Кровавый осколок Кэртианы или игры Леворукого.

      Ракана (б. Оллария). Барсинский тракт.       1.       — Робер!       Ричард вприпрыжку бежал по гулким коридорам королевского замка навстречу Иноходцу, и стены эхом разносили радостный стук его каблуков.       — Робер, я женюсь!       Эпинэ застыл у двери своего кабинета, так и оставив ладонь лежать на лакированной ручке… Выходит, сестричка всё же сдержала обещание.       — Вот как? — опомнился он, выдавив из себя такую нужную сейчас вежливую улыбку, — Поздравляю. И кто счастливица?       — Катарина…- мальчишка едва ли не светился от счастья и вожделения, — Сегодня утром она пригласила меня к себе, и… Робер, я давно её люблю! Я люблю её с нашей первой встречи! Я… Я… Теперь, когда я узнал, что мои чувства взаимны, я не мыслю без неё жизни! Поэтому я прошу у тебя её руки.       — У меня? — Иноходец запоздало вспомнил, что остался у сестры единственным родственником в Ракане, — Я не против, но… Ричард, она же замужем.       — Это не имеет значения! — даже стоя на месте, мальчишка словно бы пританцовывал, как счастливая, одухотворённая бабочка, — Альдо даст ей развод, я уверен.       И он уже готов был умчаться, упорхнуть, завлечённый своей сладострастной эйфорией, но на полдороги до поворота остановился, вспомнил что-то и так же бегом вернулся к застывшему Роберу.       — Ах да, совсем забыл… Ты не возьмёшь на один день под контроль порядок в городе? Я должен помочь Катари с переездом, и… В общем, не важно, но мне понадобится весь столичный гарнизон.       — Но, Дик, разве…       — Это же всего один день. Пожалуйста… Мне очень нужно! Ничего страшного не случится, я уверен! У тебя хватит людей для замены гарнизона Раканы, а зачтение приговора только завтра. Что может произойти?       — Да…- Робер и сам не верил себе… Он ли это говорит? — Ты прав, это всего на несколько часов, пока ты не уладишь свои дела. Возьмёшь всех людей, даже тех, что на воротах?       — Конечно всех! — Окделл коротко обнял Первого маршала, протараторил слова благодарности, и уже через секунду скрылся за поворотом коридора. Всё… Он попался на крючок и даже не подозревает об этом.       Иноходец проводил мальчишку тяжелым, задумчивым взглядом. Стоило признать, ему стало жаль молодого, обманутого герцога. Катарина вовсе не любит его, а Джульетта, и того хуже, использует их обоих ради достижения своей цели. Интересно, кстати, какой?       Почему ей помешали именно люди Дика? Может, она хочет проскользнуть во время смены караулов? Нет, слишком сложно… Тогда… Что если она раскусила в Робере желание помочь Алве, и теперь уверена в том, что Первый маршал Талигойи ей не откажет? Тогда он станет её заложником… А этого следовало бояться.       Собственно, Иноходец ведь тоже хотел освободить Ворона, так что же мешает раскрыть карты, объединиться с хитрой сторонницей и быть уверенным в победе? Наверное… Та самая кровожадная жестокость Джульетты, что светиться в её закатных глазах, когда она расправляется с врагами. Но только ли это? Что-то во всех этих размышлениях было исконно не правильно, но Робер и сам не мог понять, что именно. Он не хотел подчиняться закатной твари, но и искренне желал ей помочь… Ужасное чувство.       Так или иначе, на сегодня у него есть задача важнее всего того, что он планировал. Нужно собирать людей, менять караулы, этим Робер и занялся.       Но всё это было неправильным… Уже даже не казалось, а именно было. Он предавал Альдо, предавал своего сюзерена, который пригрел его на груди после подавленного бунта, который… Кормил его и поил из собственного кармана, когда денег не было абсолютно и приходилось закладываться украшения Матильды. Матильда… А что скажет на его предательство она? Ведь Робер почти убивает её внука. Её родного, единственного внука. Думать об этом было невыносимо!       Тогда, во время его горе-заговора с Айрис, Иноходец всерьёз думал, что поступает так для блага народа. Что Альдо своим неумелым правлением и транжирством заморит людей голодом, но сейчас… Всё изменилось. У короля были большие деньги и большие планы. И одни только кошки знают, к чему они приведут. Да, Альдо жесток, непредсказуем, но он король, и…       На этой мысли Робер терял цепь рассуждений. Умом он понимал, что должен бы сейчас держаться сильной стороны и своего сюзерена, но сердце приказывало идти и повиноваться плану Джульетты. Нужно менять караулы.       2.       Катарина собиралась целый день. То ли у бывшей королевы действительно было столько дорогих её сердцу вещей, что она желала собрать их все, то ли сестрёнка нарочно затягивала переезд, но в итоге вся это неразбериха перевалила по времени глубоко в ночь. Луиза, бывшая дуэнья Айрис, и её дочь Селина помогали Катарине упаковывать вещи, потому что она вдруг решила заняться этим сама. Дик руководил погрузкой и назначал сопровождение, а Робер просто зашёл ближе к вечеру спросить у Окделла, стоит ли ему менять караульных снова на своих людей, да так и остался в покидаемом будуаре сестры… Наверное, потому, что наблюдать за этой суматохой было забавно.       Ричард расстарался на совесть. К каждой карете с вещами он отправлял в сопровождение по двадцать солдат столичного гарнизона. Наверное, когда поедет сама невеста, Дик соберёт всех. Но вряд ли стоит его за это осуждать… Первая любовь полна излишеств и максимализма, здесь всё в новинку.       Робер отчасти понимал чувства мальчишки. Глубокий провинциал, никогда до селе не покидавший приделов Надора, приехав в столицу, влюбился не в кого-нибудь, а именно в королеву. И вот теперь он её получил… И было ему всё равно, что она уже больше не королева, что до него она родила троих детей и вскоре родит четвёртого, и что всё вокруг кричит ему в счастливые уши о подвохе. Ему плевать… Пожалуй, подобную беззастенчивую эйфорию можно посчитать редкостью.       Уставшая Луиза не самым изящным образом плюхнулась на кушетку, у которой стоял Робер. Вежливость обязывала что-то сказать, и Эпинэ ляпнул первое, что пришло в голову:       — Переезд женщины хуже военных сборов.       — Вы правы, — усмехнулась она, — У солдат не бывает столько вещей. А тут, помимо прочего, нужно ещё и свои собирать.       — Свои? — герцогу следовало удивиться.       — Да. Госпожа Оллар хочет, чтобы до свадьбы мы гостили вместе с ней в доме Ричарда Окделла.       Вот как… Сестрёнка боится свадьбы, а потому хочет, чтобы в последние дни её бытности королевой, её сопровождали знакомые лица.       — А в дальнейшем? Что Вы лично намереваетесь делать после свадьбы Катари? Простите, если Вам неприятно об этом говорить.       — Что Вы, что Вы, — Луиза перевела на Робера беглый взгляд и неуверенно улыбнулась, — Я знала, что рано или поздно это случиться. Мы с Селиной уедем в дом к моему отцу. Он сейчас пустует, но это не страшно…       — И чем же Вы там займётесь?       — В большинстве своём, буду искать Селине достойного мужа. Что ещё делать матери?       — Действительно…       И на этом разговор должен был бы смолкнуть, но Луиза явно пока не хотела расставаться с удобным местом, а потому спросила:       — А Вы всё же нашли время проводить сестру? Это похвально… Наверное, сложно было выкроить хотя бы несколько минут за день до оглашения приговора. У Вас, должно быть, дел невпроворот.       На самом деле это было не так… Альдо даже близко не подпускал Робера к судебному процессу, и статус Иноходца во всём этом балагане медленно опускался с «судьи» фактически до «зрителя». Но этого он Луизе, конечно же, не скажет… А потому приходится лгать.       — Признаться, да. У Первого маршала и без того забот хватает, а ещё и суд, и свадьба, и всё в один момент. Мне пришлось поднимать своих людей, отзывать их приказом с ближайших к столице постов…       Робер запнулся на полуслове. Не может быть… Нет, это просто не возможно! И как он мог не догадаться сразу?!       — Повелитель кошек и все закатные твари…- он прошептал ругательство, словно сакральную истину, и вдруг… Сорвался с места, убегая прочь.       Мысль, невероятная, безумная, абсолютно невозможная, поразила его сознание яркой вспышкой, пушечным залпом, ударом молнии. Он всё понял… Понял безобразно, кощунственно поздно. Теперь этого не предотвратить. Перед глазами мелькали пёстрые коридоры и лестницы, объятые тревожной ночной полутьмой, да редко, словно блуждающие огоньки на болотах, вспыхивали за краем взгляда опасливые свечи. Но сильнее суматошных образов, в сознании мелькали мысли. Он всё понял…       Джульетте никогда не мешали люди Дикона, ей мешали люди Иноходца! Нововведение Альдо — посты пристоличной охраны, кольцом окружающие Ракану и контролирующие почти все дороги, что идут к ней и от неё. Король решился на такую серьёзную меру после побега Ворона и Джульетты. В основном службу на этих постах несли люди Робера, добрая половина всех его войск. Именно поэтому, чтобы заменить столичный гарнизон, Эпинэ отозвал их со своих постов. Внешнее кольцо, последняя преграда на выходе из столицы… Он нейтрализовал её сам, своими руками, даже не подозревая об этом. Робер так боялся раскрытия своего заговора, что заподозрил самое страшное для себя в обычном обмане. Джульетта… Она всё просчитала.       Должно быть, в Багерлее есть ход, что позволит ей преодолеть охрану города и караулы на воротах. Потому единственным препятствием стала пристоличная охрана. И она с ним справилась…       Стоило признать, Робер и сам не понимал, почему сейчас бежит. Ничего уже не исправить. Должно быть, девчонка давно сбежала вместе с Алвой, и он найдёт только пустую камеру, но… Куда тогда он торопится? И откуда взялась такая невероятная уверенность в своей правоте? И этот азарт погони. Робер должен дать Джульетте уйти, должен… Для блага народа, он сам так решил. И всё же Эпинэ упрямо бежит к конюшне, кричит конюхам седлать коней. Коней? Только Дракко, зачем ему ещё Перс и Моро? Но нет… Он упрямо игнорирует удивлённые лица, он торопится, он увлечён…       Минута… Другая… И он уже скачет по ночным улицам, хлеща шпорами бедные бока полумориска. Во взгляде, в голове, в сознании всё мешается, превращается в синевато-черное варево из глубинного ночного неба, мерцающих белым осенних звёзд, и судорожной пляски мыслей.       Дежурный на въезде в Багерлее спал, опоенный чем-то сильнодействующим, ворота были не заперты, и прекрасный коричневый линарец ждал кого-то во дворе. Спали и конвоиры и надсмотрщики, и даже жабье личико полковника Морена впечаталось в шершавый деревянный стол. Всё верно, Робер не ошибся…       Не схватив даже факела с первого этажа, Иноходец помчался в непроглядную коридорную темноту сквозь длинные ряды дверей. Он помнил дорогу… Помнил наизусть. Камера Джульетты была ближе камеры Алвы, и всё же Эпинэ побежал к герцогу. Момент истины приближался с неотвратимостью пушечного ядра. Он знал, а вернее до последнего мгновения надеялся, что не застанет беглецов. И всё же… Нужно было решить: предательство или тирания, совесть или признательность.       От тяжелого удара дверь с протяжным скрипом распахнулась. В камере их было трое… Джульетта, крепящая за спиной чёрную лакированную гитару, Марсель Валме, накидывающий на плечи черный походный плащ, и Алва… Спящий в кресле с кубком красного вина в побледневших пальцах.       — Герцог Эпинэ…- девчонка очнулась первой.       Она обнажила шпагу рваными, полу-кошачьими движениями, и готова была драться. А то невероятное отчаяние, тот животный, горячий страх, та страсть к жизни, что плескались сейчас в её невероятных глазах, заставили Робера навсегда принять решение.       — Джульетта…- он опустил взгляд.       Нет, он не должен был этого делать! Это подло, это бесчестно и абсолютно не правильно, но… Пошло оно всё к Леворукому! Перешагнув вереницу разрозненных чувств вместе с порогом, с какой-то странной отчаянной надеждой Робер вскинул голову и произнёс роковые слова:       — Джульетта! Во дворе Багерлее стоят Перс и Моро. Я провожу вас до ворот столицы, и прикажу, чтобы вас выпустили.       3.       Мерный стук копыт по ночной дороге и лёгкое покачивание конской походки успокаивали и нежно толкали в объятья сна. Сколько ночей Марсель уже не спал? Где-то три, если не четыре. Порой ему удавалось сомкнуть глаз на час или два, но такие подачки собственному телу не могли в полной мере компенсировать его усталости. Однако её с лихвой и даже выше окупали все те события, свидетелями которых он стал.       Марсель Валме прибыл в столицу с отрядом кэнналийцев, и в тот же вечер отправился в Багерлее к Алве. Но герцог и не думал бежать… Ему нравилась игра с новой властью, плюс к тому же его в столице держала беззащитная девушка со звучным именем Джульетта, которую подлый белоштанный оккупант захватил в плен. Проникнувшись до глубины души её историей, Марсель помог Рокэ увидеться со своей новой пассией, и… Кто ж знал, что она такая… Тварь закатная?! Виконт лично не знал. Даже не догадывался. Девчонка оказалась не только не беззащитной, а клыкастой и очень… Очень опасной. Когда Алва вместе с ней исчезли из столицы, Марсель готовился праздновать победу, но беглецы вернулись. И на вопрос недоумевающего Марселя: «Почему?!», Рокэ отвечал лишь хитрой, лисьей улыбкой.       А вскоре бестия подослала к герцогу эту девчонку Айрис, и вот тогда началось настоящее веселье. Марселю пришлось стать своего рода посредником между Багерлее и домом баронессы Зайль, а после и вовсе соглядатаем при особе графини Сильвер. Это было и смешно, и страшно… Девчонка кошачьим нюхом чувствовала слежку, и не засветиться в её поле зрения было невероятно трудно. Собственно, поэтому Марсель с этим заданием и не справился. Покинув дом баронессы, Джульетта связалась с виконтом, рассказала ему план побега и передала карту подземного хода из Багерлее за город. Они должны были пойти именно этим путём. Главную проблему, помимо пристоличной охраны, составляло, пожалуй, именно упрямство Алвы, а потому Джульетта решила его усыпить. Заодно с хозяином…       Не входил в этот гениальный план только Робер Эпинэ, и когда он ворвался в камеру, виконт готов был драться, но… Иноходец к вящему удивлению оказался на их стороне. Они даже заключили уговор: Валме провожает Джульетту и Алву до места, где они будут прятаться, а после возвращается в столицу и помогает ему осуществить заговор. Невероятно! Чтобы Первый маршал Талигойи предал своего сюзерена…       Мысли прервались сами собой, не желая и дальше следовать подобному направлению. Марсель медленно возвращался в эту тихую, уже почти морозную ночь. Осень добавила яркости колючим иголкам звёзд, а скалящаяся луна над этими полями решила вдруг улыбнуться с кошачьей хитрецой. Где-то там, слишком близко, чтобы казаться горизонтом, и слишком далеко, чтобы считаться придорожными, густым, но неаккуратно рваным частоколом высились леса. Леса Старой Барсины. Не такие сильные, высокие, мощные или памятные, чтобы узнавать их с первого взгляда, и всё же на удивление живописные. Только по-своему… Было в этой природной небрежности очарование легкомысленности творца.       — Леворукий… Графиня, когда в следующий раз решитесь на такой отчаянный шаг, как напоить меня снотворным, берите дозу поменьше.       Голос, до приятного знакомый прокрался под мысли и поселился в них, постепенно вычленяя из головы и поэтичность лесов, и раздумья о предательстве Эпинэ, и приятные, почти что тёплые воспоминания.       — Сожалею, но меньше было нельзя, — легкомысленно отозвалась она, — У меня был всего один шанс.       — Вы хотели свалить с ног армию ызаргов?       — Нет, всего лишь одного герцога Алву.       Они ехали по Барсинскому тракту на юг, каждый на своём коне. Ехали, и улыбались… Марсель не знал, чему именно улыбались его спутники, но сам он… Радовался победе. Да, пожалуй, это было самым лучшим определением его чувств. Он торжествовал, упивался победой, и просто не мог удержать распирающую его улыбку. Она лезла на лицо бесстыдно и… Совершенно заслуженно. Несколько недель в этом адском городе, Ракане, подошли к концу, в итоге Марселю удалось вытащить из лап ызаргов упрямого Рокэ, и теперь он может спокойно… Возвращаться. Удивительно, но мысль об этом вовсе не доставляла ему тех граничащих с отвращением чувств, которые он испытывал по приезде. Теперь он знал, что больше не один в оккупированной столице.       — Мы едем в Барсину. Графиня Сильвер долго выбирала между ней и Нерсией, но в итоге…- непонятно зачем начал Марсель, — В общем, в её окрестных лесах есть небольшой дом с запасами дров, еды и хорошего вина.       — Что ж, с приличным вином и тёплой компанией, можно пережить зиму и в лесу.       — Я всё же буду надеяться, что этого не потребуется, — девушка задумчиво прикусила бледную губку, отчего стала выглядеть ещё более миловидно.       Не удивительно, что Рокэ она нравится. Джульетта милая, преданная, с хитрецой умная и… Тварь. Закатная. Всё как по заказу.       — Графиня, — Ворон подпёр пальцами виски… Должно быть, его голова разрывалась, — И всё же, какого Леворукого Вы творите?       — Если быть предельно откровенной, всё просто, — она развернула на мужчин личико, и было в её взгляде что-то игриво-хитрое, лисье, такое, что Марсель невольно залюбовался, — Герцог Алва, я Вас украла.       4.       Языки пламени извивались в сладострастном танце, желая до вожделения и жадности коснуться огненными руками мерцающих звёзд. Ветер с хищной игривостью поднимал в лоно ночного воздуха снопы золотистых искр костра, и их отсветы плясали бликами на пожухлой осенней траве. Пламя бросало причудливые тени на рваные макушки лесов, островатый и всё же до удивительного приятный запах горящего дерева въедался в одежду и волосы. А ночь, полная хищных ночных звуков, опасливых шорохов, дыхания леса, сейчас затихла в напряженном молчании.       У костра сидели двое… Их игра была окончена, последний свидетель уехал полчаса назад, желая скорее вернуться в столицу, и больше им не нужно было носить маски. По крайней мере, теперь они могли быть честны друг с другом. Девушка не отрывала усталого взгляда от огня, пальцы мужчины скучающе перебирали сплетения умирающей в агонии осенней ночи травы. Они молчали… И было это молчание острее крика, красноречивее откровения и честнее исповеди. Они молчали. А шпаги призывно скалились огненными бликами на остриях. Клинки были обнажены, и ждали… Невероятно долго ждали крови.       — Хватит…- шепнула она едва слышно, но он мог бы понять её без слов, — Покончим с этим.       Они поднялись с земли… Гибко, по-кошачьи. Они давно уже разделили эту особенность движения на двоих. У них было непростительно много общего. И всё же они поднялись с земли врагами.       Вспыхнувший язык костра с жадностью поглотил неосторожный порыв ветра, и бросил на мужчину причудливый блик. Отразился горячей ненавистью в бездонных, синих глазах, скользнул по чёрным волосам. А тот остаток воздушной стихии — обгоревший ветер поднял и снова бросил на тонкую спину белые локоны.       Он выверенным, чётким движением поднял шпагу. Огонь хищно блеснул на лезвие клинка, скалясь на свою извечную противницу.       Она чуть сильнее сжала эфес, и в алых глазах отразились далёкие звёзды. Это её последняя ночь, нужно запомнить всю до крайнего отсвета красоту осенней Кэртианы. Её шпага взлетела порывисто и рвано, но девушка уже не хотела об этом думать. Она ждала удара… И он последовал.       Они пообещали друг другу, что будут сражаться до последнего вздоха, каждую секунду, не ожидая поражения и не готовясь к победе. И это обещание было, пожалуй, самым искренним и честным из всех, что они давали кому бы то ни было за все прошедшие годы своих жизней.       Они сражались… Жестоко, бешено, отчаянно, не щадя сил и оружия. Бросались друг на друга с животной яростью, ловили каждое мгновение, каждый полу-взгляд и лёгкое движение. И не страшились смотреть друг другу в глаза. Две крайности, противоположности, две ярости и две ненависти сошлись в самом искреннем и настоящем поединке, который только могли видеть звёзды.       Мужчина атаковал без жалости. Он знал, его противница избита и, должно быть, даже слаба, но милосердие никогда не трогало его холодное сердце, не проснулось и сейчас. А она… Уже не обращала внимания на боль, слабость или усталость. Не стоило забывать, что она уже не была человеком. Отчасти не была… Но тонкостям не было места в этой ночи.       Огонь пылал закатными кострами, сухой треск безвольно умирающего дерева отбивал им такт для самой страшной, из всех плясок этого мира. И резкий до хищности лязг металла вторил ему.        Она развернулась на каблуке, уходя от выпада, он порывисто отвел шпагу в бок, закрываясь от удара. Могло показаться, что они парили над землёй, и даже сама пожухлая трава не всегда успевала чувствовать их движения.       Лезвие вспороло широкий рукав белой рубашки, но так и не вкусило крови. Носок высокого офицерского сапога вырвал с корнем несколько длинных пожелтевших травинок. Они сражались… Потому что решили поставить точку. Потому что должны были окончательно разобраться в том, кто же они друг другу. Пусть даже смерть заберёт одного из них, они должны были узнать эту истину.       Он играючи обошел её одним полу-кошачьим движением, и клинок готов был рассечь её бедро, но она увернулась, почти отпрыгнула от него. Она была истинным чудовищем заката, но сейчас и он чувствовал себя зверем. Может, потому его клинок с животной яростью бросился вперёд так, что она не смогла удержать хрупкого равновесия. Ещё один скользящий удар почти у самого эфеса, чтобы выбить у неё шпагу, и… Она безвольно падает на холодную осеннюю землю, запрокидывая голову и закрывая глаза. Она знает, это её последняя секунда. Дотянуться до отлетевшей шпаги она уже не успеет, остановить удар, увернуться или закрыть чем-то манящую белую шейку не сможет. И всё же нет на её лице покорности, и под опущенными веками, должно быть, всё так же плескаются две раскалённые, кровавые бездны.       Именно их… Эти горячие, ни на что не похожие глаза так хотелось оставить в этом холодном, безжалостном мире, но остановить удар мужчина уже не сможет. Клинок летит ей в шею, и через несколько секунд эти глаза навечно остекленеют, а через несколько часов навсегда останутся в мёрзлой земле лесов Старой Барсины. И именно эта мысль было невыносима…       Всего за мгновение до горячей, хищной смерти, она открыла глаза и подняла на него последний взгляд. Она улыбалась… Всё так же горячо, как всегда. И не было другой такой улыбки нигде во всей Этерне. Он никогда не встречал её в столице, или в любой другой стране, куда забрасывала его строптивая судьба, или даже в родном Алвасете, где было всё на свете, кроме таких глаз и такой улыбки. Не было… И не будет.       Рука предательски дёрнулась, вспарывая и безжалостно разрезая ещё не тронутую морозами землю. Оскорблённый клинок выпадает из длинных пальцев… Да, она предала его, но он не хочет её убивать. Это не милосердие, не слабость, и даже не прощение, это что-то иное. Более древнее и сильное, более горячее и страстное, что вряд ли можно было описать скупыми человеческими словами.       Носком сапога отбросив шпагу дальше к костру, он опустился, почти упал на землю рядом с ней. Маски сброшены, решение принято. Нужно лишь что-то сказать. Что-то, способное на целую вечность изменить их обоих.       — Я не убью тебя…- он смотрел сквозь пламя куда-то, за рваные верхушки лесов, где рождаются первые звёзды.       — Почему? — её шепот горячий, в нём злость и ярость.       — Это станет самой большой моей ошибкой, — он говорит спокойно, почти безразлично, — Я ненавижу тебя… Возможно, сильнее всех прочих. Но я никогда тебя не убью.       Её тонкие пальцы до боли сжимают его плечо. Он потакает её движению и поворачивается, упираясь одной рукой в сухие волокна осенней травы. И натыкается на её взгляд… Острый, горячий. Без сомнения, она тоже ненавидит его. Всем своим холодным сердцем и черной душой, она его ненавидит. Но не за то, что произошло в древнем промозглом особняке несколько лет назад. И даже не за то, что случилось в столице. Она ненавидит его по какой-то другой причине, непостижимой лишь потому, что в ней берёт начало и его собственная ненависть.       И всё же этот взгляд прекрасен… В нём горит Закат, пылают тысячи костров, и тлеют ночные свечи. Он прекрасен… И он пробуждает вязкое, тягучее желание где-то глубоко под кожей.       Оставляя себе всего лишь одно горячее мгновение на то, чтобы сполна насладиться этим взглядом, он быстро подаётся вперёд и накрывает её губы своими. Сейчас им руководит только это желание, он не играет с ней… Маски сброшены, им незачем больше притворяться.       Она не сопротивляется, только едва ощутимо подрагивает, когда он сгребает её раненое, избитое тело в горячие объятья. Она и сама не понимает происходящего. Избавляясь от чувств человеческих, истинная её сущность, несомненно, испытывает ненависть к этому мужчине, но ненависть слепую, неосознанную, изменчивую. Словно зыбкое отражение на проточной воде… И эти внезапные ласки становятся приятными, и почему-то пробуждают ярость, которая безвольно прячется после каждого, даже самого лёгкого прикосновения.       — Приворожи меня, — отрываясь от её губ, шепчет он ей на ухо.       Это решение подсказывает ему та самая горячая ненависть, и он понимает и принимает проснувшуюся жажду этого.       — Я знаю…- его дыхание горячее и мягкое, — Это в твоих силах, Лёр.       Звук истинного имени и его почти бархатного голоса — музыка.       — Ты прав…- пальцы судорожно сжимают шелковую ткань рубашки, — Но… Тогда твоя душа и твоё сердце навеки будут принадлежать мне. Ни при жизни, ни после смерти, в вечности или в забвении, я никогда не отпущу тебя…       -…и я буду благодарен тебе за это.       Он сильнее прижимает её к себе. Она чуть запрокидывает голову, чтобы достать подбородком до его плеча, а он и сам не успевает понять, когда его горячие губы переползают ей на шею. Он ласкает её, а где-то далеко, почти на краю сознание звучит её нежный, шелковый голос:       — Сажа — черна, правда — бела, В руки мои вода не текла, Огонь не горел в ладонях моих, Но выпал снег, и ветер утих. А снег, наверное, тоже бел. А ты замёрз, и совсем не пел. А снег растает завтра, завтра к утру, И съели пса моего на пиру. На угол клетчатого платка, Вяжу для памяти два узелка, В ладонях моих ни воды, ни огня, Тебе и без них не забыть меня! (Канцлер Ги — Приворот)       Распевные, торопливые слова въедаются в душу, принося за собой лёгкое, едва уловимое ощущение чего-то запредельного, высокого и сильного. Где-то на пороге забытья мелодично поёт гитара, а пальцы необычайно нежно скользят по мягкой, бархатной коже.       Она безжалостно кусает губу до крови, он неосознанно повторяет этот жест, и кровь их, горячая и тёмная сплетается в поцелуе, навечно закрепляя их сумасшедший союз.       Завтра, когда настанет рассвет, они оба осознают горячую, неутолимую жажду друг друга. И никогда больше, ни при жизни, ни после смерти они не смогут её утолить. Они будут пьянить друг друга, пусть и никогда не признаются даже самим себе в этой горячей, невероятной любви. Их страсть будет жить, пока живы их души, их сущности, и никто, ни он, ни она больше не будут принадлежать другому. Никогда во всей вечности…       Ласки были горячими и долгими. Последние угольки тлели в когда-то пылающем костре, но они этого уже не заметили. Две закатные твари мира Кэртианы с жадностью утонули друг в друге, отрешаясь от оставшейся за краем взглядов вселенной.       А ветер блаженно затих где-то в поднебесной высоте, и с почерневшего до синей глубины неба в нежном, мерном танце, приятно опаляя холодом горячую кожу, спустился первый осенний снег.       5.       Марсель Валме переступил порог особняка Эпинэ только на следующую ночь. Он устал, буквально валился с ног, и солдаты на воротах приняли его за курьера, несущего экстренные вести с юга, а потому пропустили без особых вопросов.       Иноходец ждал виконта, как ворон крови. Марсель застал Первого маршала Талигойи нервно мерящим шагами кабинет, и в компании трёх пустых чашечек из-под шадди. Было видно, что герцог волновался… Интересно только, чего он боялся больше — быть разоблачённым, или обманутым. Так или иначе, Валме вернулся даже раньше, чем предполагал, и был вознаграждён за это прекрасным ужином и несколькими часами здорового, крепкого сна на, должно быть, самой мягкой постели во всей Кэртиане.        Но строптивое тело, явно обиженное короткими подачками сна, решило разбудить виконта ближе к рассвету. Подлая стрелка часов медленно переползала к отметке «4», и дабы не пялиться остаток времени до наступления дня в потолок, Марсель решил прогуляться. Он честно не думал застать Иноходца в такое время в его кабинете, однако герцог Эпинэ был там. А в компании пустых чашек появились ещё две.       — Виконт Валме? — Эпинэ оторвал взгляд от бумаг, — Я думал, Вы проспите до завтрашнего вечера.       — Да, мне бы и самому этого хотелось, — усмехнулся Марсель, бесцеремонно усаживаясь в кресло напротив герцога, — Что Вы делаете в кабинете так рано?       — Я не ложился, слишком много работы. Вы проводили их?       — Да. Мы расстались на полпути, графиня убедила меня, что дальше ехать не стоит.       — Разумно, — Иноходец неосознанно потянулся к чашке с шадди, осознал, что она пуста и снова отставил её на край стола.       — И ещё…- Марсель и сам не знал, зачем завёл этот разговор, но что-то подсказывало ему, что сейчас самое время, — Графиня просила меня передать её благодарность. Она…       — Да, конечно…       А Робер до сих пор не верит в то, что мог предать сюзерена. Ничего, теперь уже назад не повернуть. Он сам решился отдать Перса и Моро их хозяевам, и сам выпустил беглецов из столицы. Но всё же на серое лицо герцога Эпинэ было страшно смотреть.       — Вам нужно отдохнуть, — нечаянно сорвалось с губ.       — Спасибо, виконт, — Робер отрицательно помотал головой, — Но ложиться спать сейчас не имеет смысла. Лучше поведайте мне занимательную историю всего произошедшего за эти несколько недель. Думаю, она не даст мне заснуть.       — Вы полагаете, что мне известно больше, чем Вам?       — Я в этом уверен…       Отпираться и дальше было бы бессмысленно. А потому Марсель запасся терпением и постарался вспомнить всё происходящее до мельчайших деталей.       — Большинство случившегося мне известно именно со слов Рокэ, но, я думаю, у Вас, так же, как и у меня, нет оснований не доверять такому источнику. Что ж, слушайте… Когда Алва сдался Ракану, Джульетта как-то узнала об этом и поспешила вернуться в столицу. Она пришла к герцогу в Багерлее, и… Я думаю, они снова решили сыграть. Графиня хотела, чтобы Ворон сам предложил ей бежать, он же упрямился до конца.       — В итоге, как я понимаю, победила Джульетта? — устало спросил Иноходец.       — Ошибаетесь, — тёплая улыбка расчертила лицо виконта, — Победил как раз Алва. У графини не было иного выбора, кроме как опоить его снотворным и похитить из столицы. Но интересно даже не это, а скорее, сама их борьба. Сначала Джульетта, по примеру герцога Алвы, сдалась в руки новой власти. Я думаю, она надеялась на сострадание Ворона, особенно, когда появилась у него в камере сразу после поимки. Кажется, это было при Вас, Алва обрабатывал её раны.       — Да, верно…- кивнул он, даже не задумавшись, — Но, я так понимаю, надежда не оправдалась.       — Именно. Рокэ решил проверить правдивость её намерений, именно ради этого и сбежал вместе с ней. Я думаю, тогда, во время их «прогулки» они оба обманывали друг друга. Каждое их слово, каждая интонация — ложь, очень хорошо продуманная ложь. Можно сказать, разведка боем. Именно поэтому они вернулись… Потому что изначально никто бежать и не собирался. Правда, понял я это много позже. Выведав всё, что она хотела, графиня решила сделать ставку на злость. Ради этого она довела до слёз Катарину Ариго, и ради этого подослала к герцогу Айрис Окделл.       Было видно, что Робера удивила и уколола эта истина, пусть он и постарался скрыть эти эмоции. Чтобы хоть как-то утешить Иноходца, Марсель торопливо продолжил:       — Но Вы можете не волноваться. Девица осталась девственна, не смотря на те обстоятельства, при которых её застали. И… За подобную выходку Ворон решил сурово наказать Джульетту.       — Как же?       — В общем, та дуэль с Генри Приддом была организована в основном Рокэ Алвой. Через меня он связался с баронессой Зайль и попросил её стать причиной для дуэли Джульетты с кем-нибудь из аристократов. Я же в свою очередь должен был сообщить Марианне о наступлении подходящего для этого момента. Всё это делалось только для того, чтобы графиня попала в будуар баронессы и… Куртизанка совратила её. Что именно там произошло, я не знаю, но после той ночи Джульетта нашла меня и рассказала план побега. Это был её последний козырь. Она позволила себя избить, и устроила представление на суде. Она надеялась, что за ночь до оглашения приговора Рокэ не выдержит и убежит вместе с ней, но…       — Вмешалась Катарина, и весь план пошел прахом, — видеть кривую ухмылку на лице Робера Эпинэ было на удивление непривычно, но всё же приятно.       — Да, — Марсель тоже постарался улыбнуться, — Время кончалось, на горизонте маячил эшафот, и графиня решила сдаться. Вы застали её почти на пороге отчаяния.       — Удивительно слышать подобное о ней…       На несколько минут полутёмный кабинет в свете догорающих свечей и обманчивого, зарождающегося утра поглотила тишина. Она вобрала в себя и застывшие на подсвечнике капли воска, и светлую полоску на горизонте ночного небосвода, и исписанные торопливым почерком бумаги на столе, и уставшее, посеревшее от недосыпа и волнения лицо Иноходца.       — И что же…- начал Робер, видимо, только чтобы нарушить тишину, — Как думаете, что с ними будет теперь?       — Если не убьют друг друга, значит поженятся.       — О чём это Вы?       — Как бы лучше выразиться…- Марсель на несколько секунд поднял глаза к потолку, словно искал там подсказки, — Теперь их игра окончена. Есть победитель, есть проигравший, и долее носить маски, когда они останутся наедине, просто не имеет смысла. Тогда-то и откроются те истинные чувства, которые испытывают они друг к другу. А это либо всепоглощающая любовь, либо непроглядная ненависть. Я больше склоняюсь к любви, всё-таки они стольким пожертвовали друг ради друга. Ну, а как на самом деле ляжет карта — увидим.