Кровавый осколок Кэртианы или игры Леворукого.

      Ракана (б. Оллария).       1.       Мэллит сидела в своих покоях на застеленной кровати, одиноко обняв колени. Раньше, она никогда не думала, что ночью одной может быть так холодно… Хочется, чтобы кто-то был рядом, и она прекрасно знала, кто именно. Но её любимому сейчас точно не до неё… Первородный занимается важными государственными делами, и не должен отвлекаться на недостойную и её капризы, тем более что она не может… На этой мысли Мэллит опасливо обрывала себя, боясь сказать очевидную истину.       А подлая, злая книга призывно и хищно скалилась с подоконника. Окружённая ореолом лунного света, она звала, манила, ласкалась радужными обещаниями, надеждами, но девушка запрещала себе об этом думать. Мэллит — щит Первородного, и будет защищать его до самой смерти! Только… Как же сложно оказалось это выполнить.       Чтобы хоть как-то развеяться и не думать больше о проклятой книге, недостойная пошла бродить по ночному замку. Сейчас она могла делать это без страха, ведь Пролившаяся Луна сбежала неделю назад, а значит, больше обитателям королевского дворца ничего не угрожает. И пусть её любимый сильно сердился, и даже накричал на своих друзей, недостойная всё же была рада этому побегу. Ей искренне хотелось верить, что это она смогла выгнать Белое Зло из этого прекрасного города.       Ноги как-то вдруг сами привели её к спальне Первородного. Она знала, что не должна докучать ему, и всё же… Увидеть его, хотя бы спящим, было для недостойной уже великой радостью. С каждым шагом щёки всё больше наливались пунцовым цветом, но куница упрямо шла вперёд.       Дверь оказалась не заперта. Бесшумными, лёгкими шагами девушка прокралась в широкую гостиную покоев короля. Подлая луна скользила по не задёрнутым шторам, бросая причудливые отсветы на мягкие диваны и прекрасные картины. Мэллит уже была здесь, и пусть всего один раз, она помнила дорогу и не заблудилась бы даже в полнейшей темноте. Но сейчас из крайней двери пробивался опасливый, горячий свет.       Девушка подумала, что любимый работает с бумагами даже в спальне, ночью, а потому уже хотела уйти, как вдруг… Услышала из-за приоткрытой двери тихие стоны. В груди что-то неприятно защемило. Мэллит совершенно отчётливо почувствовала вдруг, что не должна здесь быть, что это не правильно. И всё же томные стоны из-за открытой двери пробуждали невиданной силы любопытство. Она на цыпочках прокралась к светлому проёму и осторожно заглянула внутрь.       Её любимый был не один. На нём восседала какая-то яркая блондинка, подскакивающая от каждого его движения. Мэллит видела, как руки Первородного сжимают её обнажённую грудь, как она упивается лаской, запрокидывая голову. Видела… И чувствовала злость. Мэллит же… Мэллит… Так сильно любит Альдо! Так почему сейчас с ним какая-то другая?! Почему она занимает её место, как она может?!       "…и теперь ты, наречённая Мэллит, никогда и никому не сможешь подарить себя. Тебе не познать высшего счастья быть любимой, желанной…" — так некстати всплыли в голове слова ведьмы. Голос её, чарующий, бархатный, смеялся в сознании далёким отголоском. И стало так горько, так пакостно на молодой душе.       Она смотрела на то, как другая наслаждается её возлюбленным, и не могла удержать нахлынувшие слёзы. Солёные капли безжалостно текли по алеющим щекам, но затуманенные тихим, молчаливым рыданием глаза уже не могли оторваться от тонкой светлой линии в дверном проёме.       Он двинулся чуть быстрее, и она сладко, томно вскрикнула. Как Мэллит хотелось бы сейчас быть на её месте. Нет, она должна там быть! Ведь они любят друг друга, так почему же…       «Тебе не познать высшего счастья…» — зло и коварно смеялась ведьма в голове.       А Первородный улыбался. Милой, довольной улыбкой. Он смотрел на эту извивающуюся тварь и улыбался, потому что она ему нравилась. Потому что она доставляла ему удовольствие.       "…быть любимой, желанной…" — хохотала Пролившаяся Луна.       «Нет…- вдруг почти вскрикнула девушка в своём сознании, — Мне познать высшее счастье! Я смогу! Я достойна! Ты, Белое Зло, сама подсказала мне ответ, и я всё же добьюсь его любви!».       Тот момент, как она, громко шлёпая босыми ножками по полу, бежала в свои покои, память девушки уже не застала. Мэллит только помнила хищный блеск луны на дверной ручке, распахнутое окно и раскрытую ветром проклятую книгу, в страницы которой жадно впились её заплаканные глаза.       2.       Это был прескверный день. Абсолютно. Беспросветно. Невероятно плохой день, причём не только для Луизы, что, кстати, не могло ни радовать. Из всех дней поздней столичной осени для бракосочетания вдова Арамона, на месте невесты, выбрала бы этот самым последним. Но, благо, выбирать приходилось не ей.       Катарина и так тянула до последнего. Только узнав о намерении Ричарда жениться, Раканыш сменил гнев на милость, перестал орать на своих маршалов за побег синеокого герцога и белой змеюки, и в тот же вечер подписал Катарине и Фердинанду Олларам развод. Теперь бывшей королеве предстояло вернуться к титулу графини, правда, не на долго, к своей девичей фамилии Ариго, так же на чуть-чуть, и постепенно отвыкать от королевской роскоши. Последнее было навсегда… Хотя, влюблённый мальчишка, несомненно, окружит свою первую жену всем лучшим, что есть в Кэртиане. Или хотя бы попытается. Катарина — цветок прихотливый, и ей вряд ли удастся выжить в продуваемом всеми ветрами Надоре, но… Больше это не Луизины проблемы. Сегодня, как только закончится торжество, она и Селина уедут в пустой батюшкин особняк, и на этом весёлая жизнь при дворе закончится. Ведь, если подумать, она всего лишь вдова бывшего капитана Лаик, и никакой титул ей даже краешком не светит.       Подобные мысли навевали непроглядную меланхолию, и Луиза предпочла больше об этом не думать. Стоило бы вернуть внимание к церемонии, хотя и абсолютно не хотелось.       Свадьбу решили играть в храме Эрнани Святого. Кому пришла в голову эта идиотская идея, вдова Арамона до сих пор не узнала, но уже ненавидела этого человека всем, чем только может ненавидеть женщина. Старая церковь буквально разваливалась. Ей нужен был длительный и затратный ремонт, но Раканыш решил отложить все восстановительные работы до весны. Будто бы эта ветхая сараюшка переживёт зиму… Ладно, лишь бы до конца венчания достояла.       В этот, несомненно, «праздничный» день вход в храм Святого Эрнани был открыт как для бывших тайных эсператистов, так и для олларианцев. Собственно, поэтому Луиза и стоит здесь. Терпит залетающий в щели ветер и завывания дождя за хлипкими окнами. Да, в день свадьбы Катарины Ариго и Ричарда Окделла на Ракану обрушился дождь. Он разыгрался с самого утра, и явно не собирался прекращаться. В начале церемонии Луиза думала, что от такого ливня протечёт крыша и все священные писания, дорогие иконы и именитых гостей зальёт грязными, холодными каплями, но побелённый потолок к вящему удивлению остался девственно чистым. Должно быть, поставили вёдра на чердаке. Вдова Арамона точно не была уверена, есть ли вообще у эсператистских церквей чердаки, но мысль о бегающих наверху слугах, судорожно меняющих наполненные дождевой водой вёдра, никак не хотела улетать из её головы.       Однако дождь был не самым главным показателем скверности этого дня. С утра Луиза умудрилась скатиться с лестницы в бывшем особняке Ворона, где сейчас проживала вместе с Катариной, ушибла ногу и до последнего надеялась, что бывшая королева не потащит её на венчание. Но нет, надежда не оправдалась. Белозубая змейка не только потащила Луизу с дочерью в эсператистскую церковь, она усадила их к себе, в карету невесты. Конечно, повёл её к алтарю Робер Эпинэ, посажённый отец, но бывшим своим придворным дамам будущая герцогиня Окделл выхлопотала «места в первом ряду». Неужели она так сильно желала того, чтобы Луиза сполна насладилась её несчастным личиком? Да, сначала вдова капитана Арамона думала, что ради такого зрелища хоть в Закат отправится, но сейчас понимала, что эти взволнованные вздохи, сереющее личико и бледные улыбки больше раздражают, нежели радуют. Чего Катарина, собственно, привередничает? Ей достался хороший муж… Пусть младше, немного глуповат и далеко не Алва, но ведь любит её без памяти. А попробовала бы она пожить с этим старым боровом, который взял Луизу в жены из-за денег, да ещё изменял ей с каждой встреченной юбкой. Тогда бы, наверное, поняла… И бросилась к Ричарду на шею с благодарными слезами.       Хотя герцогу Окделлу и так хорошо… Он буквально светится от счастья. Должно быть, это у них фамильная черта, Реджинальд Ларак тоже светился на венчании. Интересно, не съела ещё бедного толстячка молодая надорская мегера?       Кардинал Левий исполнял возложенное на него Раканышем обязательство с налётом лёгкого участия на лице. Он вроде был здесь, читал присущие моменту молитвы, исполнял ритуалы, но мысли его были явно не в стенах этого холодного храма.       Нога саднила нещадно. С каждой минутой всё больше и больше хотелось присесть, но из-за большого количества гостей все лавки заблаговременно вынесли из храма. Право, здесь, должно быть, сегодня собралась вся столица.       Решение пришло спонтанно:       — Селина, — прошептала она дочери, неохотно отрывая её от созерцания брачной церемонии, — Я пойду в карету.       — Всё в порядке? — большие девичьи глаза миловидно округлились.       — Да, всё хорошо. Устала немного…       После венчания Катарина уедет из церкви в карете герцога, а потому её собственная будет ей уже не нужна. Луиза договорилась с извозчиком, чтобы после праздника, он доставил их с дочерью домой, но сейчас… Ей хотелось просто присесть.       Правда, добраться до выхода было не так легко, как она надеялась. Именитая аристократия толпилась в храме, как стадо безвольных баранов, и чтобы обойти их, Луизе пришлось вспомнить горький опыт Октавианских праздников.       Когда она добралась до заветной кареты, ушибленная коленка распухла почти вдвое. Нужно было бы её чем-нибудь растереть, но как назло Луиза всё оставила в особняке. Значит, придётся терпеть до окончания этого балагана.       Устало откинувшись на мягком сиденье, женщина безвольно раскинула руки, прикидывая, сколько ещё часов может продлиться празднование, но тут пальцы её наткнулись на что-то чужеродное бархатной обивке. Рядом с ней, становясь совершенно неприметным в полумраке кареты, лежало письмо в самодельном конверте.       Она отодвинула штору на окне, и слабый дневной свет поздней осени пролился на бумагу в руках женщины. Любопытство оказалось сильнее предосторожности, и Луиза, не думая ни секунды, вскрыла конверт, доставая сложенный вчетверо лист. Почерк был незнакомым, однако письмо предназначалось, несомненно, ей.       «Приветствую Вас, госпожа Арамона.       Увы, обстоятельства сложились так, что мне пришлось спешно покинуть столицу, и теперь я остро нуждаюсь в Вашем таланте. Я знаю, что именно Вы стояли за портьерой во время моего разговора с Катариной Ариго, я так же знаю, что именно Вы прятались за клумбой во время не самой лицеприятной сцены в саду. На Ваше счастье, это знание принадлежит только мне, и я бы очень не хотела им делиться. А потому прошу у Вас помощи. Мне нужно знать обо всех важных событиях, что происходят в замке. С Вашим талантом узнать о них, или стать их непосредственным свидетелем не составит труда. Конечно же, Ваша нелёгкая работа будет вознаграждена, и речь идёт не только о деньгах. Я буду ждать от Вас ответа… Оставьте его в вестибюле на подоконнике в доме Вашего отца сегодня перед тем, как отправится спать. Утром Вы найдёте там же дальнейшие инструкции.       С уважением, графиня Сильвер.       P.S.: Бальзам от ушибов Вы можете найти рядом с письмом».       3.       А празднество оказалось на удивление весёлым… Не смотря на всю мрачность и специфический антураж особняка герцога Алва, то есть бывшего особняка, множество свечей, дорогие украшения, цветы и много пёстрых гостей сделали атмосферу в доме на удивление праздничной. А может, всё потому, что у Луизы, наконец, прошла нога. Бальзам белоснежной бестии подействовал просто волшебно, сняв не только боли от ушиба, но и общее прескверное настроение.       Вопрос, стоит ли помогать беловолосой графине так до сих пор и вертелся в голове. С одной стороны, Джульетта — тварь, каких поискать, с другой… Она располагает слишком уж обширными связями и вряд ли блефует, угрожая Луизе сдать её. И всё же, при видимом отсутствии выбора, женщине хотелось ещё немного потянуть с ответом, окончательно взвесив все «за» и «против».       Рассредоточив внимание на пёстрых гостях, она уже в сотый, наверное, раз прогоняла в голове всё то, что ей известно о графине Сильвер.       А приглашённые на свадьбу аристократы не отказывали себе в веселье… Оркестр играл что-то нежное, и в то же время стремительное, молодые люди кружились в танцах, эории без пар пили кэнналийское за здоровье молодых. Робер Эпинэ, что сидел посажённым отцом рядом с невестой, ушел куда-то, как только начались танцы, а Раканыш, восседавший на почётном месте во главе стола, искал его глазами. Нет, право слово, лучше бы на своё место жениха с невестой посадил, их же праздник… Так нет, Его Величество не упустит ни единой возможности показать всем свою «величественность». Другого слова Луиза подобрать просто не смогла.       Ненадолго задержав внимание на «белоштанном короле», женщина случайно увидела, как один из слуг принёс ему какую-то записку. Только взглянув на клочок бумаги, Раканыш мгновенно нахмурился, и послал вестника за отошедшим на балкон Робером.       И этот взгляд, и эти нервно подрагивающие плечи не сулили ничего хорошего для Первого маршала Талигойи, а вдова Арамона вдруг осознала, что просто обязана присутствовать при этом разговоре. Она ещё не решилась помогать белой твари, но всё же женское любопытство было сильнее неприязни и неуверенности. Тем более и Селина куда-то запропастилась… А потому, если спросят, куда Луиза уходила, можно сослаться на то, что она искала дочь.       Осторожно, как бы невзначай, просто прогуливаясь по залу, она прошлась мимо двери на балкон и услышала короткий обрывок взволнованной фразы: «…хочет видеть наверху, в кабинете». Женщина знала это место, а потому поспешила к лестнице. Для полноты картины надо бы сказать парочке сплетниц, что она «пошла искать Селину», но Луиза боялась, что те ответят ей, где её дочь. Ибо, как известно, дворцовые сплетницы знают обо всех всё, даже то, чего ещё не случилось.       Лестница, с которой женщина скатилась ещё сегодня утром, приняла её шаги практически бесшумно, именно поэтому исчезновения придворной дамы бывшей королевы никто не заметил. Кабинет маршала Алва располагался за лестницей, в конце широкого коридора. Ричард, после переселения сюда приказал закрыть его на все замки и заколотить высокую резную дверь толстыми досками, но за пару дней жизни здесь, Катарина упросила-таки жениха открыть бывшее обиталище Алвы. Интересно, и какое ей было дело до маршальских бумаг? Правда, сейчас это не имело значения.       Стоило только остаться одной в коридоре, как Луиза напрочь забыла и о болевшей ноге и о предосторожности, и почти бегом помчалась к заветной двери. В самом кабинете было темно, холодно и преступно мало мест, где можно спрятаться, но женщина всё же нашла одно — за зеркалом почти у самого входа, где на стене висела иссиня-черная портьера, словно бы специально для неё. И кто мог её повесить? Так или иначе, место идеальное… Если понадобиться, можно и подсмотреть и незаметно проскользнуть, и даже не скрываясь убежать в открытую дверь. Ни секунды не думая, женщина забралась туда и стала ждать.       Первым, тяжело переставляя ноги, будто бы действительно устал, с золочёным подсвечником в руках вошел Раканыш. За ним следом действительно смертельно уставший за эти дни Робер Эпинэ. И молчаливое напряжение между ними, Луиза осознала это с немалым удивлением, можно было ножом резать.       — Так о чём ты хотел поговорить со мной, Альдо? — голос маршала спокойный и холодный, — Дело такой срочности, что не терпело до окончания празднества?       — Ты прав, не терпело…- король сделал несколько быстрых, метавшихся по комнате шагов, и решил всё же не слишком живописно плюхнуться в кресло у холодного камина.       Подсвечник в его руках нашел себе место на небольшом столике рядом с ним.       Раканыш нервно кусал губы, судорожно озирался по сторонам, словно бы не хотел говорить, и всё же запальная злость ещё не угасла в его сердце, и он твёрдо решил, что пойдёт до конца. Правда, окольным путём.       — Я хотел… Спросить тебя по поводу побега Алвы и Сильвер.       — Леворукий, — в усталом голосе не было ни злости, ни даже досады. Маршал так и остался стоять, пусть и опёрся одной рукой на спинку второго кресла, — Альдо, я рассказал тебе всё, что знал.       — Расскажи ещё раз!       — Как хочешь… Я не знаю, как они могли сбежать. В то время как это происходило, я провожал сестру. Она хотела переехать к Ричарду. А когда я заподозрил неладное и поспешил Багерлее, то застал опоенных снотворным охранников и две пустые камеры.       — И что же, как они прошли мимо твоих людей в карауле на воротах ты не знаешь? — у Альдо как-то слишком нервно дернулся глаз.       — Я уже отвечал тебе на этот вопрос, — со вздохом отозвался маршал, — Я действительно виноват в том, что случилось. Поздно отдал приказ менять посты, не проследил за стражей в Багерлее. И ты правильно злишься на меня… Но я уже говорил, что готов добровольно сложить полномочия Первого маршала.       — Этого мне ещё не хватало!       Ракан нервно закинул ногу на ногу, и… Кажется, что-то придумал:       — А знаешь…- улыбнулся он, вызвав слугу и послав того за вином, — Давай лучше выпьем. Мы так давно с тобой ни о чём не говорили… Просто так, ни как король с маршалом, а как старые, добрые, боевые друзья.       Боевые, как же! Пока Робер с отцом и братьями сражался бок о бок с бунтовщиками, этот белоштанный король отсиживался в тёплом и безопасном Агарисе.       Эпинэ должно быть, хотел спросить, с чего бы на Альдо напала эта дружеская ностальгия, но всё же удержался. Со своего места Луиза видела их обоих, и всеми силами старалась не упустить ни одного, даже самого короткого полу-взгляда.       Высокий слуга принёс корзину с вином из погреба, кувшин и два бокала, оставил всё это на столе. Потом бросил в холодный камин немного дров, разжёг огонь и молча удалился восвояси. Они снова остались одни…       — За что выпьем? — слишком безразлично для задушевного разговора с другом, спросил Робер.       — Может быть, за государство? За Талигойю, вечную и свободную!       Альдо залихватски, почти весело поднял бокал, а Иноходец только коротко и безлико усмехнулся.       — Я-то решил, ты предложишь: «За Великую Анаксию!».       — Глупо пить за то, чего пока нет…- пальцы Ракана сильнее сжались на бокале, — Но уверяю тебя, лет через пять мы за неё выпьем.       — Что ж…- бокал «крови» с приятным, переливчатым звоном ударился о бокал «слёз», — Тогда за Талигойю!       — За Талигойю!       Они пили невообразимо медленно. Так не пьют в хороших компаниях добрые друзья, так не пьют при мирном разговоре ярые враги. Так пьют люди, всеми силами пытающиеся оттянуть следующую реплику, не желающие больше говорить, и всё же повинующиеся странным, безжалостным обстоятельствам.       — Хорошее вино, — улыбнулся король, отставляя бокал на услужливо стоящем под рукой столике, — Интересно, где Ричард берёт его?       — Я думаю, это остаток запасов Ворона, — а Робер налил себе ещё…       Казалось, хмель этой ночью легкомысленно решил оставить его, маршал был совершенно трезв, может, поэтому и грустен. Хотя… Пожалуй, «грусть» — совершенно не подходила к описанию чувств Иноходца. Он был задумчив, утомлён и не спал, должно быть, много ночей, но всё же та слабая, унылая грусть не касалась его горячего, южного сердца.       — Кэнналийское… Как думаешь, можно ли сделать такое же здесь, в Талигойи?       — Сомневаюсь, что это возможно, — Робер не смотрел на собеседника… Его блуждающий, невидящий взгляд приковали к себе горячие языки пламени, — Климат в Кэнналое полностью отличается от талигойского, и растения, что могут жить в горных долинах полуострова, погибнут посреди материка от первых же морозов.       — Разве зима доходит и до самого юга Эпинэ?       — Не такой суровой, как здесь, но, несомненно, доходит. Плюс к тому же у нас нет пристойных виноделов.       — Можно заказать, скажем… Из кагеты.       — Кагет сварит для тебя кагетское вино, и оно всё равно не сравниться с кэнналийским по вкусу и качеству.       — Значит, — примирительно воскликнул принц, — Нам нужно просто захватить Кэнналое.       Но маршал его шутки не поддержал:       — Сомневаюсь, что это возможно. Да и, после нашего захвата в Алвасете, по примеру Олларии, уже не останется ничего пристойного.       — Робер, какого Леворукого?! Не раскисай в день свадьбы своей сестры!       — Прости, Альдо, — постарался улыбнуться Эпинэ, — Я, наверное, слишком устал.       — Ты и не отдыхаешь с самого нашего прихода в столицу.       — Ты прав…- теперь улыбка получилась уже увереннее, — Много думать и работать вредно. Может, ещё выпьем? Предлагаю тост за Катарину и Ричарда.       — Они действительно довольно хорошо смотрятся вместе, — хрустальный звон ещё раз разнёсся волнами по сумрачному кабинету.       Альдо выпил ещё один бокал залпом, чуть поморщился, но Робер пропустил этот жест мимо внимания. О чём же он так сосредоточенно думает, что даже разговор с королём для него не так важен?       — Поверь мне, когда мы восстановим Великую Анаксию, — мечтательно начал Раканыш, — Тогда ты будешь спать спокойно.       — Большая территория — большие проблемы. Не говоря уже о самом процессе захвата. Против нас ополчаться все страны Золотого договора.       — Да закатные твари с ними! — легкомысленно отмахнулся король, — Я лишь хочу вернуть старый миропорядок, и получить то, что на самом деле моё, по праву крови.       — Альдо, многие не…       — Я знаю, что многие не считают право крови действительным, ты мне это уже говорил. И я знаю, что многие не поддержат меня, но… С теми деньгами, что у меня есть сейчас, я смогу купить хоть все Золотые земли и кусочек Багряных в придачу.       Робер только коротко усмехнулся:       — А что будет, когда они кончатся? Как только ты найдёшь Джульетту, то повесишь её на первом же столбе, и она больше не подскажет, что делать.       — Я и без каких-то там изменниц знаю, — он заложил руки за голову и мечтательно, почти блаженно улыбнулся, — Я проведу ещё одну эмиссию.       — Подожди, но…- Иноходец словно бы встрепенулся, — Это же рискованно… Ты можешь добиться того, что деньги утратят силу.       — Ерунда! Не бывает такого. Деньги — они всегда и всюду деньги, не бывает их слишком много, — Альдо опомнился и резко подался вперёд, — А с чего ты вообще это взял? Девчонка рассказала?       — Она говорила об этом и тебе, разве ты не помнишь?       — Я не сильно-то её слушал. Она — сумасшедшая, плюс к тому же предатель.       — Не смотря на всё это, она спасла нас от голода, — как бы невзначай заметил Робер, и… Лучше бы он этого не говорил.       Ноздри Альдо вдруг раздулись, как у скакуна, в глазах поселился злой блеск, а на лицо лезла подлая гримаса недовольства.       — Я бы и без неё не пропал. Прочитал бы пару книг по экономике, и сам додумался бы до такого.       — Альдо…       — Робер! — этот внезапный вскрик заставил даже Луизу вздрогнуть, — Я сказал, что смог бы обойтись без неё, значит смог бы. И закончим на этом.       — Как скажешь, — а Иноходец только холодно пожал плечами.       В его взгляде скользило разочарование. Раканыш не мог этого заметить, но Луиза прекрасно знала этот взгляд. Скрытое презрение под маской усталой улыбки — так смотрела на людей, порой, и она сама, только скрывалась лучше.       А белоштанный король, поняв, наконец, что хитроумные манёвры риторики не для него, решил перейти к главной части разговора. Это было заметно в похолодевших голубых глазах.       — Кстати, Робер… Давно хочу у тебя спросить, — в интонации Альдо не было ничего агрессивного, но всё равно по спине Луизы пробежались холодные мурашки, — Куда делись два коня с моей дворцовой конюшни: чёрный мориск и белый, непонятной породы линарец?       — Ты имеешь в виду Моро и Перса? — стоило отдать Иноходцу должное, на его лице не дрогнула ни одна мышца, — Я не знаю. Должно быть, хозяева забрали…       — Нет, какая всё же неуловимая эта парочка! — коротко, но как-то нервно рассмеялся король, — Сбежали из Багерлее, пробрались в замок за конями, обошли все посты, включая пристоличную охрану, и никто даже бровью не повёл. Словно они по воздуху проскочили… Или, может, помогал кто-то?       — Я тоже об этом подумал…       Стоило признать, до этого момента Луиза ещё подозревала Иноходца в помощи герцогу Алве и его беловолосой протеже, но сейчас… Да такой спокойный взгляд убедил бы даже самого Создателя! Либо Эпинэ действительно ни в чём не виноват, либо так искусно научился врать, что даже искушённая в притворстве и лицедействе вдова Арамона не могла его раскусить.       — И что, есть соображения? — осторожно начал Ракан.       — Абсолютно никаких… В тот день, когда графиня Сильвер дралась с Генри Приддом, мне доставили донесение о том, что на границе видели отряд кэнналийцев. Я решил, что это ряженые, но теперь начинаю сомневаться.       — Вряд ли в столицу они проникли целым отрядом, стража не могла бы такое пропустить.       — А ты что думаешь по этому поводу? — Робер впервые перевёл взгляд на собеседника, и то, что он увидел в лице своего короля, ему явно не понравилось.       — Я думаю, среди нас есть предатель, — Альдо сделал ещё глоток, и в глазах его поселилась острая, почти лисья хитрость, — И я даже догадываюсь, кто…       — Вот как…       Пауза, оставленная Робером на размышления, слишком уж сильно затянулась. Ему нужно было что-то сказать, чтобы усыпить подозрения Ракана, но маршал молчал. Предательски молчал…       Альдо чуть подался вперёд, вглядываясь в лицо Иноходца. Казалось, всего одно неверное, резкое движение, и он убьёт лучшего друга на месте, но Робер не двигался. Не повёл и бровью. Проклятая тишина поглотила кабинет…       — Что же ты молчишь? — голос Альдо стал хищным.       — Я должен поздравить тебя? — улыбка вышла слишком скованной.       — Ты должен…       Но его слова оборвал резкий хлопок распахнувшейся двери.       4.       Мэллит уже не бежала, она летела на крыльях самой прекрасной, одухотворённой и, несомненно, разделённой любви. Летела к нему… Ах да, конечно, она больше не Мэллит. Не Залог, и даже не гоганни. Она отреклась от всего этого, принесла прошлую себя в жертву нынешней, и теперь ей принадлежит весёлое и светлое имя — Мелли, она обычная девушка, и влюблена без памяти.       Стражники в замке ей сказали, что её любимый в доме цивильного коменданта, и она поспешила туда. Слуга проводил её к большой резной двери на втором этаже, и она без раздумий ворвалась в комнату.       — Первородный! — закричала она по привычке.       — Мэллит? — её любимый даже встал с кресла, несомненно, от счастья видеть её, — Что ты здесь делаешь?       — Я больше не Мэллит, — она светилась… Светилась неподдельным счастьем, когда говорила эти слова и бросалась ему на шею, — Та глупая, трусливая Мэллит умерла сегодня ночью. Меня зовут Мелли, и я… Великий Первородный, я люблю тебя! Я больше не связана клятвой Залога, я отказалась от предков и своего рода ради тебя. Теперь мы можем быть вместе, нам ничто не помешает. Сам Великий Кабиох направлял мою руку и сердце, и наконец, привёл к тебе…       Как легко оказалось это сказать. Ещё там, на пороге этого сумрачного, полутёмного кабинета, девушка страшилась признаться в переполняющем её чувстве, но теперь… Оказавшись в объятьях Первородного навсегда утратила страх.       — Теперь я принадлежу тебе, любовь моя, — шептала она, положив голову ему на грудь, — Обещаю, что приму эсператизм, и мы сможем обвенчаться в той прекрасной церкви, что ты воздвиг. О, как же мы будем счастливы!       — Мэллит, ты определённо сошла с ума! — быстро схватив её за запястья, Первородный отдёрнул руки недостойной от своей шеи, — Что ты сделала?       — Я переродилась…- начала она, правда, уже не так восторженно. Она не понимала, отчего в прекрасных, небесно-голубых глазах любимого вдруг поселилась ярость, — Я стала обычной девушкой, и избавилась от клятвы Залога.       — Но ты поклялась защищать меня…       — Я буду защищать! — она снова постаралась обнять его, — Я готова отдать за тебя жизнь, я люблю тебя! И я хочу быть с тобой…       — Закатные твари! — едва не закричал он, отвернувшись.       Мелли не понимала, почему любимый так рассердился. Она смотрела на него, так и не опустив распростёртых для объятья рук, и не могла понять…       Робер Эпинэ, что сидел напротив любимого, и которого недостойная заметила только сейчас, попытался успокоить девушку, но она уже не слышала его слов.       — Скажи…- тихо начала она, протягивая к Первородному руки, — Чем заслужила я твой гнев? Разве не хочешь ты быть со мной… Разве не любишь меня?       — Вот именно — не люблю, — процедил он сквозь зубы, — Так и знал, что эти девичьи бредни выйдут мне боком.       — Ч… что? — по затылку словно кто-то ударил тяжёлым уличным камнем.       Силы вдруг оставили её, руки безвольно опустились вниз, и сама она еле удержалась на ногах. Отчаянно расширившись, глаза впились взглядом в сердитое, жестокое лицо Первородного… И горло перехватило от вставшего комка слёз.       — Как ты вообще могла такое сотворить?! — он почти кричал, но всё же сдерживал ярость из последних сил, — Тебе дано было простое поручение — быть моим щитом, и даже с ним ты не справилась! Кто ты теперь?! Обычная девка? И что мне с этого толку?! Теперь ты бездарная слабачка, что даже муху не сможет убить, зачем ты мне нужна?       — Но… Я…       — Ты что, действительно могла подумать, что мы можем быть вместе? Я — король, а ты — простая, ничтожная иностранка. Ты недостойна меня!       — Альдо! — закричал, схватив его за руку Робер.       Альдо… Альдо… Какое прекрасное имя. Она готова повторять его хоть до скончания веков. Альдо… Альдо… Она его любит. Любит до бесконечности, до последней звезды и до первой росы, до самого крайнего, тёмного уголка его души, она его любит. Любит всего… Навечно…       — Убирайся отсюда!       И она ушла… Первые несколько шагов дались особенно трудно, взгляд никак не хотел расставаться с его обликом, не хотел терять его. Но она всё же ушла… Чуть приоткрыв губы, потому что ей не хватало воздуха, и медленно переставляя тонкие ноги, потому что в них не осталось сил. Она ушла… И умерла, стоило только переступить порог этого сумрачного кабинета.       5.       — Зачем ты так с ней? — Робер едва сдерживал себя, чтобы не закричать.       — Дура! Какая же дура! — друг с силой ударил кулаком по столу, и полные бокалы опасливо дрогнули.       — Что плохого она сделала, Альдо? Я не могу понять!       — Робер, она уничтожила мои планы! — король взял бокал в руки, поднёс к губам, но переполнявшая его ярость не позволила выпить…       И прекрасный фужер и дорогого алатского хрусталя разбился вдребезги о высокую каминную решётку, а языки пламеня, жадно вспыхнув, поглотили остатки белого вина.       — Маленькая идиотка! Ты понимаешь, что теперь мне придётся искать новый Щит? Я собрался подчинить себе силу Раканов, и для этого мне нужна была защита, что оградила бы меня от посягательств моих противников, а теперь… Вот же дура!       — Альдо, — обожжённая рука неприятно саднила, умоляя Робера об ударе, но он сдержался, — И ты действительно веришь во всю эту чушь?       Король что-то кричал ему в след, но Иноходец уже не слышал этого. Он побежал за Мэллит. В таком состоянии она могла сделать с собой всё, что угодно, а потому сейчас лучше не оставлять её одну, и… Он вдруг понял, что настало время с ней объясниться. Если не сейчас, то больше никогда.       Едва не растолкав именитых свадебных гостей и танцующие пары, Робер вылетел на улицу, забыв даже о тёплом плаще и холоде поздней осени, но девушка уже скрылась из виду. Где теперь её искать? Куда она пошла?       — Эй, парень, — окликнул он какого-то слугу, прошедшего с корзиной вина мимо крыльца, — Здесь девушка не проходила? Среднего роста, с рыжими длинными волосами…       -…что была так удручена, будто завтра конец света или сдохла любимая дайта? — усмехнулся парнишка, — Да, проходила, только что. Туда пошла, в сторону реки.       — Спасибо, — бросил Робер на бегу.       В сторону реки… Иноходец боялся этой мысли. После такого резкого отказа Альдо, Мэллит не вернётся в замок, и идти ей больше некуда, но к Данару… Обычный человек пошёл бы туда в последнюю очередь. Правда, если только… Нет!       Он мчался загнанным зверем по тихим, ночным улицам уснувшей столицы. Найти её, догнать, пока не наделала глупостей… Сейчас Робер мог думать только об этом. Мэллит… Та прекрасная, нежная Мэллит, что переодевалась франимским торговцем, чтобы прийти к нему, та смелая, отважная Мэллит, что открыто противостояла закатной твари, которую, несомненно, боялась, та Мэллит… Может погибнуть этой ночью.       Данар показался на краю взгляда на удивление быстро. Робер был прав, девушка с горя задумала утопиться… Она спустилась к берегу, в ту тихую заводь, где росла и купала в чистой проточной воде свои тонкие ветки, одинокая ива. Спустилась… И вошла в воду почти по пояс.       — Мэллит! — отчаянно закричал Робер с набережной, но она его уже не услышала.       И тогда он бросился за ней… Поздняя осень сделала быстрые воды Данара обжигающе холодными, но Робер уже не чувствовал этого. Не чувствовал, как высокие сапоги почти по щиколотку тонут в иле, и как чья-то холодная, скользкая рука пытается остановить его, вытаскивает из реки. Не чувствовал… Сейчас в его голове была только девушка.       — Мэллит…- он с силой схватил её за плечи, заставляя развернуться к себе лицом, и крепко прижал её хрупкую фигурку к своей груди, — Мелли… Теперь тебя зовут так…       — Робер? — она мягко отстранилась, поднимая на него пустые, невидящие глаза, — Зачем ты пришёл?       — Мелли, ты… Не должна этого делать! Я не хочу, чтобы ты умирала!       — Но…- она словно не узнавала его, и не понимала, где на самом деле находится, — Первородный меня не любит. Теперь я ему не нужна, он прогнал меня. Он…       — Он — не любит, зато я люблю! — воскликнул Робер отчаянно.       И на секунду… На то горячее, яркое мгновение, что осталось в памяти Иноходца до самой последней минуты его жизни, в глазах девушки появилось тепло. То самое, которое он столько лет мечтал увидеть…       — Мелли, — продолжил он, едва находя слова, — Я люблю тебя! И всегда любил… С самой первой нашей встречи, потому что не видел я за свою жизнь девушки прекраснее тебя. Прекраснее во всём. Ты добрая и смелая… Заботливая. И теперь ты можешь познать любовь, а это значит, мои надежды не напрасны. Мелли…       — Робер…- она подняла на него туманный, непонимающий взгляд, — Ты… Любишь меня?       — Конечно! — что-то горячее и тонкое струной натянулось в сердце… Что-то, готовое навечно связать Иноходца, или разорваться в один момент.       — Любишь…- она сделала шаг назад и едва ощутимо поёжилась, проточная вода ласкала её мокрую одежду, — Но я… Люблю Первородного. И всегда любила. И всегда буду любить только его одного.       А что-то тяжелое и холодное с грохотом обрушилось вдруг в сознании Робера. Голову захватила иссушающая, горячая пустота, мужчина отвёл взгляд, и звук собственного дыхание врезался в мысли почти что отчаянным криком.       — Так или иначе, — он уже не узнавал своего голоса, — Так или иначе, я не хочу, чтобы ты умирала.       Справиться с лёгкой, ослабевшей девушкой не составило труда. Робер аккуратно взял Мэллит на руки, вынося из холодной проточной воды, и направился к своему особняку.       Мысли были короткими и лаконичными, голова опасно пустой. И за всем этим иссушающим спокойствием Робер не сразу заметил едва ощутимое, но плотно засевшее в сознании, чувство облегчения.       6.       Со свадьбы Ричарда прошло уже почти три дня, а Альдо всё же решил не вызывать цивильного коменданта на Высокий совет. Пусть пока наслаждается молодой супругой, сегодняшнее заседание всё равно не будет важным. И решение это, Иноходец признавал, было даже по-своему благородным… Собственно, Робер и сам хотел сослаться на неотложные дела и не являться, но утром прискакал курьер с письмом. Альдо приглашал своего маршала поговорить, а значит, отказаться не получится.       Не смотря на все пережитые на свадьбе Ричарда треволнения, Робер, к своему удивлению, вот уже три ночи мог спать спокойно. Вчера вечером заходил Марсель, поделился планами, и стоило признавать, они вселяли весьма не туманную надежду. Робер пока не стал говорить виконту о том разговоре с Альдо, но предполагал, что ему и без пояснений всё известно. Что тоже в свою очередь не могло ни радовать.       А Мэллит… В последнее время герцог почти не думал о ней. Девушка не выходила из комнаты, каждую ночь рыдая о неразделённой любви, и Робер с удивлением признавал полное отсутствие желания её слушать. Что-то порвалось в нём в тот момент, что-то настолько важное, что весь миропорядок, все устои, ценности и принципы перевернулись в один миг с ног на голову. И Иноходец осознал, что больше ничего не держит его ни в Талигойе, ни рядом с Альдо. Он с лёгкостью согласился с мыслью, что предал своего сюзерена, и даже более того… С мыслью, что он готов предать его ещё раз, окончательно. И стало вдруг так спокойно… Словно бы Робер помирился с самым древним и ярым своим врагом — с самим собой. И больше не мучила его совесть, не снились в кошмарах осуждающие взгляды отца и братьев, как-то само собой пришло осознание всей глупости его прошлых мыслей и действий.       Он признал глупость бунта, затеянного Эгмонтом Окделлом, и понял, что этот мятеж с самого начала был обречён на поражение. Признал, какую же глупость совершил, поддерживая Альдо в его безумных начинаниях и захвате мирного, едва ли не процветающего королевства. Пожалуй, если он действительно хотел действовать во благо народа, нужно было перестрелять всех Манриков — зачинщиков заговора. И Штанцлера заодно… Вернее, Штанцлера в первую очередь.       Пожалуй, Роберу нужно было бояться подобных мыслей, но он принимал их с удивительной лёгкостью и безразличием. Наверное потому, что он просто выбрал сторону в этом извечном противостоянии, и вероломно, нагло умудрялся не жалеть о своём решении.       В тронном зале было пусто. Так пусто, как бывает только в очень больших помещениях холодными днями поздней осени, когда заоконного света не хватает даже на беглую прорисовку очертаний. Мерные звуки шагов взлетали и разбивались под высоким сводом гулко и быстро, во взгляде скользили квадратики плиток. Робер пришёл сюда по просьбе Альдо, пусть и не понимал, зачем… Все члены Высокого Совета сейчас на втором этаже, должно быть, толпятся у двери королевского кабинета, а монарх хочет перемолвиться парой слов со своим маршалом. И пусть разговор этот явно не предвещал ничего хорошего, Эпинэ был на удивление безразличен и к его исходу и к собственной судьбе. Это была не просто бравада, а какое-то кошачье спокойствие.       — Робер! — оклик раздался сзади, и Иноходец поспешил обернуться.       Король стоял в открытых дверях, не изменил своей привычки носить белое, и был совершенно один, правда, при шпаге.       — Альдо…- голос звучал гулко и едва ощутимо двоился, отражаясь от стен, — Ты хотел поговорить со мной?       — Да…       Он быстрым, словно напряженным шагом направился к Роберу, расправив плечи, и всё же почему-то отводя взгляд.       — Я слушаю.       — Хотел закончить тот разговор, что мы начали в доме Ричарда, — Альдо прошел мимо друга, поднялся на две ступеньки высокого постамента, где располагался трон, и невообразимо медленно обернулся, — Может, хватит уже играть эту глупую мистерию?       — О чём бы ты ни говорил, я тебя не понимаю, — этот ответ Робер заготовил уже очень давно, — Чего ты хочешь от меня добиться?       — Правды! Правды, признания и… Покаяния.       — Закатные твари, Альдо! — сейчас Иноходец позволял себе эмоции, потому что они были нужны… Не только ему, а ещё этому хмурому, осеннему утру, этому гулкому залу и разгневанному королю, — Какого покаяния? Что тебе про меня наговорили?       — В том-то и дело, что ничего…- выдохнул друг, но Эпинэ видел, что тот сдерживается из последних сил, — Я понял всё сам. И теперь я хочу знать, зачем… Зачем ты… Предал страну?       Робер всеми силами, всем остатком спокойствия не желал этого делать, но всё же отступил на шаг назад, а на лице его промелькнуло вполне уместное удивление.       — О чём ты говоришь?       — Это именно ты…- Альдо судорожно раздувал ноздри, кусал покрасневшую нижнюю губу, но всё же говорил… Говорил, пусть и жалел сказанном, — Ты помог Алве и Сильвер сбежать. Ты с самого начала был на их стороне! Чтобы отозвать людей с постов пристоличной охраны и позволить пленникам сбежать, ты даже выдал свою сестру за Ричарда. Но верхом наглости было то, что ты лично отдал им их проклятущих коней, и сопроводил до ворот столицы. Неужели ты думал, что я слепой?!       — Альдо…- отпираться было настолько глупо и бессмысленно, что Иноходец, конечно же, не преминул сделать это, — Только послушай себя… Что за бред ты несёшь?       — Робер, как ты мог? — в глазах Альдо было пополам осуждения и… Упоения.       Он, верно, хотел прожечь своим укором в маршале дырку, но и не смог спрятать торжества своей ещё не оглашённой победы. Как же… Он вычислил предателя, сам, без подсказки. Или всё же помог кто?       — Как ты мог предать наши идеи… Нашу страну?!       — Именно страну… я и не предавал, — спокойно, почти по-дружески улыбнулся Робер.       Он вдруг осознал, что совершенно не хочет лгать. Альдо — его друг, хоть и бывший, он заслуживает право знать правду. Именно сейчас…       — Знаешь, ты прав, — Иноходец улыбался… Тепло и приветливо, — Это я помог Джульетте сбежать. Я действительно проводил их до ворот и даже лично дал команду, чтобы их пропустили. Правда, изначально план целиком и полностью принадлежал Джульетте. Я лишь оказался в нужном месте в нужно время, сумел правильно всё понять, и… Сделать выбор.       — Чем же она тебя прельстила? — зло вскинулся король, — Обещала трон? Власть? Деньги?       — Ничего…- он почти что смеялся внезапно вспыхнувшему спокойствию, — Я просто действовал в интересах страны.       — Но ты предал своего короля! — яростный крик разнёсся по сводам и разбился вдребезги где-то в высоте.       — Хм… Пожалуй, ты прав, — задумчиво кивнул Робер, — Короля я всё же предал. Короля… Но не страну.       — И ты так спокойно в этом признаёшься?       Робер отстегнул от пояса и отшвырнул к выходу шпагу в простых чёрных ножнах. Теперь он был безоружен, и этот факт почему-то помогал говорить:       — А мне есть смысл отрицать очевидное? Даже если бы я не был виновен, ты уже убедил себя в моем преступлении и с вожделением предвкушаешь суд.       — Вовсе нет…- казалось, Альдо на мгновение растерялся, — Если ты покаешься и поклянёшься больше не предавать меня, то…       -…то я умру не на городской площади в день казни, а тихонько сдохну от яда в собственной постели. Это ты хотел сказать? Альдо, если ты считаешь меня предателем, моя судьба предрешена, чтобы я ни делал.       — Ты в самом деле предатель… Предатель и изменник, и это не только моё убеждение, — процедил король сквозь зубы.       Зачем он вообще затеял этот разговор? Если тогда, в доме Ричарда, Альдо ещё не был уверен в виновности Робера, то сегодня в этом явно убедился. Так чего он хочет добиться? Эпинэ слишком горд, чтобы каяться, и король об этом знает… Быть может, он просто хотел дать маршалу шанс? Потешить больной величественный эгоизм и предоставить старому другу последний шанс поваляться в королевских ногах и вымолить прощание? Как глупо…       Что ж, мистерия подходит к концу, а значит, уже можно раскрывать карты. И безразлична дальнейшая судьба… До опасного безразлична.       — Изменник… Кому же я изменил?       — Стране в первую очередь!       А Иноходец вдруг коротко и горячо рассмеялся:       — Снова «стране»! Как же ты любишь это высокопарное слово. Не стоит отождествлять страну и власть… И уже тем более страну и короля. Ты, Альдо — ещё не страна, а в её масштабах я — всего лишь мелкий интриган, не смотря на всё сделавший правильный выбор. Ты погубишь эту страну… Деньги, на которые ты так надеешься, кончатся в первом же походе, народ будет голодать и восстанет против тебя. И кто-то из твоих же слуг убьёт тебя ночью ножом в спину.       — Кто-то… Например, ты.       — Нет. К этому моменту я буду уже мёртв. И это, несомненно, к лучшему…       — Робер…- голос Альдо вдруг сделался примирительным, он даже спустился на одну ступень, что с его стороны должно было показаться высшей милостью, — Я в последний раз предлагаю тебе покаяние. Если ты попросишь о прощении, всё сегодня сказанное останется между нами. Но если нет… То я объявляю тебя преступником на Высоком Совете.       — Так вот для чего ты всех их собрал…- усмехнулся Иноходец, — Альдо, я не…       Но договорить ему в этой жизни больше не случилось. Двери тронного зала с грохотом распахнулись, оставляя стоять на пороге прекрасную Мэллит в девственно чистом, белом платье. А Робер испытал чёткое, и, возможно, самое яркое в своей жизни чувство дежавю.       Она шла размеренно и чётко, словно раскачивался в полнейшей глухой тишине маятник старинных часов. Её взгляд был пустым и холодным, глаза чуть припухшими от слёз, а распущенные волосы мерно покачивались в такт ровным шагам.       — Что тебе здесь нужно? — вскинулся было Альдо, но тут же отступил…       Тонкие девичьи ручки сжимали в пальцах чёрные рукоятки пистолетов. И оконные отблески играли бликами на вскинувшемся дуле.       Мэллит медленно и с достоинством подошла к королю. На губах её была милая, почти одухотворённая улыбка. Улыбка сумасшедших… Улыбка самоубийц… Улыбка отчаявшихся… Она нежно, с невероятной любовью припала к губам Альдо, и по белоснежной, почти что мраморно бледной щеке скатилась и скрылась в ткани белого платья одинокая, горячая слеза.       — Любовь моя, — зашептала она, отстранившись, — Раз обстоятельства этого мира при жизни разлучают нас, то после смерти мы сможем быть вместе. Я люблю тебя… При жизни и после смерти. В вечности…       А по тронному залу, оглушающе чётко и с неотвратимой безысходностью, пролетел и обрушился гулким отзвуком смерти пистолетный выстрел.       Прежде, чем Робер успел что-то понять, тело Альдо повело судорогой, изо рта потекла горячая, вязкая кровь, противно пачкая светлые, почти девственные одежды, и он упал… Скатился по широким ступеням к кромке белоснежного платья отступившей Мэллит. Он умер… Окончательно и бесповоротно умер.       — Робер…- она обернулась к Иноходцу, роняя разряженный пистолет на пол, — Я всегда буду любить его… Я знаю, ты не хотел этого, и тебе будет больно, поэтому… Прости.       Она приставила второй пистолет к сердцу и спустила курок. Не колеблясь ни секунды, не страшась смерти… Она упала, безжизненно закатились её прекрасные, золотистые глаза, а на губах… Осталась всё та же милая, любящая улыбка. Осталась… Посмертно.       Робер стоял в пустом зале над двумя трупами, не в силах отвести от них взгляда, и уже ничего не чувствовал. Конечно, на звуки выстрелов сбежался весь дворец, и в тронном зале стоял обеспокоенный гул, но Иноходец этого уже не слышал. Он просто смотрел на тела… Ещё несколько минут назад бывшие живыми.       Его лучший друг, и его прекрасная любовь. Сейчас, пытаясь найти в собственном сознании хотя бы отголосок эмоций, Робер без удивления осознавал, что не чувствует ничего. Пожалуй, ему всего лишь немного грустно… Не жаль, и даже не досадно, а просто немного грустно от того, что так получилось. Она убила его и себя… Неприятная история. Такое не скоро забудется… Но теперь Робер может спать спокойно. Больше его никто не назовёт предателем, и никто не скажет, что любит другого. Не будет этих злобно раздувающихся ноздрей и трепетного, обеспокоенного взгляда. Не будет… Больше не будет. Они мертвы… Мертвы окончательно и бесповоротно. Навсегда. До конца времён. Мертвы… Какая, должно быть, жалость.