Кровавый осколок Кэртианы или игры Леворукого.

      Леса близь Старой Барсины. Ракана (б. Оллария).       1.       Тревожное, опасливое утро поздней кэртианской осени обрушилось на лес сереющей, мрачной стеной. Это было то самое время суток, когда лесные дети ночи уже заканчивают сумеречную охоту, а первые дневные птицы ещё не оглашают мир своим тихим щебетанием. Когда деревья позволяют себе отдаться на милость природы и вздремнуть хотя бы эти предрассветные несколько часов, а мир становится пустым и сонным. То самое время суток, которое застают в дороге только спешащие куда-нибудь путешественники, или вообще не смыкавшие глаз люди. По смешному стечению обстоятельств, одинокий путник и его верный скакун подпадали под обе эти категории.       Марсель Валме покинул Ракану вчерашним утром, и с тех пор не прекращал пути ни на минуту. Он торопился… Но, не убегая от преследователей, или гонясь за сбежавшим. Он торопился в небольшой домик посреди обнажённого барсинского леса, где временно обосновались те, кто точно захочет услышать новость, что он везёт.       События последних дней казались поначалу вполне реальными, пока не ударили обухом удивления по затылку. Кто бы мог подумать… Пройти путь длиной в четыре столетия, и умереть от пули отвергнутой девчонки. Право, смерти глупее для короля не придумать… Разве что быть сброшенным конём на собственном празднике, и размозжить себе голову в кровь.       Быстрый порыв ветра пронёсся вдоль дороги, насилу подняв несколько не слишком влажных листьев. А ведь всего несколько недель назад он без проблем играл сухой опавшей листвой… Как быстро пролетела осень. Какие же подарки преподнесёт Талигу Зимний Излом? Анархию? Узурпацию? Нового короля? Оставалось только нервно предполагать.       Обожжённая молнией сосна ворвалась в сознание неожиданной трезвостью. Марсель очнулся от дорожной дремоты, дёрнул поводья мерно ступающего коня и свернул в лес. Добрался… Невероятно! От Олларии до Старой Барсины дня два пути, не меньше, а он добрался за сутки. Но в сложившихся обстоятельствах спешка была вполне оправдана. Хотя бы день промедления рисковал обернуть происходящее в государстве не в их сторону.       Небольшой охотничий домик показался среди густой заросли сосняка. Кто поставил его здесь, и кому он служил пристанищем до этого, Марсель так и не успел узнать, а теперь и не пытался. Сегодня, или, в крайнем случае, завтра он покинет его навсегда. По крайней мере, ему этого очень хотелось. Обветшалая крыша на самом деле была куда крепче, чем казалась, а с южной стороны дома висели одинокие, обнажённые плети дикого винограда. Летом здесь прекрасно… Но никак не поздней осенью.       Дверь была не заперта. Нынешним обитателям этого дома замок без надобности, ибо случайные визитёры горько пожалеют о своей ошибке, если рискнут нарушить их покой. И если бы на этой двери действительно был замок, то был бы он амбарным, висел снаружи и оберегал, скорее внешний мир от обитателей этого дома.       Привязав коня поводьями к самому ближайшему к дому дереву, Марсель распахнул дверь и вошел без стука. В небольшой гостиной, где он оказался, было тепло и тихо. В громоздкой закопчённой печке догорали последние угольки дров, на массивном деревянном столе стояли два пустых бокала, обгоревшие свечи и недопитая бутылка «Чёрной крови». Ещё две, абсолютно пустые, цивильно притулились к высокой ножке. Здесь было на удивление светло, хотя за окном господствовало хмурое осеннее утро. Здесь было светло и… Тихо.       В первую секунду Марсель пожалел о том, что не постучал. Нужно было как-нибудь привлечь внимание, а не просто стоять на пороге, и виконту в голову не пришло ничего лучше, чем эта глупейшая идея. Но за неимением других мыслей, он ей воспользовался. Наплевав на нормы этики, он с шумом набрал в лёгкие воздуха и крикнул в тихую полутьму дома:       — Рокэ!       На две томительные секунды гостиную снова поглотила тишина. Звенящая, гулкая… И в, казалось бы, спокойной, даже уставшей голове Валме стала зарождаться неосознанная паника, впрочем, развеянная через мгновение.       — Право, Марсель, зачем же так кричать? — Рокэ вышел из боковой неприметной двери, по-кошачьи зевнув и сощурившись на тусклый оконный свет.       Он был в тех самых чёрных штанах, в которых его крали из Багерлее, по пояс обнажён и… Кажется, счастлив. Глаза его блестели острой, кошачьей хитростью, он был пьян и доволен. Вот уж кто точно может по-настоящему наслаждаться изгнанием.       — Рокэ, я…- и только сейчас, увидев, наконец, эту горячую алвасетскую улыбку и ощутив знакомый запах вина, Валме окончательно осознал то, что добрался…       Он мчался, как загнанный, не чувствуя под собой дороги и звонких конских копыт, он мчался… И всё же смог добраться. И только сейчас ощутил собственную усталость. Она навалилась на него тяжёлым горячим одеялом, и он без особых раздумий и совершенно не живописно плюхнулся на грубый стул у стола… И фраза, судьбоносная и роковая, ради которой он ехал сюда, получилась блёклой и до неприличия будничной:       — Альдо Ракан умер.       — Даже так? — Алва весело присвистнул.       — Рокэ, с каких пор Вы страдаете бессонницей? — голос Джульетты, чуть хриплый спросонья долетел до мужчин из-за той же неприметной двери.       А через секунду появилась и она сама. Широкая рубашка Рокэ болталась на её хрупкой фигуре мешком. Правда, очень изящным мешком. Скрипучие половицы полностью игнорировали шаги её тонких босых ног, и в первую секунду Марсель залюбовался зрелищем. Он видел много женщин, особенно с утра, но, пожалуй, ни одна из них не могла сравниться по своему милому, мягкому обаянию с этой заспанной, по-кошачьи зевающей девушкой в короткой мужской рубашке.       В след за осознанием прекрасного пришло… Смущение. Оно редко посещало Марселя в случаях с обычными девушками, но с этой… Может, из странного инстинкта, может из уважения к Рокэ, Валме слишком спешно для непринуждённого отвёл взгляд. И ожидал, что девушка тоже опасливо скользнёт обратно в комнату, но она… В своём прекрасном белом одеянии прошла в гостиную и присела напротив виконта.       — Так… Что привело Вас сюда так рано? — сказала она обычным, светским тоном, словно они сидели не в небольшой гостиной, запылёнными или полуодетыми, а вели беседу где-то на одном из светских раутов в королевском дворце.       — Альдо Ракан умер…- виконт мельком бросил взгляд на сидящего рядом Алву, но тот только хищно улыбался, — Всё, как Вы предсказывали, графиня. Он был убит той рыжеволосой девушкой, гоганни.       — Что ж, это был самый вероятный исход, — отозвалась она безразлично, и ещё раз мило, по-кошачьи зевнула, — А главное… Я здесь абсолютно не причём.       Удивление заставило Валме наплевать на остатки этики в его сознании, и беззастенчиво вперить изумлённый взгляд в девушку.       — Разве?       — Не будьте таким легковерным, Марсель, — коротко рассмеялся Рокэ, — Джульетта поселила искушение в молодой душе, и в итоге…       — Соблазн сделал своё дело, — она откинулась на спинку стула и закинула под столом ногу на ногу, — Я всего лишь нашла в королевской библиотеке старую книгу — бредни сумасшедшего о древней магии, и подсунула её девчонке. Дальше она действовала сама. Но юные леди, тем более воспитанные в таких «необычных» условиях, весьма легковерны. Так что можно считать, смерть этой бедняжки не на моей совести. Жаль только Робера Эпинэ, он любил её… Ах да, Марсель, а как там Луиза Арамона? Вы сделали всё, как я говорила?       — Да… Я написал ей письмо от Вашего имени, и она ответила согласием. В тот день она скатилась с лестницы, и я положил мазь от ушибов рядом с письмом, как лишнее доказательство.       — Хорошая идея. Что было дальше?       — Я отдал ей схему Дороги Королев и ещё пары ходов, что позволяли ей попадать в замок. Именно Луиза принесла мне подробную информацию о случившемся, она была в то время в зале.       — Но она не знает, с кем общается?       — Нет. Я оставляю ей письма в условленных местах.       — Прекрасная работа.       — Да…- Марсель предпочел не думать о циничности всего сказанного, — Но… Меня кое-что беспокоит. На свадьбе Катарины Ариго и Ричарда Окделла, Ракану принесли записку. И после её прочтения он вызвал Робера Эпинэ к себе и начал обвинять его в предательстве. Что это было?       Девушка задумчиво прикусила бледную губу, Рокэ достал из пыльного серванта бутылку вина и разлил по бокалам.       — Не знаю…- в итоге заключила она, — Но догадываюсь. Так или иначе, нам нужно ехать в столицу.       — А день обещался быть таким хорошим…- фыркнул ей в ответ Алва.       2.       — Это невероятно!       — Немыслимо…       — Что нам теперь делать?       — Кто будет королём?       — У Его Величества были наследники?       И так вот уже полчаса. По кругу. Одно и то же.       Прошло почти двое суток с момента гибели короля, и когда скорбь и удивление понемногу иссякли и отпустили умы «сильных мира сего», каждый из них задался логичным вопросом — кто же будет королём?       Взяв на себя инициативу, всё-таки он — Первый маршал Талигойи, Робер собрал сегодня Высокий Совет, пригласив для обсуждения всех, кто имел хотя бы маломальское влияние на государство. Сначала это казалось ему отличной идеей, он всерьёз верил, что все эти люди смогут решить проблему престолонаследия, но с каждой последующей минутной декадой, маршал убеждался в невероятной глупости своих суждений.       Во-первых, все ретивые радетели за дело Раканов, как только почуяли запах жаренного, поспешили уехать из столицы и снова спрятаться по тёмным агарисским норам — в их числе Кракл со своим семейством, Кортней, Карлион, да и многие из хвалёных Диконом людей Люра тоже решили нарисовать ноги. Крысы бежали с тонущего корабля… Оставались лишь те, кто ещё не понял опасности, кому нечего было бояться, или рьяно желавшие ухватить свой сочный кусочек этого громадного талигойского пирога.       Во-вторых, глупо было надеяться на Высокий Совет, потому что все те оставшиеся, тоже, кстати, не слишком и маленькое количество, просто не могли решить что-то обоюдно. Этому стаду нужно было навязать своё мнение… Ох, если бы оно ещё у Робера было.       Как ни странно, той же позиции придерживался и один из немногих здравомыслящих здесь — Валентин Придд. Потеря на личном фронте Катарины Ариго положительно сказалась на его мировоззрении, и даже если он был удручён, то мастерски не показывал этого.       Но пора бы уже вернуть мысли к Совету.       — А были ли у Его Величества наследники? — донеслось откуда-то слева.       Жаль, Робер так и не успел увидеть, кто выдал эту «умнейшую» мысль. Но отвечать приходилось:       — Насколько я знаю, нет.       — Но не будете же Вы меня уверять, что Его Величество Альдо Ракан был полностью безгрешен, — Эпинэ снова не ухватил взглядом хозяина голоса.       — Даже если и так, — веско продолжил Придд, ни к кому конкретно не обращаясь, — Официально король не был женат, поэтому у него нет наследников. А право бастарда на трон может любой оспорить.       — Тогда нужно искать ближайших родственников.       Это, кстати, было не плохой идеей. Робер уже послал письмо Матильде, но если бабушка короля зачем-то и приедет, то только чтобы похоронить внука. Ей не нужна вся эта политика… И как Иноходец будет смотреть ей в глаза?       — Ближайшая родственница — Матильда Ракан.       — Вот только старух нам у власти не хватало!       — Но не отдавать же трон Олларам, в самом деле!       — Не говорите глупостей, тессорий!       И так далее по кругу всё в том же русле. Мысли всех этих людей не уходили дальше этой глупости, и Робер с прискорбием признавал, что и сам не может предложить что-то лучше. Государство оказалось ничейным, никому не нужным. Не осталось никого настолько знатного, чтобы равноценно заменить Альдо. Конечно, если бы сюда пришёл Савиньяк с армией, он бы отбил столицу и освободил Оллара, но… Закатные твари, и кого он пытается обмануть? Наверное, себя… Савиньяк чётко дал понять, что не придёт раньше весны, а если и придёт, то… Робер с южанами костьми лягут, но не отдадут ему столицу. Иноходец и сам пока не знал, почему. Может, этот город ему просто полюбился? Здесь произошло слишком много событий, рубцами оставшихся на душе, и Робер просто не может его отдать. Отдать столицу снова Олларам, всё равно, что предать память о почивших, о Мэллит и Альдо, о тысячах павших воинов, о долговязом маленьком мальчике, болтавшемся в петле. Нет, это было выше его сил!       — Тогда нужно искать дальнего родственника. Кто-нибудь знает, какой род ближе всех к Раканам?       — Мой! Весь мой род пошел от Раканов.       — Какая невероятная ложь! Да Вы, граф, такой же Ракан, как я — уличная девка. Уж если на то пошло, то мой род ещё ближе!       — Да Вы и есть уличная девка! Изучите генеалогию рода Раканов, потом уж открывайте рот!       — Как Вы смеете так со мной разговаривать?!       — Имеет ли смысл продолжать Совет? — Иноходец не успел даже заметить, как Валентин подошёл к нему.       — Вы правы, герцог, — неуверенно кивнул Эпинэ, — Пусть ещё минут десять «порассуждают», и можно закрывать заседание.       — Тессорий, неужели Вы предали дело Раканов?! Как Вы посмели вообще занять это место?!       — Обвиняете меня в предательстве, а сами сетуете на то, что недостаточно знатны?! Вам, барон, никогда не занять место короля!       — Предательство!       — Как Вы смеете?!       — Измена!       — Прошу тишины! — вымученно поднялся и прокричал Робер, но именитые аристократы уже его не слышали.       Увлечённые своей «жаждой справедливости», они готовы были разорвать друг друга, потому что боялись… Были не уверенны в завтрашнем дне, и вообще начинали откровенно паниковать. Иноходцу стоило бы стукнуть чем-нибудь по столу, на такого нужного сейчас судейского молоточка под рукой не было, а звук от удара кулаком был не таким звонким. Робер уже подумывал, не разрядить ли пистолет в потолок… Или в кого-нибудь из присутствующих, но благо это не понадобилось.        В следующую секунду высокие створчатые двери с хлопком распахнулись, и по полу прокатилась волна холода. А на пороге остались стоять две фигуры, коих абсолютно точно не должно было здесь быть.       — Заседание совета ызаргов, как мило, — процедил сквозь зубы Алва.       Шокированное, удивлённое молчание заткнуло рты всем невольным свидетелям. Они вернулись… Кому-то это показалось высшей степенью смелости, большинству — наглости, а Роберу… Патриотизма.       Герцог Алва и графиня Сильвер прошествовали по всему залу в полнейшей тишине, и только эхо разносило их чёткие, чеканные шаги. Они явно были только что из седла, в дорожной пыли и с налётом лёгкой усталости.       — Господа, — начал Рокэ, ни к кому конкретно не обращаясь, — Ваши споры абсолютно излишни. В этом зале сейчас находится ближайший родственник как Альдо Ракана, так и Фердинанда Оллара.       — И именно он имеет все права на престол, после смерти Ракана и отречения Оллара, — Джульетта говорила устало, почти тихо, но её слышали все.       — Всё это…- робкий, блеющий голос принадлежал, должно быть, тессорию, — Голословно… Нам нужны доказательства.       — Они есть, — улыбнулась девушка, — Дайте мне в распоряжение королевскую библиотеку на одну ночь, и я вам их предоставлю.       — Если так…- единственный, кто смог сохранить самообладание, Валентин тоже старался говорить спокойно, — И Вы, герцог, графиня, говорите правду, то это… Вполне вероятный выход из положения. И так, кто же этот человек?       Рокэ выдержал длинную театральную паузу, собравшиеся ызарги сглотнули комок нервов.       — Этот человек…- хищно улыбнулся герцог, — Первый маршал Талигойи, герцог Робер Эпинэ, фактически являющийся дядей Альдо Ракану и племянником Фединанду Оллару.       3.       Это было… Ужасно. Когда эти гнусные ызарги на Совете разрывали государство на части, Ричард ещё мог смотреть на это спокойно, но когда появился эр Рокэ и назвал Иноходца королём… Немыслимо! Да и какой ещё «эр»?! Алва — негодяй и подлец, а единственный эр оставшийся на всю Талигойю — это эр Август. Но и тот до сих пор томится в Багерлее… А ведь если бы Робер послушал Ричарда и выпустил Штанцлера, он бы нашел решение проблемы. Так нет же…       Но Робер и вдруг король?! Это же бред! Абсурд! Сумасшествие! Он не должен быть королём, и потому Ричард остался сразу после роспуска Высокого Совета, чтобы сказать Иноходцу об этом. Он просто не может занимать место Альдо! Не имеет права!       Когда все ызарги спешно покидали Зал Заседаний, Ричард задержался в дверях. Робер так и остался стоять на другой стороне длинного стола рядом с Приддом и Алвой. Всё, сейчас или никогда! Нужно подойти и сказать ему… Пусть даже Ворон и Спрут будут над ним смеяться, нужно…       — Ричард? — нежный девичий голос окликнул его сзади, и Дик порывисто, почти испуганно оглянулся.       За его спиной, в красивом черном костюме и в дорожной пыли, немного уставшая и всё же бесконечно милая, стояла Джульетта. Она улыбалась ему той самой горячей, доброй улыбкой, какая когда-то сияла на лице Анри. Она улыбалась… А Дикон не знал, плакать ему или злиться.       — Ты не меня ждёшь?       — Джульетта…- робко начал он, но безбожно запнулся, прикусил губу и замолчал.       — Я знаю, что ты хочешь сказать, — она сцепила руки за спиной, и тоже немного замялась, — Мы с тобой так и не поговорили тогда. Думаю, время пришло…       В коридоре замка было холодно и на удивление тихо. Уже почти по-зимнему белое солнце радостно обосновалось на чистом лазурном небе и нагло бросалось светом в не зашторенные окна. Его лучи плясали бликами на мерно оседающих комочках пыли, показывая совершенно иное лицо старого королевского замка. В этом свете всё казалось таким ярким… И высокий вышитый гобелен, и светлая оконная рама, и белоснежные волосы старого лучшего друга.       — Что ж, возможно…- начала Джульетта, отведя взгляд. В этом ярком, светло-солнечном мире ясности и сути, она казалась чем-то необычайно неправильным, и всё же подходила ему, как никто другой, — Это наш последний разговор. Теперь ты знаешь всю правду. Так… Как ты мне ответишь?       — Что ты хочешь услышать от меня? — он чувствовал злость где-то глубоко внутри.       Ярость, непонятная и стихийная накатывала на него волнами, но пока что её сдерживала стена тоски по тем хорошим, но бесконечно далёким воспоминаниям.       — Исход всего этого немого противостояния… Я хочу знать, какую сторону ты выберешь. Лично ты. Не оглядываясь на фамильную честь и семейный долг, не навязывая себе мнения других, не поддаваясь внушению… Что ты выберешь?       — Джульетта, ты не понимаешь! — с досады он стукнул кулаком о стену, — Моя фамильная честь и семейный долг — это и есть я.       — Нет! — она мягко, почти нежно положила ему руку на плечо и заглянула в глаза, — Это вовсе не так… Ты — это ты, Ричард, и ты вовсе не обязан подчиняться кому или чему бы то ни было. Особенно тем, кто давно уже умер. Им ты ничего не докажешь, им всё равно… Но это твоя жизнь! И только тебе решать, как ты с ней поступишь. Ты нужен государству, Дик… Нужен мне. И я прошу тебя…       — Не надо! — он резко взмахнул рукой, сбрасывая её пальцы со своего плеча, — Не проси меня ни о чём. Это всё твоя хитрость! Ты просто знаешь, что тебе не победить меня, а потому переманиваешь на свою сторону!       Ещё одну томительную, долгую минуту она молчала, так и не отведя взгляда… Но вся та доброта и нежность в её глазах, мягкость в голосе и движениях, в одно мгновение растаяли. Она отступила шаг назад, покидая этот светлый, до боли яркий мир, и снова стала прежней. Холодной и хитрой… Жестокой. Лицемерной. Циничной. Тварью…       — Что ж, — вздохнула она без сожаления, — Я действительно хотела, как лучше. Ты был мне хорошим другом, Ричард Окделл. Но… Ты слеп. И навсегда таким останешься. А потому…       Она достала из кармана маленькую, чуть меньше ладони, простую квадратную шкатулку из белого мрамора, и протянула Ричарду.       — Что это? — не думая даже о предосторожности, Дик откинул крышку…       На белом дне, обложенный несколькими свежими кристаллами льда, лежал кусок тёмного, человеческого мяса. Кровь вокруг него, чёрная, словно бы ещё живая, смешавшись с подтаявшим льдом, рисовала причудливые узоры на мраморных стенках. Это был страшный подарок… Возможно самый страшный из всех, что может преподнести своему заклятому врагу закатная тварь.       И Дикон от накатившего ужаса еле смог удержать рвотный рефлекс, прошептав ещё раз:       — Что… это?       — Моё сердце. Кусочек… Помнишь, однажды ночью, я обещала отдать его тебе, чтобы ты, наконец, прозрел, — она лёгким движением пальцев закрыла крышку шкатулки на его ладони, — Надеюсь, это поможет…       — Что бы ты… Мне… Сейчас ни сказала, я…- Дик еле сдерживался, чтобы не закрыть рот рукой, — Не изменю решения!       — Что ж, — в голосе её послышалась сталь, — Как угодно. Ты можешь до конца жизни придерживаться своих взглядов, но только не в столице. Я даю тебе сутки, чтобы ты и Катарина собрали вещи и уехали из города. В Надор, к Айрис в Рингалу, куда угодно. Мне всё равно… Если ты не уедешь в означенный срок, то найдёшь свою супругу мёртвой. Время пошло…       Она не шутила. Её горячие, алые глаза, полные холодной злости, её безликий голос, с нотками опасного цинизма, всё это было слишком страшным, чтобы выдержать такое… Джульетта действительно может убить Катарину, а значит… Нужно бежать! Немедленно! Прямо сейчас… Плевать на это кошачье государство, оно и так скоро развалиться! Главное — спасти любимую.       И, не теряя больше ни секунды, он кинулся прочь от этого светлого коридора, от холодного, белого солнца и пламенеющих глаз, всё больше… Всё сильнее сжимая в руке белую мраморную шкатулку.       4.       Валентин вернулся из замка необычайно рано. Обычно братец, уезжая на совет, возвращается ближе к полуночи, но сегодня вернулся засветло. Интересно, что же случилось? Может, его, наконец-то, выперли из Высокого Совета за лишнее безразличие? Стоит спросить…       — Валентин…- Генри застыл у двери кабинета, — Ты сегодня рано. Я думал, вы до утра думать будете. И так, кто же станет новым королём талигойским?       — Робер Эпинэ, — торопливо отозвался брат.       Не подняв на вошедшего даже глаз, он спешно перебирал бумаги, словно что-то искал.       — Генри, я вернулся ненадолго, мне нужно… Кое-что найти, ты не видел…- но стоило ему только перевести взгляд на брата, как слова застряли в горле, — Генри… Что с тобой?       Улыбка младшего Придда и его саркастическая весёлость в одно мгновение угасли. Глаза сами собой загорелись яростью, а внутри стало так опасно, иссушающее пусто, как не было ещё никогда.       — Кто…- хрипло вылетело из горла, — Будет королём?       — Робер Эпинэ, — на обычно каменном лице появилась тень беспокойства.       — Кто… Это сказал?       — Герцог Алва. Он явился на Совет и объявил, что Робер является самым ближайшим родственникам и Раканам, и Олларам. А графиня Сильвер обязалась представить доказательства завтра утром.       — Джульетта?..- Генри с силой сжал кулаки, и вдруг затараторил, схватив брата за плечи, — Валентин, мы должны этому помешать! Мы просто обязаны! Эта троица убьёт всех нас, и меня в первую очередь! Сам посуди — две закатные твари и их послушная марионетка на престоле, это ужасно!..       — Генри! — брату пришлось прикрикнуть, чтобы его успокоить, — Только послушай себя, что ты такое говоришь… Да, я знаю, ты ненавидишь графиню за её многочисленные победы, ненавидишь Алву, потому что он отказал тебе в просьбе, и презираешь Робера, потому что он был секундантом в проигранной тобой дуэли, но… Не путай свои личные интересы и интересы государства.       Руки Генри бессильно упали с плеч Валентина. Он не понимает… И никогда не сможет понять… Потому что он — глуп и может только убиваться по своей потерянной Катарине! Нет, он не понимает… Или… Он с ними заодно?        Страшная догадка поразила сознание горячей вспышкой молнии. Он заодно… Он с ними заодно… Ну, конечно же, Валентин всегда ненавидел своего младшего брата, и теперь у него появилась реальная возможность от него избавиться. Первым, что сделает Джульетта, водрузив на трон свою марионетку — отправит Генри обратно в глухую провинцию. Если вообще не казнит… Она найдёт, за что. Да… И любимый братец поможет ей в этом. Несомненно… Но Генри не даст себя убить! Он нанесёт удар первым!       А Валентин, воспользовавшись минутной паузой, продолжил: — Брат, ты не объективен. Робер Эпинэ, как король и руководитель — устроит всех. Он почти не поддаётся внушению, у него достаточно властный характер, чтобы управлять страной, а при нашей поддержке, он сможет разрешить нынешние проблемы государства… Так же не стоит отметать военные подвиги Алвы, и хитрость графини Сильвер…       Но Генри его уже не слушал. Валентин отошел к окну, очень опрометчиво повернулся к брату спиной, и момент выдался просто идеальным. Младший Придд как можно тише достал из-за пояса фамильный кинжал…       Когда нужно, он мог двигаться бесшумно. И даже сейчас, разъярённый, напуганный, загнанный практически в угол, он сумел сохранить остатки самообладания. Нужно было ступать как можно тише… Так, чтобы ни одна половица не скрипнула, он подкрался к брату. Валентин всё ещё что-то рассказывал своим обычным, холодным голосом, а шов фиолетового костюма на его спине звал, манил, почти умолял Генри об ударе… И он услышал мольбы.       Со всей силы, чтобы была в длинных, трясущихся руках, Генри размахнулся и на одном дыхании всадил кинжал в спину брата. По отливающему в солнечном свете костюму потекла горячая, вязкая кровь. Холодный, мерный голос Валентина оборвался. Он в отчаянии попытался схватиться за подоконник, но руки ослабели и он рухнул… Просто рухнул, не сказав ни слова и даже не обернувшись на своего убийцу. А в глазах Генри осталась только торчащая из спины рукоятка, вошедшая криво из-за трясущихся рук, да пронзённая спина брата, обтянутая окровавленным лиловым атласом.       Что же он наделал? Убил собственного брата… Но это было необходимо! Да, всё верно… Необходимо! И всё же он убил… В первый раз. В первый раз он чувствует привкус крови во рту, и на коже до сих пор остаётся ощущение холодной стали скалящегося кинжала. А в белом солнечном свете сверкает и играет хищными бликами тёмный аметист на рукоятке. Лучи скользят по переливчатым граням, бросая отсветы на ещё тёплое тело. Он убил его… Он убил брата… Его больше нет… И никогда не будет… Его холодные глаза закрылись навсегда, а мраморное лицо стало не просто каменным… Мертвым. Мёртвым! Мёртвым! Мёртвым! Какое безликое, холодное слово… Страшное слово.       И, не оглядываясь больше назад, Генри в страхе сорвался с места и помчался вперёд… Куда глаза глядят.       Вечером конские копыта приведут его к уезжающем Ричарду, и он поедет с ним, а пока что… На языке всё ещё чувствуется солоноватый привкус горячей крови, а в памяти сверкает хищным блеском аметист на рукоятке кинжала.