джульетта казалась задумчивой и… Пустой. Она словно бы решала в голове сложнейшую задачу, и ответ никак не хотел находиться. А если и находился, то явно не такой, какой нужно. Девчонка присела на лавку лицом к клумбе, и женщина молилась, чтобы её тёмное платье не было видно сквозь высокие цветы.       И почему Луиза решила от неё спрятаться? Девица же одна… Но уже через несколько минут она благодарила свою интуицию за такую хорошую подсказку.       В конце дорожки появился Генри Придд… И пусть всё его тело было плотно и наглухо закрыто одеждой, вдова капитана Лаик поняла, что на нём нет живого места.       — А, герцог Придд, — казалось, бестия… Была рада его видеть, — Вы всё же решили навестить меня? Как Ваши раны, не сильно болят?       Она ещё и издевается… Ясное дело, что мальчишка сдерживается из последних сил, и всё же пока что его останавливают гимнеты, стоящие по обе стороны от лавки.       — Я предполагала, что Вы придёте…- она закинула ногу на ногу, — Завтра меня переводят в камеру Багерлее до суда, а значит сегодня — наша с Вами последняя встреча. Используйте шанс, излейте душу…       Мальчишка аж побагровел от ярости. А подлые гимнеты сделали несколько шагов назад, давая понять, что ни при каких обстоятельствах не вмешаются в их разговор.       — Почему…- пропыхтел Генри, — Почему ты меня так ненавидишь?       — Я? Тебя? Что ты… Разве, похоже, что я тебя ненавижу? Я вообще преисполнена любви и дружбы к любому живому существу в этом мире. Разумеется, если это существо не хочет меня убить.       Да, после таких слов Луиза и сама бы не сдержалась, но Генри пока что смог обуздать свой гнев.       — Тогда почему ты… Постоянно появляешься у меня на пути?! В Лаик, потом с Вороном, с кинжалом, и теперь…       — Поверь, ничего личного, — бледные губы растянулись в ухмылку, — В загоне я должна была стать первой, мне, во что бы то ни стало, нужно было попасть к Ворону. Но выбор был только за ним, я никак не могла на него повлиять. Кинжал у трактирщика я выиграла не специально, так получилось. Я даже не знала, что он твой, только предполагала, что он из твоего семейства. А теперь… Ты повёл себя грубо с дамой. Я согласна, Марианна — олларианка и даже куртизанка, но твой поступок не достоин дворянина.       — Что же, по-твоему, я должен был молчать, когда эта еретичка припёрлась в храм?! — всё, ещё несколько слов, и он взорвётся.       — Должен был… Ты же герцог. И ты Придд…       — А ты говоришь в точности, как брат.       — Может, Валентин в чём-то и прав? — она улыбнулась, но уже не так хищно, а скорее примирительно, — Тебе следует поучиться у него выдержке… Но, так или иначе, я хочу, чтобы ты знал. Я никогда не испытывала к тебе ненависти, и вовсе не старалась стать твоим врагом. Так получилось…       И мальчишка опустил голову… Невероятно! Всего одна миролюбивая улыбка, корявые извинения, и он уже сдался? Слыхала Луиза об отходчивости, но чтоб до такой степени…       Но тут глазам женщины предстало событие, в достоверности которого она до последнего не смогла убедиться. Ей показалось, что за левым плечом мальчишки возник… Утопленник в белом костюме. С него капала вода, в белых волосах застряли водоросли, и пусть он появился зыбкой тенью всего на одну секунду, но это изменило всё. Луиза не видела его лица, и не слышала, что он шепнул на ухо герцогу, но… Смогла прочитать по губам:       — И ты поверишь ей?..       И Генри не поверил…       — Ты лжёшь мне!       Он резко поднял руку, и, с разворота, наотмашь, со всей мужской силы ударил девчонку по лицу. Она глухо, уязвлённо вскрикнула и упала с лавки. Изо рта потекла кровь, щека покраснела и опухла.       Луиза прикусила зубами руку, только бы не закричать. Таким внезапным стал для неё удар. А Генри вдруг почувствовал вкус… Отмщения на растянувшихся в ухмылке губах. И больше не собирался останавливаться.       Не дав девчонке даже подняться, он со всей силы пнул её острым носком сапога в живот. И бил её… Бил, бил… Ногами по животу и спине, разрывая черный костюм с едва заметной золотой оторочкой. А она молчала… И даже не сопротивлялась. Просто закрыла глаза и безвольной куклой лежала на холодных камнях, словно не её тело сейчас выло от боли. Словно не хрустели её кости, словно не её бардовая, тёмная кровь текла сейчас по холодным камням.       — Сволочь…- Придд шептал эти слова, но Луиза слышала их на удивление отчётливо, — Тварь… Ызарг… Я убью тебя! Я сделаю этот мир чище! И больше никто… Никогда… Не назовёт меня слабаком! Ощути себя на моём месте!       Он поднял её за плечи, с силой тряхнул, и усадил на лавку, ещё раз вдарив кулаком по лицу. Ну же гимнеты… Остановите его! Или Альдо сдерёт с Вас три шкуры! Прошу, пожалуйста, остановите…       Но как бы Луиза не умоляла провидение, никто не сжалился над бедной девушкой. Она терпела удары безмолвно, не издала ни одного даже сдавленного полу-крика, не позвала на помощь… В те короткие секунды, когда она открывала глаза, чтобы взглянуть на своего мучителя, Луиза ловила в её взгляде… Торжество, насмешку. Даже сейчас, она словно бы упивалась вакханалией боли, и просила ещё. Ещё и ещё! И Придд бил её… Головой о спинку лавки, и просто кулаками в живот. Словно этот жуткий самосуд сможет отчистить его честь от позора, словно бы он станет счастливее, когда оставит на этой лавке холодный, избитый труп.       Он бил её… А когда она начинала терять сознание, хлестал по щекам, чтобы девица пришла в себя и ощутила всю причинённую ей боль, до последней капли.       Он бил её… А когда запыхался и решил остановиться, девчонка вдруг подняла голову и… Улыбнулась. По её лицу текла кровь. Горячая и очень тёмная. Весь подбородок был в крови, она стекала со лба по глазам и щекам, девица была избита до полусмерти… И всё равно улыбалась.       — Ты…- прохрипела она, выплюнув почти черный сгусток крови на бывший когда-то белым шейный платок, — Жалок.       И это стало последней каплей. Отчаянно, яростно, словно дикий зверь, Придд лупил её по щекам, не зная усталости и покоя. От ударов голова девушки перелетала с боку на бок, и Луиза боялась, что Генри свернёт её насмерть. Но больше всего… Больше жестокости и ярости Придда, больше растекающейся по камням крови, больше отвернувшихся гимнетов, Луиза испугалась именно улыбки… Улыбки, которую герцог никак не мог сбить с окаменевших губ.       — Я жалок?! Я тебе покажу… Как я жалок…- он схватил её за грудки костюма и в один рывок сорвал все пуговицы.       Бывший когда-то прекрасным, удлинённый пиджак превратился в грязную тряпку, и Придд быстро стянул его с ослабевшего, избитого тела. И принялся за рубашку… Шелковая цельная ткань никак не хотела поддаваться, но он всё же смог её безжалостно порвать. И вот тогда у Луизы перехватило дыхание. Он явно собирался изнасиловать девчонку… Но женщина при всём желании не смогла бы этого прекратить. Появись она сейчас, Придд убил бы её… Но нужно же что-то делать! Какой бы тварью ни была Джульетта, это уже слишком!..       — Я покажу тебе… Ты узнаешь истинную боль… Я покажу…- шептал он в экстазе.       Грязные, измазанные в чёрной крови пальцы с грубостью сапожника прошлись по бледной коже, и парень глупо усмехнулся. Он сдавил пальцами пестрящие синяками бедра, и девчонка слабовольно выпустила ещё одну струйку крови изо рта.       — Я покажу тебе…- шептал он возбуждённо, запутавшись с тонким женским ремнём на её штанах, — Я покажу!..       И тут грянул выстрел.       На мгновение все участники этой плохой мистерии застыли от удивления, только через секунду переводя взгляд на источник звука.       Валентин отбросил разряженный пистолет, и взвёл курок второго. Он целился в брата…       — Какого Леворукого ты делаешь?! — закричал Генри, — Не мешай моей мести!       — Если ты сейчас же не уберёшься отсюда…       На старшего Придда страшного было смотреть. Такой решительный, жестокий взгляд, и всего одна секунда до убийства. И дуло пистолета, что просит, умоляет, до вожделения жаждет выпустить кровожадную пулю. Оружие не знает пощады… И питается смертью.       -… я убью тебя.       — Ты? — Генри бросил обратно на лавку избитое тело, нахально вскинувшись, — И станешь братоубийцей? Валентин, эта девка — как заноза в заднице. Дай мне поставить её на место, и дело с концом. Иначе она уничтожит всех нас.       — Убирайся…- процедил он сквозь зубы, — Ты мне больше не брат. Прошу, только дай повод, и я пристрелю тебя, как последнего ызарга.       И что-то в глазах Валентина заставило Генри спасовать. Он явно струсил… Потому что инстинктивно согнулся, и сначала пошел, потом побежал прочь от этой лавки и от избитой девушки.       А старший Придд быстро вернул так и не насытившийся пистолет за пояс, и подбежал к избитой:       — Как Вы, графиня?       — П…Порядок, — она хрипло, измученно, рассмеялась, — Я Вам очень… Признательна, герцог.       — Потерпите, — он стянул камзол, прикрывая обнажённую плоть, и, как мог, мягко взял девушку на руки, — Я доставлю Вас к врачу.       — Валентин…- шепнула она едва слышно, — Не вините его… Выходцы могут сыграть злую шутку с уязвлённой гордостью.       3.       Альдо не стал дожидаться полного выздоровления Джульетты, и назначил суд сразу, как только она смогла ходить. Все дни до этого Робер навещал её в Багерлее, и знал, как ей тяжело. На ней в действительности не осталось ни одного живого места, и любое движение отзывалось жуткой, невыносимой болью. У неё были сломаны несколько рёбер, выбиты все внутренности и размозжена голова, и это всё, не считая ушибов, синяков и ссадин по всему телу. А Альдо не допускал к ней врачей… Вернее, не допускал хороших врачей, а те, кого посылали, могли только беспомощно разводить руками. И Робера это злило… Король совершил эту подлость, только чтобы Джульетта не могла защищать себя в суде. Да… В таком состоянии не до защиты.       А потому, глядя на неё сейчас, Иноходец едва сдерживал чувства. Она сидела на скамье подсудимых, отделённая от Алвы невысокими перилами, в кандалах, пытаясь удержать одной рукой сломанные рёбра, а второй кровь, норовящую вырваться изо рта.       А Алва ещё и отказался от адвоката… Нет, с одной стороны это было правильно. Каким бы хорошим юристом не был Инголс, Робер и сам не хотел найти его труп где-нибудь на берегу Данара. Но теперь они остались полностью без защиты от того произвола, что творил Альдо.       Им вменяли какую-то глупость. Джульетте — покушение на короля, убийство кардинала Сильвестра, покушение на убийство Робера Эпинэ (судьи приплели того мальчишку, которого повесил Айнсмеллер), подготовка побега заключенного, и конечно же не обошлось без обязательной измены государству. У Алвы послужной список был ещё длиннее: измена, многочисленные покушения, убийства, изнасилования, совращение невинных, богохульство, оскорбление власти и так далее. И назначенный супремом Кракл, который так старательно пытался угодить Альдо, что приписал бы обвиняемым ещё парочку смертных статей в придачу. Это злило ещё больше…       — Подсудимый, Вы понимаете, в чём Вас обвиняют? — Кракл, уже порядком раздраженный подколками Алвы, говорил после зачтения обвинения.       — Чего же тут не понять? — лениво отозвался герцог, — Меня обвиняют в том, что я родился в доме Алва, дожил до тридцати семи лет, выигрывал все войны и не покушался на сюзерена, которому присягнул.       — В отличие от некоторых здесь сидящих…- зло усмехнулась Джульетта, и Робер…       Он был готов поклясться Создателю и всем святым, что не хотел этого делать, но всё же перевёл взгляд на Ричарда. И мальчишка разозлился… В большей мере, наверное, на Иноходца, чем на Джульетту или даже Алву.       — Некоторых? — Ворон рассмеялся, — Графиня, помилосердствуйте. Почти всех, за исключением разве что нас с Вами, да герцога Эпинэ…       -… и то лишь потому, что герцог в верности Олларам не присягал, — девушка внесла такую нужную сейчас ясность, дабы Иноходец избежал ненужных вопросов. И Робер был ей безмерно благодарен.       Джульетту и Алву отделяли небольшие перила и расстояние, на котором герцог не смог бы до неё дотянуться, и всё же… Эпинэ был рад, что убедил Альдо судить этих двоих вместе. Поодиночке они не стали бы оправдываться, но объединившись, у них есть шанс защитить себя.       Лицо Кракла пошло бурыми пятнами, и он хотел было уже бросить что-то яростное, но вспомнил о девушке и переключился на неё.       — Подсудимая, а Вы понимаете, в чём Вас обвиняют?       — Понимаю ли я? — она хотела прикусить губу, но тут же оставила эту идею… Лицо до сих пор болело, — Спорный вопрос. Знаете, барон, бред обкурившихся гаифскими травами обвинителей вообще трудно понять. И если над обвинением герцога они хоть сколько-нибудь старались, то для меня сочинили что-то абсолютно невразумительное. Такое неуважение преступно… Право, я бы вызвала их на дуэль, если бы имела возможность.       Воспользовавшись всеобщим секундным замешательством, она продолжила всё с той же издевательской интонацией:       — Давайте-ка, я лучше продиктую Вам, в чём меня стоит обвинить. А то смотреть на нелепые потуги Господина в Белых Штанах осудить меня за подобное и смешно, и скучно одновременно. У меня ощущение, что я спорю с хомячком… И так, записывайте. Я виновата в разрушении детской психики герцога Генри Придда, в неоднократном спасении герцога Ричарда Окделла от смерти, а его сестры от позора. Я изменила родине, поверив угрозам Господина в Белых Штанах убить мою сестру, и помогла ему провести реформу. За такое меня вообще стоит повесить на первом же столбе. Я виновата в защите чести сидящей здесь женщины, я ужасно виновата в лёгкой сдаче герцогу Окделлу, и вообще в участии в балагане с этой засадой. Я провинилась в том, что выполняла приказы незаконного короля, и под страхом смерти своей сестры, даже танцевала для него на осколках. Я виновата в том, что вернулась после побега. Ах да, ещё я виновата в покушении на герцога Алву, и участии в заговоре Августа Штанцлера против короля Фердинанда II Оллара. В этом я ужасно виновата… Да не простит меня Создатель.       И она рассмеялась… Пусть ей было больно, она всё равно рассмеялась заливисто и звонко, и даже Алва одобрительно улыбался, любуясь на неё.       Браво, Джульетта, браво! Все перечисленные ей деяния могут рассматриваться как измена, если бы её судили Оллары, но никак не Ракан.       — Подсудимая, Вы…- Кракл едва ли не захлебнулся праведным гневом, — Превращаете суд в…       — Балаган? — услужливо подсказала она, и снова засмеялась.       — Что Вы, барон, — с улыбкой продолжил за неё Алва, — Графиня Сильвер только пытается сделать Вашу глупую мистерию хоть сколько-нибудь интересной.       — Подсудимая, отвечайте на вопрос, — цедил супрем сквозь зубы, — Вам понятно обвинение?       — Мне понятны те обстоятельства, при которых оно сочинялось. А впрочем… Это ведь всё равно ничего не решит. Приговор нам обоим уже написан и даже подписан, так что Леворукий с Вами, обвинение мне понятно. Будет интересно посмотреть, как Вы всё это докажете…       Робер понимал, что категорически не должен был улыбаться, и всё же предательская ухмылка лезла на лицо с завидным упрямством, и Иноходцу пришлось спрятать её в рукаве.       — Господа, — Прокурор поднялся с места, — Так как деяния этих людей во многом связаны, мы просим Высокий Суд рассматривать их дела параллельно, дабы ни одна мелочь не укрылась от зоркого ока правосудия.       — Высокий Суд принимает ходатайство Прокурора, — как мог величественно ответил Альдо, хотя и его королевскую выдержку пошатнули выходки этих двоих.       Начали с дел большей давности. Октавианские праздники, заговор против Людей Чести… Алва почти не защищал себя, только издевался и глумился над Краклом, которого в итоге заменил Фанч-Джаррик. Альдо гневно раздувал ноздри, а Джульетта пыталась спорить с обвинением, но как-то не слишком ретиво. Она, словно бы, подталкивала Алву к защите, к борьбе, и, кажется, у неё начинало получаться.       Смертельно глупая мистерия продолжалась…       Чтобы доказать участие Алвы в заговоре, Кортней пригласил Фердинанда Оллара. Бывший король был в хорошем костюме, без кандалов, и инстинктивно сжимался, словно бы его держали на прицеле. Но это было лишним… Такие не бегут.       И стоило только Фердинанду войти, как Алва гибко поднялся с места. Гимнеты тут же подняли оружие, но Ворон и не собирался бежать. Он встал при виде короля. И даже Джульетта, наступая на свою боль, и поддерживая рукой сломанные рёбра, встала… Это был их протест, они не хотели признавать Альдо королём.       — Герцог Алва… Графиня…- Фердинанд не знал, как звали девчонку, и Робер был несказанно благодарен кому-то, кто шепотом подсказал ему, — Графиня Сильвер… Можете… Садиться.       Прокурор спрашивал, бывший монарх отвечал, и только Джульетта рискнула перечить им обоим. Большинство слов Оллара она ставила под сомнение, пусть даже и не имела права сейчас защищать Алву. Благо, и супрем и Прокурор как-то об этом забыли. В итоге, козырь обвинения пропал…       Прямо скажем, обломав зубы об Алву, Кортней снова вспомнил о девушке. Он не трогал её до поры, но теперь, кажется, хотел отыграться…       — Обвиняемая, перейдём к Вам. И так, Вы отрицаете свою причастность к покушению на короля Альдо I Ракана.       — Отрицаю, — медленно кивнула она, — Если бы я действительно хотела убить этого белоштанного господина, он был бы уже мертв. Времени и возможностей у меня для этого было предостаточно.       — Перейдём к убийству лжекардинала Квентина Дорака, — как-то слишком быстро Кортней согласился с её отказом… Должно быть, припас напоследок что-то сногсшибательное, — Стороной обвинения предоставлен свидетель того, что Вы были в ночь смерти графа Дорака у него в кабинете.       — Правда? — она усмехнулась, — Наверное, у меня лунная болезнь. Или провалы в памяти… Потому что я подобного не помню.       — Господин гуэций, разрешите пригласить свидетеля?       — Приглашайте.       В зал заседания вошел, словно поднялся на сцену, абсолютно незнакомый Эпинэ молодой человек. Блондин с волосами, зачёсанными назад, в хорошем костюме и с удивительно белыми зубами. Он назвал себя Варфом, слугой бывшего кардинала и принёс клятву на Эсператии.       — Этот человек будет честен, — произнёс супрем, — Сторона обвинения, спрашивайте.       — И так, господин Варф Кортон, Вы утверждаете, что видели графиню Сильвер в ночь смерти Квентина Дорака в его кабинете.       — Да, — кивнул юнец.       — Вы не могли бы рассказать подробнее, как это произошло?       — Конечно…- от парнишки веяло чем-то неестественным, актёрским, — В ту ночь Квентин Дорак отпустил своего секретаря, потому что принимал посетительницу.       — Это была госпожа Сильвер?       — Нет. Женщина была почти ровесницей графа, и по разговору я понял, что она — его подруга. Я подавал им шадди. А когда гостья ушла, через несколько минут, кардинал… Прошу прощения, граф Дорак потребовал ещё шадди. Когда я вошел снова, в кабинете сидела графиня Сильвер, и окно было открыто. Наверное, она влезла через него.       — Вы знаете, о чём они говорили?       — Нет, меня тут же удалили из кабинета, но… Минут через двадцать я услышал крик графа Дорака, а когда ворвался, то кардинал был уже мёртв. И ещё… шадди пах миндалём.       Миндаль… Цианид. Закатные твари, и это козырь Кортнея?! Бред… Какой же бред! Роберу и самому хотелось прокричать эту фразу, но он удержал себя.       — Что Вы стали делать дальше?       — Я испугался…- парнишка театрально вздрогнул, — Мне казалось, что графиня Сильвер придёт и за мной, а потому я в ту же ночь покинул Олларию, и не возвращался до этого момента.       — Благодарю, — Прокурор самодовольно улыбался, — У меня больше нет вопросов.       — Сторона защиты, — обратился к девушке гуэций, — У Вас есть вопросы к свидетелю?       — Всего один, — девица встретилась с Варфом взглядом, чуть подавшись вперёд, и тот инстинктивно отшатнулся, — Кто заплатил ему за этот бред на публику? Кардинал Сильвестр никогда не…       Она внезапно оборвалась на полуслове, согнулась и закрыла рот рукой. По всему её хрупкому телу пробежала судорога, и по плотно сжатым пальцам потекла… Кровь. Алва нашелся быстрее Робера и бросил девушке платок, опустившийся на лавку рядом с ней. Она быстро подхватила кусочек ткани и сплюнула кровь в него. Кровь… Черную, как густое вино. Что с ней? Почему цвет её крови такой неестественно тёмный? Умом Робер понимал, что это может быть болезнь, но подлые мысли шептали: «Чёрная кровь у закатных тварей».       Она пыталась отдышаться, её била дрожь… Всё, она больше не может защищаться, не сможет и дальше терпеть переполняющую её боль. Не сможет… Но в противном случае её осудят за то, чего она не совершала.       — Графиня Сильвер права, — спокойно начал Алва, — Его Высокопреосвященство покойный кардинал Сильвестр вовсе не был глупцом. Если, как говорит свидетель, графиня попала в кабинет через окно, зачем же тогда кардиналу нужно было «показывать» её обычному слуге? И, выступая уже от своего лица, скажу — я знал наизусть всех секретарей, слуг, шпионов и доносчиков кардинала, и Вас, Варф Кортон, среди них никогда не было. Господа, это такая очевидная ложь, что Вам должно быть стыдно. Стороне обвинения стоило найти актёра получше.       Хвала Создателю! Ворон, наконец, очнулся… Ради этого бедной девчонке пришлось кашлять кровью, но, стоило признать, действо возымело эффект.       — Герцог Алва, Вы — не адвокат графини и даже не свидетель защиты, — Кортней всё же вспомнил о надлежащем порядке проведения суда, — А потому не можете её защищать.       — Право, и это говорит так называемый Человек Чести? И остальные такие же «Люди» слушают его, даже не пытаясь воспрепятствовать. Господа, Вы стараетесь судить нас, меня, графиню — как людей бесчестных. Судить по законам Чести, по тем самым законам, которые вменяют мне, как мужчине, заступиться за слабую, тем более раненую девушку. И мне, бесчестному, Люди Чести же запрещают совершить благородный поступок? Это смешно…       — Вы напрасно пытаетесь запутать Высокий Суд, — безжалостно сказал Прокурор.       — Пусть обвиняемую осмотрит врач, — Фанч-Джаррик всё же вовремя нашелся, — А мы пока вернёмся к обвинению герцога Алвы.       В свидетели пригласили Штанцлера… И стоило оставлять этого ызарга в живых? Нет, нужно было убить его ещё там, в Лэ, но что-то Робера остановило. Теперь он об этом пожалел.       Джульетту так и не увели из зала суда. Вокруг неё суетился молоденький, неопытный врач, и мог только бесполезно разводить руками. Впрочем, как всегда. Других докторов к девушке Альдо не подпускал. Альдо… Робер искоса бросил взгляд на бывшего друга. Он улыбался… Улыбался подлой, кровожадной улыбкой. Это было ужасно… Иноходец и сам не понял, от чего его больше выворачивает наизнанку, от всего процесса в целом, или же в большей степени от его самодовольной улыбки. Ну да, ух ты. Молодец. Позволил Генри Придду избить безоружную девушку до полусмерти, а потом её же, со всеми ранами, потащил в суд. Лучше не придумаешь…       -… мы просим повторно заслушать свидетеля Фердинанда Оллара, для внесения ясности в данный вопрос.       Ну вот… Робер окончательно задумался, и пропустил что-то очень важное. Что ещё вменяют Ворону?       А Алву обвиняли в отравлении воды во время Октавианских праздников. Право, и как бы он мог это сделать, если они с Джульеттой уехали в Савиньяк?! К сожалению свидетелей этого у обоих не нашлось.       — Д…да, — робко шептал Фердинанд на вопросы Прокурора и гуэция, — Всё это герцог Алва… Квентин Дорак не желал мира с Агарисом, а потому они сговорились отравить воду. Все беспорядки Октавианской ночи — это… Герцог Алва.       — Как Вы можете такое говорить?! — хрупкий голосок взлетел под высокие своды, разбиваясь осколками хрусталя.       Со своего места вскочила Катарина… Она всё же явилась на суд. Сестра была бледной, как снег, в сером, почти траурном платье, и всё же бежала сквозь ряды удивленных людей к трибуне.       — Фердинанд, Вы… Не мужчина! Не король! Не человек! Как Вы можете так откровенно лгать! Герцог Алва столько раз спасал наши жизни… Я должна говорить! Дайте мне Эсператию!       Пальцы её рванули тугой воротник, и пуговица с хрустальным звоном отлетела куда-то вглубь зала. Но взбунтовавшаяся сестричка и не думала отступать. Она буквально подбежала к трибуне, путаясь в юбках, едва ли не падая. Её стремление было таким отчаянным, и, пожалуй... Очаровательным.       — Я, Катарина Леани Оллар, урождённая графиня Ариго, клянусь на святой Эсператии перед Создателем и Высоким Судом говорить только правду, — она так и не сняла руку с книги, — Поверьте моим словам. Герцог Алва — прекрасный человек. Он может быть грубым и даже жестоким, но он — щит Талига. Он всегда защищал страну от угроз внешних и внутренних, и много раз спасал всех нас от смерти и позора. Он…       Катарина захлебнулась своим волнением, злыми взглядами, внезапной смелостью. Она замолчала всего на секунду, и за ней продолжил Фердинанд. Он плакал… Плакал, как плачут беспомощные, больные старики:       — Я врал! — кричал он истошно, отчаянно, — Я врал! Меня заставили! Простите меня… Герцог Алва спасал нас! Я врал… Простите!       По снеговому личику самопроизвольно потекли слёзы, Катарина бросила взгляд на Алву, и… Упала, почти осела на холодный пол. И все тут же побежали к ней, и даже Робер, кажется, успел самым первым. В этой суматохе уже не было времени зачитывать приговор, и заседание отложили до завтрашнего утра.       4.       Катарина потеряла сознание от сильного морального потрясения. Да, для неё… Всё это было слишком. Ведь судили её любимого. Робер доставил сестру в её покои, да так и остался там до рассвета. Лучше бы сейчас не оставлять её одну.       А когда солнце лениво показало тусклый золочёный бок из-за горизонта, Катари всё-таки проснулась.       — Робер?..- шепнула она, мило сощурив глазки, — Прости… Я не дала тебе спать.       — Всё в порядке, — улыбнулся он как можно нежнее, — Как ты себя чувствуешь?       — Я…- она приподнялась на локте, потом и вовсе села на застеленной постели, но с ответом не торопилась, — Робер… Скажи, всё… Что случилось вчера, оно действительно… Было?       — Да, — а Иноходец не знал, стоит ли ему улыбнуться, — Ты — героиня… Никто не смел заступиться за Алву, кроме тебя.       — Спасибо…- она смутилась, и едва заметно покраснела, — Я просто… Думала, что мне всё это приснилось. В первую минуту мне показалось, что я не смогла бы такое сделать. Не отважилась бы…       — Но всё же сделала.       «Хотя, возможно, ты совершила ошибку…» — но этого он сестре, конечно же, не сказал.       После криков Фердинанда на суде, и подобного выступления Катарины, Альдо не пощадит никого. Как бы и сестрёнке не досталось… От этих мыслей воспалённая бессонными ночами и тяжелыми раздумьями голова начинала болеть ещё больше.       В дверь неуверенно постучали, и Иноходец поспешил уйти. Меньше всего ему сейчас хотелось говорить и думать обо всей это гнусной мистерии, но на этот раз полковник принёс хорошие новости. Кажется, Ворон с Джульеттой так сильно вывели Альдо из себя, что он решил перенести заседание ещё на один день. То есть послезавтра… Что ж, хотя бы сутки можно отдохнуть. И хорошенько поразмыслить над тем, как всё это прекратить.       — Спасибо, на сегодня Вы свободны, Карваль…       И он ушел… Оставив Иноходца в пустой, полутёмной гостиной. Сюда ещё не добрался утренний свет, и эта комната, словно бы, застыла на границе между мировыми антиподами. А Робер всё думал и думал, сам не понимая, о чём… Потому что мысли, любые мысли, так или иначе приведут к какому-то результату, а в случае с герцогом Эпинэ, это было одно большое зеро.       — Что?! — сквозь пелену пробился напуганный вскрик его сестры, — Как ты сюда пробралась?!       И Робер готов был уже броситься в спальню, но резко и совершенно для себя неожиданно остановился у порога, закрытый от людей внутри тьмой и полуоткрытой дверью. Он всё видел… Но не мог поверить своим глазам.       У распахнутого окна стояла… Джульетта. Она тяжело дышала, явно сопротивляясь адской боли, но всё же стояла здесь. Как? Откуда?       — Сбежала из Багерлее на пару часов, — её взгляд был холодным, даже злым, — Поздравляю Вас, Ваше Величество, Вы убили герцога Алву.       — Ч…что ты такое говоришь?! — она вскочила с постели, встала на ноги, но так и не решилась сделать и шага навстречу выпрыгнувшему из рассвета чудовищу.       — Вы когда-нибудь играли в карты, Катарина? — усмехнулась девчонка зло и раздраженно, — Нет, конечно же, нет… Это не присуще доброй эсператистке. Что ж, тогда постараюсь объяснить Вам всё как можно понятнее, для тех, кто в крепости. У герцога Алвы был единственный шанс на спасение… Всего один. Ему нужно было только всерьёз взяться за свою защиту, и я убила уйму времени и сил, чтобы заставить его это сделать. Я позволила Генри Придду избить себя, намеренно не лечила раны, что выглядеть ещё хуже на суде, я спрятала небольшую доску под рубашкой, чтобы, наткнувшись на неё, от боли закашлять кровью. Я старалась убедить его защитить нас обоих. Но Вы всё испортили…       От такого яростного, напористого обвинения, Катари окончательно растерялась, и ляпнула первое, что пришло ей в голову:       — Что же мне нужно было делать? Молчать?!       — Именно. Нельзя открываться до финала… Весь этот суд — одна большая мистерия, но никто, заметьте, никто, ни обвинение, ни защита не открывали сущности этого глупого балагана. Лишь Вы заговорили откровенно… Только Вы поимели глупость раскрыть карты, и теперь уже никто не защитит ни герцога Алву, ни меня. И через два дня, когда голова Вашего возлюбленного полетит в корзину палача, в этом в большей степени будете виноваты… Вы.       Робер застыл на месте, сражённый невидимым копьём в грудь. В словах Джульетты было мучительно, непозволительно много правды. Она действительно как никто другой понимала Ворона, и только она одна смогла бы на него повлиять. Желая спасти её, Алва уже начал спасать и себя. Вместе они бы выплыли, но теперь… Король будет безжалостен, и их обоих казнят на рассвете.       — Собственно…       Джульетта слишком резко для своей больной головы отвернулась. Иноходец видел в её глазах горечь, и такое несвойственное ей… Отчаяние. Должно быть, она жалела о том, что пришла. И этот визит, скорее, проявление истинных эмоций, нежели холодный расчёт и игра лицедея. Хотя, можно ли, после подобного откровения, ей верить?       — Собственно… Это всё, что я хотела сказать. Прощайте…       — Стой!       Девчонка уже готова была уйти, но Катарина быстро преодолела расстояние до неё и отчаянно ухватила белоснежную девушку за локоть:       — Остановись, прошу… Умоляю тебя! — шептала она сквозь навернувшиеся на глаза слёзы, — Ты ведь можешь его спасти. Я знаю, ты всё можешь! И только тебя он послушает, теперь я это поняла… Так спаси же его! Я готова отдать всё на свете ради этого!       Джульетта долго… Мучительно долго вглядывалась в снеговое личико королевы. Словно пыталась найти там хотя бы тень, отголосок, отблеск фальши, и удивлялась безрезультатности своих поисков.       Наконец, чуть прикусив губу и в своей немой задумчивости даже не обратив внимая на струйку крови, потёкшую по подбородку, она чуть склонила голову на бок. А лицо расчертила страшная, до хищности коварная улыбка:       — Готовы отдать всё?.. Даже саму себя?        Катарина в страхе отпрянула от такого оскала, но всё же нашла в себе силы спросить:       — О чем ты?       — Готовы ли Вы в действительности отдать в жертву саму себя для спасения герцога?       Сестрёнка в гордой решительности вскинула подбородок:       — Я сделаю всё, что от меня потребуется!       Пожалуй, сейчас её переполняло то же чувство отчаянной смелости, что и тогда у трибуны суда. В таком состоянии она действительно способна на многое.       — «Всё, что от меня потребуется…» — Джульетта задержала фразу на кончике языка, словно пробовала слова на вкус, — А если то, что потребуется от Вас, будет превосходить Ваши возможности? Вы всё равно будете пытаться…       — Да! — ответ без раздумий и колебаний.       — Даже если всё будет бессмысленно, Вы…       — Да!       — И если для выполнения требования Вам придётся перешагнуть через саму себя, и стать той, кого впоследствии Вы будете ненавидеть…       — Да! Да. Да. Да! — она кричала, словно не было у неё другого выхода…       Кажется, Катарина забыла обо всём. О Робере, что просто не мог не слышать её криков, о гимнетах за дверями будуара. Сейчас для неё существовала только эта девушка — беловолосая графиня Джульетта Сильвер, и та надежда… Тот её тёплый, ласковый отблеск, что нёс за собой её хитрый оскал.       И закатная тварь осталась довольна ответом… Она вскинула бровь в немом изумлении, и бесцеремонно расположилась в кресле Робера. А Катари так и стояла перед ней, словно провинившаяся школярка.       — Говоря откровенно, Ваше Величество, — бросила девчонка куда-то в пустоту, задумчиво приложив палец к губам, — Я хочу выдать Вас замуж за Ричарда Окделла.       На лице Робера поселилось такое же недоумение, что и на взволнованном личике Катари:       — Разве это…       — Очень возможно, и даже более чем необходимо. Я смогу всё устроить, от Вас понадобится только согласие.       — Как ты себе это представляешь?       — Это уже моя забота…       — Но я…       — Да-да, я знаю, носите ребёнка под сердцем, — она говорила торопливо и задумчиво, не отвлекаясь от первоначальной мысли и не переводя даже взгляда, — Право, кто ещё здесь кошка.       — Но откуда… Ты это знаешь?       — Не суть.       — Но разве ребёнок…       -… нет, не помешает. Срок довольно маленький, в конце концов — кто последний, тот отец. Вам просто нужно как можно скорее затащить Ричарда в постель, — она торопливо рассмеялась и исправилась, — Ах да, простите-простите. Вы же у нас — добрая эсператистка, такие слова режут Ваш тонкий слух. Я не правильно выразилась, Вам нужно скорее выходить замуж.       Ошарашенная, сбитая с толку и как-то по-особенному уязвлённая, Катарина не смогла стоять на ногах, медленно осев на пол. На коленях, она смотрела на злобное, насмешливое чудовище снизу вверх, и смогла выдавить из себя только одну, запоздалую фразу:       — Зачем тебе это нужно?       А действительно, зачем? Что может изменить свадьба Ричарда и Катари? Разве что…       — Если коротко, у меня есть план спасения герцога, но мне мешает цивильный комендант и его люди. Мне нужно, чтобы с сегодняшнего дня охрану Багерлее и контроль за порядком в столице временно взяли на себя войска герцога Эпинэ.       — Но, как…? — слабо шептала Катари, — Как я смогу это сделать?       — Очень просто. Когда сегодня утром… не таким ранним, как сейчас… Ричард придёт к Вам в покои, Вы скажете ему о своей любви, и докажете это. Да так, чтобы мальчишка потерял голову, — женщина всё больше и больше краснела, а Джульетта продолжала своей безжалостный монолог, словно упивалась им, — Уверена, эта задача не будет для Вас сложной, тем более мальчишка влюблён в Вас без памяти. А после совершения великого греха, находясь слабой, обнаженной и беспомощной в его объятьях, скажите ему, что Вам… Страшно. Некий ненормальный угрожает Вам расправой. Вы не знаете, кто это, и чем перед ним провинились, но он хочет Вас убить, и Вы ищите помощи и защиты у будущего мужа. История довольно проста, но для Ричарда пойдёт… И так, Вы напуганы, и хотите переехать, скажем… В его дом, пусть даже до свадьбы. Но… Этот ненормальный пока что не отваживается пробраться в замок, а что, если он захочет убить Вас именно при этом переезде? Отравить вещи или застрелить на пути к особняку. Поэтому Вы сами попросите Окделла, чтобы именно его люди сопровождали Вас по столице. Но это обязательно нужно сделать немедленно, потому что долее оставаться в этом страшном замке пленницей Вы не можете. Ричард соберёт для Вас весь столичный гарнизон, а люди Вашего брата всего лишь на один день его заменят. Ясно?       Катарина слабо кивнула… Даже, скорее, уронила голову на грудь, и ещё несколько долгих минут переваривала сказанное. И только после отважилась спросить:       — А если… Если я не справлюсь?       Джульетта резко, даже слишком резко для раненой подалась вперёд, и тонкие, цепкие пальцы приподняли голову королевы за подбородок:       — А если Вы не справитесь, — прошептала она ей в лицо, — Послезавтра две головы полетят в корзину, а палач обзаведётся новой парой сапог.