Волчья ягода, история оборотня

      Хрясь!       Сехун вздрогнул от звука и, опустив глаза, с недоумением посмотрел на кусок дерева в своей руке. Что за? Он выругался и зло отбросил отломанный кусок подоконника.       Альфа опять перевёл глаза в окно и вперился глазами в идущую от кромки леса пару.       Высокий альфа, который на весу нёс огромную корзину с травами, и омега, какой-то до невозможности хрупкий и красивый. Сехун подался вперёд и чуть ли не впечатался носом в стекло. Он жадно всматривался в лицо омеги и не понимал, что изменилось? А потом его осенило, и он, как завороженный, уставился на смеющегося парня. Чунмён смеялся! Открыто, задорно, так как делал это раньше. Сехун с горечью вспомнил то время, и то, каким был тогда Мён. После трагедии, которая произошла у них в семье, Се больше не слышал беззаботного смеха младшего. Да он улыбался: нежной и понимающей улыбкой для самого альфы, радостной для малышей и наивной, отвечая на все поучения дядюшки. Но смеха не было.       А вот этому незнакомцу он дарил смех?       Се отвернулся и с силой впился ногтями в руку, чувствуя как зверь внутри него пытается вырваться наружу. Да, что с ним?       В груди образовался тёмный цветок злости, который, распустив свои лепестки, окрасился в красный цвет. Ревность.       Сехун мотнул головой и отчётливо понял: он ревнует, ревнует Мёна к его истинному альфе.       Альфа снова перевёл взгляд на пару и скрипнул зубами, когда заметил, что Кай придержал Мёна за талию, когда тот оступился. Волк внутри жалобно заскулил и зарычал, и Сехун его прекрасно понимал. Теперь Се догадался, что обозначает любимая поговорка его дяди: "имея не храним, потерявши плачем", но от этого знания, легче не становилось.       Альфа опустился в любимое плетеное кресло и прикрыл глаза. Он попытался вспомнить образ любимого супруга, но почему-то ему всё хуже и хуже удавалось это сделать. Зато он чётко видел другое лицо. Теплые глаза, полураскрытые губы, яркий румянец на щеках. Мён, маленький и наивный.       Се тяжело выдохнул, и воспоминания окутали его словно одеяло:       Поджатые пальцы ног, нательная рубашка, которая доходила до середины бедра, и смущённый румянец. А еще решительный блеск в глазах.       В ту первую ночь омежка дарил всего себя, тихо шепча имя Сехуна и крепко сжимая плечи, когда альфа, вколачиваясь в такое податливое тело, бессвязно кричал имя супруга.       А потом Мён долго обнимал Се и гладил по спутанным волосам. Он тихо рассказывал, что очень давно любит Сехуна, но на сердце не претендует. Ему хорошо просто видеть альфу, быть рядом, заботиться о нём и о детях.       Сехун не знает, почему не оттолкнул омегу, зачем каждый раз возвращался к Мёну, хотя мог бы иметь любую другую омегу в стае. Но только рядом с братом своего возлюбленного альфа чувствовал себя хорошо, живым…       Но теперь пришёл этот чужак, и Се больше не находил себе места. Везде все только и говорили об этом Кае. Старшие альфы хвалили его ум и вежливость, одногодки Се — силу и ловкость. Молодняк, точно оглашенный, бегал за альфой, упрашивая показать, как он управляется с палицей, а омеги просто текли, восторженно любуясь блондином.       Ну, а сам Кай был вежлив, отзывчив и смотрел только на Мёна и больше ни на кого. Он стал тенью омеги, следовал за ним по пятам, и Сехуна это выбешивало.       — Ох, племянник, ты дома? — Голос дяди оторвал от созерцания окна, и Се, встрепенувшись, взглянул на травника.       — Правда прекрасная пара?       Пожилой альфа с любовью взглянул на молодых людей, которые повернули к дому травника, а потом перевел хитрый прищур на Сехуна.       — Я рад, что наш мальчик встретил своего истинного. Ох и красивая пара, а учитывая, что Кай из княжьего рода, то, думаю, Чунмёну очень повезло.       Сехун мысленно скривился и невыразительно промычал.       — Я только об одном переживаю, заберёт ведь Кай наше ясное солнышко, и останемся мы одни. Но ты не расстраивайся, племянник, за тебя любая омега пойдет, ты только пальцем помани.       Услышав про то, что Чунмён может уехать, альфа сорвался с кресла и ошалело взглянул на травника, а потом рванул из комнаты. Но сильная рука толкнула и заставила снова сесть.       — Куда собрался? Что, возжа под хвост хлестнула, что ж ты глупый такой?       Дядька сердито свёл брови, и Се вдруг почувствовал себя как в детстве, когда его воспитывали.       — Ты, племянник, дурака не валяй, раньше об этом думать нужно было. Опозорил парня на всю стаю, в ложе без свадьбы взял. Да ты хоть знаешь, что мальчик каждый день терпит из-за тебя? Сядь, я сказал. — Травник рявкнул, когда Се попытался подняться, и Сехун удивлённо рухнул в кресло. — Он тебя любит и уже очень давно. Посмотри, он отдает тебе себя всего, при этом ничего не требует. А ты? Что ты ему дал? Спихнул на мальчонку весь быт, заботу о детях, обо мне, о себе. Пользуешься им, берешь его, как слугу безродного, без прав и метки. Да ты хоть, олух, знаешь, во что это выливается? Его уже три раза пытались похитить. Наши кобеля на него не зарятся, тебя боятся, но слух уже есть, и в других стаях совершенно не против ничейной постельной куклы.       Услышав жестокие слова дядьки, Сехун зарычал, приподнимая губу в оскале, но тут же получил по голове кухонным полотенцем.       — Порычи у меня еще. Раньше рычать нужно было. Залез в свою скорлупу и ничего не видишь. — Дядя огорченно взмахнул рукой, а потом присел рядом. — Се, я понимаю твое горе, сам через это прошел. Потерять истинного, такого никому не пожелаешь. Но ты же умный мужчина, просто подумай, что будет лучше для Мёна. Кай — его истинный, он для нашего мальчика все сделает, омега будет счастлив. А любовь к тебе, она пройдет, сдастся перед лаской и нежностью пары. Вот увидишь, первая течка, и Чунмён не сможет устоять. А Кай, он ждать не будет, пометит своего милочка быстро. А там, дай Бог, и сладится всё, а ты не волнуйся, в бобылях не останешься. А парня отпусти, отпусти, Сехун.       Сехун почувствовал, как дядина рука взъерошила его волосы, а потом послышались удаляющиеся шаги.       Услышав звук закрывающей двери, Се сорвался на ноги и, с рыком схватив огромную вазу, запустил в стену. Послышался звонкий удар, и во все стороны, полетели куски керамики. Но это не успокоило гнев и злость Се, он стал швырять об стену, все, до чего дотягивался, а потом обессиленно рухнул на пол.       Не обращая внимания на черепки и разбитое стекло, Сехун, до крови прикусив губу, задумался.       Слова дяди очень задели его, теперь, думая об этом с другой стороны, он ужасался, каким слепым был. Он замкнулся в своем горе и не обращал внимания ни на что. Получал любовь омеги и совершенно не задумывался, как это выглядит со стороны. Мать-волчица, да он даже не знает, как парень жил все это время. Сехун застонал и больно дёрнул себя за волосы. Что же он чувствует к омеге?       Закрыв глаза, Се представил образ Мёна, а потом рядом Кая. Альфа обнимает парня, запускает руку в русого цвета волосы, а потом…       Широко распахнув глаза, Сехун быстро замотал головой. Нет, нет. Он этого не хочет, не допустит. Оглядев шальным взглядом комнату, Се остановился глазами на постели и потеряно выдохнул. Он столько раз брал Чунмёна везде, во всём доме, но ни разу не положил в эту кровать. А теперь Мён может уйти, и от этой мысли сердце сжалось, а в середине появилась пустота. Мысли бешеным галопом скакали в голове, но Се никак не мог понять пока…       — Не может быть… я его… — Сехун потерянно посмотрел снова в окно, и ледяная рука сжала что-то в груди.       За окном по тропинке к дому шёл Чунмен и, ласково улыбаясь, прижимал к груди маленький букет цветов. Лицо омеги светилось радостью, а глаза горели.       Се отвернулся и стал ждать, через несколько минут послышались легкие шаги по ступенькам, а потом дверь открылась, и в дом зашёл улыбающийся Мён.       — Сехун, я уже дома, я тебе… — омега не успел договорить, руки Се буквально впечатали его в стену, а горло сжала широкая ладонь.       Сехун наклонился к испуганному омеге и зло прошипел, слегка касаясь губами маленького уха:       — Где ты был. Я же запретил тебе ходить в лес.       Мён открыл рот, а когда Се ослабил хватку руки, закашлялся и засипел.       — Я собирал травы и не брал мальчиков, со мной ходил Кай. Всё хорошо.       Услышав наивные слова Чунмёна, Сехун разозлился ещё сильнее. Ревность полностью затуманила мозг и, больше не в силах сдерживаться, Се заорал на испуганного омегу.       — Я запрещаю тебе, находиться рядом с этим альфой, слышишь, запрещаю. Чтобы я больше не видел, что ты принимаешь от него цветы. И никуда не ходи с ним, никогда, слышишь меня? Я ясно сказал? — Вырвав из рук молчащего Мёна букет, альфа разодрал цветы и бросил на пол. А потом взглянул на омегу, хотел что-то добавить, но замолчал.       В глазах Чунмёна стояли непролитые слезы, а губа подозрительно дрожала. Се, который терпеть не мог слёз, шагнул к омеге, но Мён поспешно отступил и выставил перед собой руку. А через минуту заговорил:       — Я не знаю, что с тобой произошло и зачем ты это делаешь. Повода для недовольств, я тебе не давал, — омега развернулся и быстро стёр скатившуюся слезу. А потом увернулся от протянутой руки и шагнул к двери, возле которой остановился и, что-то решив, тихо проговорил, — цветы, я собрал для тебя, хотел подарить тебе… Знаешь Сехун, я люблю тебя так сильно, что даже иду против природы… Отталкиваю человека, который мне дан судьбой, ради призрачной надежды, что ты когда-то полюбишь меня. Но, наверное, я просто дурак. Ты никогда не сможешь ответить на мою любовь, никогда. — Сказав это, Чунмён развернулся и вышел, а Се впился пальцами в угол.       Идиот, он снова всё испортил. Нагнувшись, альфа поднял разодранный букет и прижал его к себе. В середине груди разлилось тепло, а губы тихо зашептали:       — Я люблю Мён, я так тебя люблю. Прости, что ни разу тебе этого не сказал, не показал, что ты дорог мне, и я не могу уже без тебя. Но я докажу тебе, больше ты не будешь плакать из-за меня. Никогда, слышишь, любимый, ты мой и будешь только моим, я сделаю всё для этого. Сехун решительно кивнул и выбежал вслед за своим омегой.