Кровавый осколок Кэртианы или игры Леворукого.

      Надорский тракт. Окара.       1.       Войска сошлись через месяц на равнине близ Окары, что по Надорскому тракту. К тому моменту исход сражения уже был предрешен. Вопреки ожиданиям, Робер сумел собрать десять тысяч, не оторвав ни одного человека от работы, и теперь был точно уверен в победе. Более того… Войска под командованием Алвы просто сметут глупый мятеж, но… Закатные твари! Как же не хотелось этого делать! Как королю, Роберу нужно быть милосердным, и он этого больше всего хотел, но если просто попросить Ричарда сдаться, он откажется. Всё зашло слишком далеко. И волей-неволей придётся смести с длани государства этот глупый, ненужный мятеж.       Над лагерем королевской армии мерно кружил большими, пушистыми хлопьями яркий северный снег. Если бы из-за тучи вздумало сейчас выглянуть солнце, он заблестел бы своими хрупкими гранями с такой силой, что смотреть на это великолепие было бы больно. Но небесное светило не утруждало себя быстрыми вспышками яркости, оставляя мир Кэртианы в мягких, пушистых лапах спокойной, почти что нежной зимы.       Робер ленивым шагом прогуливался между палатками, всё сильнее кутаясь в зимний плащ. А снег живописно стелился на его лисью, меховую оторочку, словно приобщая и самого Робера к этой тихой зимней картине.       Это были последние минуты спокойствия. Через несколько часов, как уляжется снег, начнётся глупая кровавая битва. Благо, она будет не долгой.       — Ваше Величество, — генерал Карваль подбежал к королю, — Всё готово. Снег заметёт следы и ловушки, мятежники не успеют ничего понять.       — Хорошо…- Иноходец постарался улыбнуться, — Вы свободны.       Да, после собственного воцарения Эпинэ не забыл низенького полковника. Карваль стал генералом, получил в собственность бывший особняк Эпинэ и людей в личное подчинение, и, конечно же, не упустил возможности повоевать, а за одно и поквитаться с «треклятыми северянами». В этой войне он командовал арьергардом.       Когда низенький генерал с улыбкой сгинул в снежном мареве, Робер хотел вернуться к мыслям о Диконе, но резко оборвал себя. Жалость к предателям не доведёт его до добра. Вместо этого он вернулся в свой шатёр, ещё раз взглянуть на план сражения.       Жизнь в военном лагере навевала воспоминания о чём-то далёком и давно забытом, но Робер предпочитал и этого не вспоминать. Перед битвой не время считать старые раны, нужно готовиться к новым. И всё же непонятное чувство, или скорее ощущение тревоги не покидало его с самого утра.       В королевском шатре было удивительно тепло… Горели свечи, на высоком круглом столе лежала карта с планом сражения. Такое пренебрежение к собственным тайнам могло бы сыграть роковую роль, если бы Ричард додумался заслать шпиона во вражеский лагерь. Но такой «грязный» поступок явно был не для него, Робер знал это.       — Снег скоро прекратиться.       Эта внезапная фраза посреди полнейшей тишины в первую секунду заставила Робера вздрогнуть и резко обернуться. У входа, сбрасывая с плеч чёрный зимний плащ, стоял Алва.       — Я не услышал, как Вы вошли, — зачем-то проговорил Иноходец.       — Вам это совершенно не обязательно, — коротко улыбнулся маршал.       В отличие от короля, он явно предвкушал эту битву. Словно мастер после долгого перерыва снова взялся за любимое дело. С его невероятным талантом полководца, чтобы победить Ричарда даже с численным превосходством, Алве всего-то нужно было применить несколько хитростей. Но он пошёл куда дальше… Этот человек рождён для войны. Кстати, а может, вовсе и не человек? Робера уже посещала мысль, что Джульетта — настоящая закатная тварь, так почему бы и Ворону не оказаться кем-нибудь из ей подобных?       — Рокэ…- да, они до сих пор ни разу не пили на брудершафт, но всё равно король звал маршала по имени, — Вы всё ещё хотите вести отряд кавалерии?       — Я не имею дурной привычки прятаться за спинами подчинённых.       — Да и…- и зачем только Робер завёл этот разговор? — И это хорошо… Но до того момента, пока Вы не вступите в бой, останьтесь рядом со мной на холме.       Маршал удивлённо вскинул бровь, но язвить не стал. На ходу ловким движением выхватил из корзины бутылку «Дурной крови», открыл и разлил по бокалам. Он ничего не спрашивал, но Робер всё же ответил:       — Да, Вы правы, наверное, мне просто не по себе. Но я настаиваю на этом.       — Как прикажете, Ваше Величество.       Его покорность была хуже его ненависти… Но Иноходца это почему-то развеселило. Он залпом осушил бокал, почти не ощутив крепости вина, и как можно непринуждённее улыбнулся.       Время битвы настало слишком, до неприличия быстро. Королевская армия покинула лагерь и выстроилась на равнине в боевое построение. Со стороны Робера был удобный небольшой холмик, где для него разбили ещё один шатёр, и откуда он мог наблюдать за ходом сражения вместе с командующими. Но положение было не совсем равным. Ричард мог без особых проблем спрятать едва ли не половину армии в ближайшем сосняке, за спиной же Робера была только равнина и стены города далеко на горизонте.       А вот с пятнадцатью тысячами Робер не рассчитал. Сейчас напротив его армии стояло как минимум двадцать, только видимых глазу. Плюс штук двенадцать пушек, и два отряда кавалерии на короткохвостых в первом ряду. И смешно и грустно…       Иноходец направил трубу в сторону противника. Под высоким знаменем Дома Скал Ричард восседал на празднично украшенном линарце, в костюме фамильных цветов. Рядом с ним, не менее нарядный, ерзал в седле Генри Придд. Выходит Джульетта была права, вот он и нашелся…       Несколько томительных минут прошли в бездействии. Дикон явно не знал, что же ему делать дальше, а Робер не хотел наносить первый удар. Стоя рядом с королём и откровенно наслаждаясь зрелищем, Алва улыбался едкой, снисходительной улыбкой.       — Так можно и до весны простоять, — как бы невзначай фыркнул Карваль, но остальные молча разделили его мнение.       Ещё несколько томительных минут… И пушка мятежников опасливо, словно бы стесняясь, чихнула ядром в сторону королевской армии. И начался бой…       Собранная Ричардом кавалерия помчалась вперёд, выстроившись простым боевым каре. Королевская конница стояла отрядом на левом фланге, в первых же рядах авангарда была пехота, и северяне явно надеялись на лёгкую победу. Зря… Снег действительно сыграл им на руку, на девственно чистом одеяле не было видно ни следов, ни железа.       Алва просто решил устроить охоту… Всю ночь и всё снежное утро, скрытые метелью, он с отрядом южан ставил на противоположной стороне поля охотничьи капканы. На них всадники и напоролись…       И без того не слишком изящные короткохвостые, нещадно ломая ноги, с истошным ржанием и испуганными глазами валились мордой в снег, сбрасывая удивлённых всадников… На новые ряды капканов. Зрелище было, откровенно не из приятных, но Робер смотрел без сострадания или сожаления. Наверное, просто свыкся.       Видя, что первая атака отбита, Ричард пустил в ход пехоту. Это тоже было ошибкой, потому что этого Алва и добивался. Сначала двинулся центр, потом, видимо, по инициативе Генри, левый и правый фланги. Глупость… Какая же откровенная, безбожная глупость.       Первые ряды королевской армии стреляли шквальным огнём по наступающим, так и не сдвинувшись с места. Разряженный мушкет тут же сменялся заряженным, и люди падали, падали и падали, пронзённые безжалостным свинцом. Ричард привёл их на гибель… Но они пока что не понимали этого. Конечно, за эфемерную свободу и «своего сюзерена» можно бороться, даже умирать, но смысла в этой смерти не будет. Никакого…       — Сражение близится к финалу, — холодный голос Алвы был дьявольски спокоен, почти нежен. Но и его нужно было пережить…       Пережить глупые смерти, и горячую кровь на белом, девственно чистом снегу. Только чтобы не думать о ней, только чтобы выбросить из сознания эту бойню, Робер отвёл взгляд, и…       — Берегитесь, Рокэ! — успел только крикнуть король, с силой отталкивая маршала.       Свинец вошел в тело ледяной иглой. А Ричард-таки решился на гнусный поступок. Кто бы мог подумать… Живот распороло горячей, обжигающей болью, во рту остался солоноватый привкус крови, а сознание солнцем закатилось куда-то в темноту. И Робер уже не увидел, как Алва пристрелил стрелка, не почувствовал, как его переносили в шатёр, и не запомнил злых глаз маршала, молча обещающих страшное отмщение.       2.       Глупо! Глупо-глупо-глупо, как же глупо! Ричард с самого начала знал, что ничего не получится, так почему же тогда согласился? Катарина сбежала, оставив на память лишь короткую записку: «Ты всё решил…», Генри назвал его подкаблучником, и Ричард испугался презрения друга, но… Всё это в итоге привело к… Бойне! Он повёл людей на смерть! Глупо было надеяться, что он сможет победить Алву, глупо было предполагать, что стрелок попадёт в него. Маршала столько раз пытались убить, но его Леворукий бережет. И вот теперь, пусть даже пуля настигла Робера, и они лишились своего короля, Ворон всё равно доведёт битву до конца. Не пощадит никого…       Кавалерия, с ним во главе, летучим отрядом обогнула поле, и зашла в тыл наступающей пехоте. Всё… Бесполезно. Они окружили, и теперь просто сметут его людей.       Спрыгнув с коня и нервно спрятав руки в карманах, Ричард быстрыми шагами пошёл прочь, откидывая полог шатра, и ещё раз напряжённо вглядываясь в карту. Выхода он не видел… У него был спрятан запасной полк в сосняке, но имеет ли смысл выпускать его теперь? Генри сглупил, послав все три части в атаку сразу. Нужно было лучше готовиться, просчитывать каждый миг сражения, а теперь они проиграли…       — Ричард, какого Леворукого ты тут сидишь?! — закричал стоявший на пороге Генри, — Ты посмотри, что там твориться! Мы того и гляди проиграем, выпускай запасной полк, они этого не ждут!       «Того и гляди…»? Как глупо… Глупо то, что он действительно поверил в свою победу, и в то, что сможет превзойти учителя. Где же он так оплошал? Как Генри сумел уговорить его на эту авантюру? Что же случилось в тот день? Может, его дёрнул за руку Леворукий?       — Ричард, мать твою!       — Генри, это не имеет смысла! — закричал Дик в отчаянии, — Мы потеряли две трети людей, у нас нет кавалерии, кончаются орудия. Выпускать запасной полк бесполезно, они просто нас сметут!       — Так значит…       Лицо друга почему-то стало жестким. Он медленно, выверяя каждое движение, вошел под крышу шатра, резко опустив полог вниз, и сделал несколько шагов к Дику.       — Генри! — стало отчего-то страшно, — Генри да послушай же! Мы проиграли. С самого начала проиграли! Я не понимаю, как вообще люди согласились с нами пойти. Да очнись же ты! Это — конец! Если мы сдадимся, Ворон убьёт нас как последних ызаргов за смерть Робера, но мы ещё можем сбежать. Тебе нечего терять, но я женат. И люблю Катари!       — Ты обязательно встретишься с ней в Рассвете, — жестоко бросил он.       Дик просто не успел ничего понять. Он помнил оскалившееся дуло пистолета, и глухой, словно не из этого мира звук выстрела, боль в переносице и бровях. А дальше только холод и темнота…       3.       Генри выскочил из шатра, словно ошпаренный. Ну вот… Он убил во второй раз. Убил друга, что согласился поддержать его идею, убил того, с кем часто пил и кому рассказывал секреты. Возможно, Ричард был для него даже ближе и роднее брата… Но Генри убил его. Убил за предательство, за слабость, которая вдруг в нём проснулась. Не нужно было ему жениться, это сделало его ничтожеством!       И вот теперь он сам поведёт войска. И выиграет эту бешенную битву! И выдержит! Выживет! И станет королём! Эта мысль пришла к нему в голову спонтанно, но была слишком соблазнительной, чтобы от неё отказаться. Он выбежал из шатра, вскочил на коня и подал условный сигнал запасному полку:       — В атаку!!!       В эту минуту он не думал больше ни о чём. Ему нужно было победить! Он должен был! Навсегда, навечно… Чтобы доказать, что он лучше всех. Чтобы они все поняли, осознали, какую они совершили ошибку. И Ворон, и Робер, и эта закатная тварь… Да, когда Генри до неё доберётся, то лично выколет ей эти горячие глаза и бросит ползать в городской грязи. Или затопчет её конскими копытами. Да… Это скоро свершиться! Свершиться!       Резкий, горячий свист пули пронёсся где-то опасно близко, и скачущий рядом с ним солдат подкошенным рухнул с седла на землю. Впереди, слишком близко, чтобы быть правдой, в сумасшедшей схватке рубили шпагами его людей, и он поспешил в это побоище.       Но… Вблизи всё оказалось куда страшнее. В сумасшедшем бело-красном балагане прыгали чёрные кошки, лязг металла, крики боли, ужаса, смерть сводили с ума… Генри застыл как вкопанный посреди этого горячего безумия, и не мог понять, что же это происходит… Почему здесь так много крови? Почему? И что, точно так же, как и все остальные вокруг него, он тоже может умереть?       Кто-то на светлом коне пролетел мимо него стрелой, и шпага пронзила горячей болью правое плечо. Рука тут же перестала слушаться, обнажённая шпага выпала из пальцев на подтаявший снег.       Он… Может… Умереть?!       Не-е-е-е-ет! Нет! Нет! Он не будет умирать здесь. Только не здесь. Только не сейчас! Это ниже его достоинства! Он не умрёт… Он не умрёт!       С силой дернув поводья левой рукой, Генри бросился обратно к лесу. Он не умрёт здесь. Он не умрёт здесь! Никогда! Его ни за что не убьют!       Кто-то стрелял ему в спину, но Генри заставлял коня петлять, едва ли не ломая ноги. Он не умрёт здесь! Он не умрёт здесь!       Не оборачиваясь больше назад, он рванул в зелёную толщу сосняка, и подгонял, подгонял, подгонял линарца. Тот мчался из последних сил, почти летел над снегом, но всё же уносил Генри как можно дальше от этого страшного места.       Дышать было трудно… Перед глазами стояла бойня. Страх смерти пульсировал в голове горячо и гнетуще, плечо истекало кровью. И пусть в него больше не стреляли, за ним больше не гнались, он всё равно бил бедные конские бока сапогами, как вдруг… Копыта линарца налетели на что-то твёрдое, он споткнулся и сбросил седока в мягкий, рыхловатый снег, с диким ржанием заваливаясь на бок.       Поднявшись на ноги, Генри даже не обернулся на коня. К Леворукому! Всех к Леворукому, ему нужно скорее уйти! Убежать!       Утопая тяжелым телом в рыхлом, никем не примятом снеге, он шел, едва ли не плыл в белом мареве, оставляя за собой кровавый след. Но он ещё не знал, какие хищники учуют соблазнительный запах его крови.       Стемнело невероятно быстро. Здесь, в зимнем лесу не было места сумеркам, здесь сразу наступала ночь. Рана на плече всё ещё кровоточила, но кровь была холодной, словно покрывалась на морозе ледяной коркой. И сам Генри был холодным… Он почти не чувствовал пальцев, и ноги переставали слушаться.       Теперь самое время было задаться вопросом… А куда он идёт? Здесь на многие сотни хорн лес, да болота, и ни одной живой души. Он спасся, не умер в том страшном Закате, а что дальше? Что ему теперь делать?       Где-то высоко, между макушками деревьев, звоном колокольчиков послышался чей-то смех. В первую секунду Генри решил, что ему почудилось от усталости и боли, но странный звук повторился.       — Эй! — закричал он, как мог, гневно, — Кто там смеет надо мной потешаться?       — Тебе так хочется меня увидеть?       Прямо перед ним в нескольких шагах возникла как из воздуха маленькая, противная девочка. Ей было лет пять, она была ужасна внешне, с отвратительным животом и в глупой детской короне со стекляшкой.       — Чего тебе от меня надо? — крикнул Придд, но всё же решил отступить на шаг назад.       — Генри, Генри…       Этот голос… Этот чёртов мягкий, до опасного нежный голос!       — Неужели ты успел забыть нас?       Мокрая рука неотвратимой неизбежностью опустилась на губы Придда, когда тот только хотел закричать.       — Ну-ну-ну, не стоит будить местное вороньё своими криками, я этого так не люблю, — нежно шептали на ухо мёртвые губы.       Луци… Выходец Луци, он всё-таки нашел его… Но… Но как же?.. Выходит… Теперь ему точно придётся умереть?       — Не-е-е-ет! — протяжно закричал герцог, вырвавшись из мёртвых объятий друга.       Но убежать не получится… Эта мерзкая девчонка только и ждёт возможности броситься.       — П…Пощади! — в страхе, в горячем, безумном отчаянии Генри упал на колени перед мёртвым другом, — Прошу… Умоляю! Сжалься надо мной! Я… Не хотел твоей смерти! Я всё… Всё отдам, только скажи! Шепни, и я брошу целый мир к твоим ногам!       — О, как мило, — мокрый сапог упёрся каблуком в раненое плечо, и Генри не удержал истошного вопля, — Но мне ничего больше не нужно…       Луци с силой толкнул друга в мягкий снег и согнулся неестественно низко, только чтобы прошептать ему на ухо:       -…кроме твоей жизни!       Боль пронзала тело горячими иглами. Генри кричал, просил, умолял о пощаде, но выходцы не простили его. И последнее, что он запомнил из всей своей жизни, как клыки бывшего друга с жадностью впились в его израненную руку, с корнем вырывая её из плеча.