Демоны на двоих

      Этот вторник крайне отличался от предыдущего.       Уже наступила весна, но холод по-прежнему не покидал края Великобритании. Листья начинали новыми пучками пробиваться на веточках, но заморозки злюще сковывали их в холодные объятия изморози. Солнце не первый день прячется за серыми пасмурными облаками.       Ему казалось, что с приходом весны — станет легче. Казалось, весна должна дарит радость и любовь, надежду… Но все было иначе — сердце по-прежнему сковывал холод. Появилась раздражительность ко всему вокруг, ровно, как и сильнейшее нежелание продолжать быть профессором и учить недоумков варить зелье…       А сегодня выпал снег, белым ковром застелил всю округу, что испортило его настроение уже тогда, как только его взгляд спросонья скользнул в окно. С постели вставать не хотелось, да так, что профессор лениво подтягивался, и накрывался с головой одеялом, желая прогнать холод и задохнуться в духоте.       Хотелось забыть обо всем и не чувствовать ничего, что так сильно тревожило его последние недели.       Но этот вторник отличался от предыдущего.       Впервые за все время он не желал идти в столовую — он не хотел угнетать себя собственной безвыходностью ситуации. С одной стороны, прямо под боком сидит Грейнджер, взгляд которой осуждающе скользил по нему еще с субботнего вечера, что мешало ему сосредоточится на еде. С противоположного конца стола уже занял пустующее место практикант — Невилл Долгопупс, и его раздражала только мысль о том, что за преподавательским столом сидели два гриффиндорца. Со стороны факультетов он не раз ловил ненавистные взгляды учеников в его сторону, стараясь их проглатывать вместе с едой и не обращать внимание на столь частое явление, что его морально подавляло каждый приход в столовую. Но сегодня он решил избежать этой участи, так ему было легче пережить подобный день.       В этот вторник его застала тоска по дому, депрессия из-за собственных переживаний и беспробудная хандра.       Время уроков тянулось непозволительно долго, и он почти смирился с тем, что должен заполнять тишину в кабинете своим глубоким голосом, стараясь занять студентов письмом, заставляя их опустить глаза на пергамент. Он диктовал быстро и тихо, намеренно избавив их от нужды пронизывать его своими осуждающими краткими взглядами, которые вонзались в него будто иголками. Профессор сегодня не стерпел бы подобного обращения. Он чувствовал край, к которому приближался… Он старался не сорваться, старался быть таким, как и всегда — холодным, равнодушным.       Он чувствовал, как щекочущее чувство змеей изворачивалось в его груди, пытаясь выплюнуть свой яд. Малфой старался избежать подобного, старался сдержаться, старался быть таким сыном, которым будет гордиться его мать. Жаль, что это лишь наигранность. Малфой никогда бы не стал тут работать, никогда не стал бы жить в стенах Хогвартса — он чувствовал свою вину, и знал, как неприемлемо поступал раньше.       Последний урок был у шестого курса, смешанный. Граффиндор и Пуффендуй заполнили все свободные места, а Малфой использовал такую же тактику, как и на предыдущих лекциях. Все молчали — он говорил, по кабинету слышался шелест соприкосновения пера с пергаментом, и только иногда редкое эхо разносилось по углам кабинета — когда профессор уточнял название того или иного ингредиента.       Ближе к концу урока, когда часть студентов уже едва-едва поспевала за диктовкой профессора, несколько гриффиндорцев стали противиться такому штурму Малфоя, прервав его на полуслове заклинанием. Профессор перевел взгляд с горящих на потолке свечей, устремив его на дальние парты, нахмурившись. Несколько учеников заколдовали свои перья, заставив их прытко записывать лекцию профессора, пока ученики с довольной усмешкой расслаблено откинулись на спинку стула.       Такой расклад их устраивал больше, нежели утомленной рукой писать лекцию кривым почерком и оставляя небрежные кляксы.       — Никакой магии. Немедленно возьмите в руки перо и продолжайте писать, — строго произнес профессор зельеварения, но продолжил смирно сидеть за столом, пытаясь вспомнить на чем остановился. Он не сразу обратил внимание на то, как оскалились шестикурсники, ослушиваясь и воспротивившись его требованию.       — Мы никогда не писали так много, профессор. К тому же вы диктуете прошедший материал. Это бессмысленно, мы тратим время в пустую, — послышался задиристый голос с задних парт. Малфой сощурился, взглянув на парня, который попытался воспротивиться его словам.       Это было не впервые. Профессор почувствовал нежеланную щекотку в животе от плохого предчувствия.       — Это для лучшего усвоения материала, вам не помешает, — глухо произнес он, понимая свою неправоту, но также уперто неотступная. Малфой никогда не любил много разговаривать со студентами, поэтому заставлял каждый раз приступать к самой практике создания зелья.       Но сегодня был не тот вторник.       — Мы отлично его знаем! — второй голос был со стороны Пуффендуя. Малфой сердито выстрелил в него взглядом. — Зачем вы нам задаете так много писать?       — Ваша задача не оспаривать учебный материал, а усваивать, — отголоски рычания от злости послышались в его стальном голосе, а серые глаза будто зажглись пламенем.       — Ваша задача, профессор, учить нас, а не издеваться, — ядовито произнес третий восставший против дисциплины парнишка на задних партах, в то время, как его собственное перо записывало диалог между им самим и профессором.       — Если вы считаете себя крайне умным, то предлагаю на следующем уроке занять мое место, мистер Нельсон. А ко всем остальным на домашнее изучение я задаю восьмой и девятый раздел, в четверг я проведу опрос, — после его слов, по кабинету пронеслись недовольные возгласы и улюлюканье. — Тихо, пожалуйста. Можете позже сами поблагодарить трех отважных ненавистников письменного труда, ведь теперь вам придется все выучить наизусть, — Малфой не скрывал своего злорадства и раздражения от этой ситуации.       Он не любил хамства на его уроках. Он не любил и вовсе, когда кто-то пытался с ним заговорить о некомпетентности его преподавания, в особенности шестой курс Гриффиндора. О, как он сильно ненавидел нескольких ребят, и казалось в такие моменты внутри него все клокотало, дрожало от презрения… При этом его никогда не мучила совесть за то, что он награждает излишним заданием весь факультет, в отместку за грубость со стороны парочки разговорчивых шестикурсников.       — Вы никогда не станете годным профессором, мистер Малфой. Бывшие Пожиратели Смерти — не люди, и никогда ими не были, — парень явно не отдавал отчета в своих словах, когда выкрикнул это на весь кабинет, заставив разом всех затихнуть и перевести взгляд на профессора в ожидании его ответа. Неожиданно и для самого Малфоя, мальчишка поднялся с задней парты, враждебно озирая своих однокурсников. — У Министра явно все плохо с головой — он назначил этого убийцу учить нас в Хогвартсе! Кто знает, может поэтому теперь здесь полным-полно мракоборцев и исчезновений? Вы убийца, профессор, об этом шепчутся все в этой школе!       Малфою казалось, что его ударили поддых, отчего желудок скрутило в болезненном узле. Пальцы рук нервно вздрогнули.       «Не слушай мальчишку, не слушай. Не слушай, он просто выскочка. Очередная выскочка, которую следует поставить на место…» — крутились мысли в его голове, пока он медленно прикрывал и открывал глаза, тяжело опираясь руками на стол, скрывая их дрожь.       Он благодарил Мерлина, что палочка была в ящике стола, иначе он вышвырнул бы магией студента за двери, не позаботившись о его целостности.       Он был у той грани, где не был уже более трех месяцев.       — Вон, — шипит Драко, придя в ярость. Этого он боялся больше всего — собственного срыва. Он старался, как же он старался быть нейтральным, но чертов мальчишка как всегда пошел против его слов, заставляя ярость профессора всполыхнуть, как спичка. — Выйдете вон! — повторил профессор, и шестикурсник, молча собрав вещи, поспешил покинуть кабинет зельеварения.       Молчание в кабинете буквально оглушало и кричало ему в уши, отчего он содрогнулся и отвернулся, заострив внимание на открытой книге.       — Дописывайте этот раздел, — он почти бегом ринулся вслед в коридор за ушедшим шестикурсником, стараясь избавиться от гнетущей обстановки. Как только он вдохнул холод подземелья, и прикрыл глаза, облокотившись спиной об стену — в груди предательски защемило. Стало легче дышать, но не больше.       Его это мучило, так сильно, что повторяющиеся слова студента в его голове, пытались намеренно свести его с ума. Он слышал подобное часто, слишком часто, чтобы не обращать на это внимание или бороться с этим. Они все знали, кто он такой, все до единого… А мальчишка был прав — профессору тут не место.       Но он не убийца. Не убийца!       Малфой рассерженно заправляет свой рукав мантии вместе с рукавом рубашки левой руки до локтя, настолько зло, что запонка растягивается и катиться в темный угол. Всматриваясь в черную метку, что обхватила почти половину его руки — клокочущее чувство злости заставило его сцепить зубы до скрежета. Он ненавидел ее, ненавидел себя, ненавидел то, что она олицетворяет и что он был частью этого зла.       Его матушка всегда говорила, что он в этом не виноват, он был под натиском отца и темного мага. Люциус заставлял его гордиться этой меткой, заставлял ценить ее и доверие Волан-де-Морта. Он научился терпеть, жить с этим даром темного мага, научился выживать в обществе, что несло за собой разруху и смерть. Но не научился быть несправедливо-осужденным и видеть в глазах каждого человека брезгливость к его персоне.       Задыхаясь от эмоции обиды и ярости, Малфой прячет руку под одеждой, зажмуриваясь и опрокидывая голову назад, чувствуя затылком неровность каменной стены коридора.       «Терпи… Терпи! Это скоро закончится. Осталось совсем немного и ты станешь свободен от всего. Даже от клятой метки…»       Именно в такой реальности не хотелось жить. Хотелось содрать кожу и вселиться в другого человека. Хотелось быть другим… Но только не Драко Малфоем. Он чувствовал горечь в горле, такой давящий ком — та самая ненависть к самому себе, плевок самому себе в лицо.       Звонок был неожиданным и поэтому заставил профессора вздрогнуть. Через мгновенье открылись двери кабинета, и все студенты разбежались, оставляя профессора со своими собственными демонами наедине. Его никто не застал своим любопытным взглядом, пока открытые двери скрывали его в темноте угла. Сейчас он чувствовал жалость самому к себе и это уничтожало его уверенность.       Начинался обед.       Выждав пока все студенты покинут его собственной кабинет, Малфой проскользнул внутрь, с грохотом закрыв за собой тяжелые двери.       Ему хотелось бросить все и оказаться на балконе астрономической башни… Не то скинуться оттуда тяжелым грузом, не то забыться наедине с бутылкой огневиски и из-за помутнения рассудка все равно шагнуть с первого попавшегося карниза.       Малфой выдохнул, попытавшись прийти в себя. Он пережил прежние нападение студентов, переживет и этот раз. Он уверял себя, что одолеет этот чертовски неправильный вторник, и все станет как прежде…       Нет. Это был тот самый вторник, который сулил помешательством.       Взгляд Малфоя скользнул по последним партам гриффиндорцев. Сделав резкие три шага, он приблизился к краю одной из темных столешниц, что покрыты лаком. На краю выведен рисунок, созданный магией. Череп почти не шевелился, а змея, которая противно вылезала из его рта, извивалась своеобразными движениями, заплетенная в узел.       Так выглядит его травля. Именно это заставляет его ненавидеть каждого студента Хогвартса.       Тонкие бледные пальцы скользнули по рисунку, который был идентичный метке на его руке. Он почти не касался высеченного дерева, но чувствовал, как это уродство вызывает в пальцах колючие языки огня.       Это был уже четвертый раз.       Четвертый раз подобный рисунок одного из шестикурсников оставался на одной из парт. Малфой измученно удалял подобные пакости на парте, одновременно мучая себя убийственными мыслями о своей гнилой сущности.       Но сегодня был не тот вторник.       В его глазах переливалась сталь, брови непривычно низко опустились на глаза из-за его хмурости и задумчивости, в руки сомкнулись в крепкие кулаки. Профессор плавно прошествовал к своему столу, не спеша снимая свою длинную черную мантию с темно-зеленой подкладкой с внутренней стороны, аккуратно повесив ее на стул. Эта мантия — подарок матушки, которая самолично вышила на груди зелеными нитями герб Слизерина, поэтому Мафлой не хотел из-за собственной неосторожности испортить эту мантию.       Рукава черной рубашки он заправил по локти, медленно нагнулся к ящику стола, вытянув свою волшебную палочку. Покрутив ее бледными пальцами руки, плотнее сжал в ладони, хищно осмотрев последние парты грифиндорцев.

***

      Ближе к обеду, в свободное время от преподавания, Грейнджер закончила проверять свертки эссе, которые задала четвертому курсу на прошлой неделе. Ей казалось, что за все время своей работы в Министерстве она никогда так сильно не уставала, но у студентов Хогвартса получилось выбить с нее все силы только проверкой домашнего задания.       Особое внимание она уделила эссе юноши со Слизерина, что было довольно хорошим, но не таким безупречным или нужным, как бы ей хотелось. Кентавры — неужели это такая тяжелая тематика для четвертого курса? «Бездари» — единственное, что думалось в этот момент девушке.       Понимая, что уже задерживается на обед, Гермиона наскоро накинула на плечи теплую мантию, поторопившись подкрепиться. Она даже не взглянула на стол, за которым просидела несколько часов, забывая о своей волшебной палочке среди десятков свертков.       Минуя лестницу по дороге в столовую, она неожиданно сталкивается с МакГонагалл лицом к лицу. Женщина едва не выронила старинный фолиант из рук, но вовремя отошла от угла, став преградой для Грейнджер.       — Простите, — девушка виновато улыбнулась, и попыталась обойти Минерву, но директор не дала возможности так быстро уйти, заговорив с ней.       — Мисс Грейнджер, похоже вы освободились. На мою память у вас больше нет уроков? — МакГонагалл поправила свою шляпку, пронизывающе глядя на девушку.       — Вы правы, на сегодня я свободна. Если вам нужна помощь, я всегда рада помочь, директор, — Грейнджер была мягка в ответе и не менее вежлива.       — Да, мне нужна небольшая помощь. В моем кабинете сейчас находятся родители пропавших детей, которые требуют какой-нибудь информации про поисковую систему. Так же я обещала профессору Малфою найти руководство по зельям до обеда — книга нужна ему на следующий урок. Я думаю, вас не затруднить передать ему эту книгу? — Минерва протянула грязно-коричневого оттенка фолиант ближе к Гермионе. Руки девушки необдуманно схватились за книгу, и только после она осознала, что должна была сделать с ней.       «Неужели ей придется подойти к нему и заговорить после трех дней открытого игнорирования его присутствия..?» — она судорожно уже искала варианты избежать какого-либо диалога с профессором зельеварения.       — Конечно, директор, — уже безрадостно проговорила Грейнджер, замечая приподнятые брови женщины, которая ожидала положительного ответа. Минерва поспешила обойти девушку как только удостоверилась в ее правильном выборе, двинувшись дальше по коридору.       Грейнджер сцепила зубы, едва не заскрежетав, осматривая толстую книгу. Нерешительно и не спеша вернувшись обратно к волшебной лестнице, она решила изначально передать книгу Малфою, и только потом пойти в столовую. Если ей повезет, в подземелье его не окажется, и она оставит книгу на столе, а когда вернется в столовую, то обрадуется тому, что бывший слизеринец быстро окончил свою трапезу и поспешит оставить рядом пустующий стул.       Да, это был определенно хороший расклад.       Она никогда не любила холод подземелий, сковывающий ее тело, противно-пахнущую сырость и темноту, которую разжижали горящие факелы. Она редко ходила в этой части замка, иногда даже задумываясь, не грелась ли в самых темных уголках подземелий настоящая змея...       Грейнджер поспешила по длинному коридору, желая, как можно быстрее выбраться из змеиного логова, стараясь идти на носочках, чтобы ее каблуки не заглушали мертвенную тишину подвала. Едва девушка завернула за угол, послышался глухой стук.       Потом еще и еще. Звук был громким, как будто кто-то решил пробить одну из стен Хогвартса и мгновенно смог напрячь плечи девушки — кто знал, что могло поджидать ее за углом в этом холодном и одиноком месте.       Недоуменно ринувшись быстрее по коридору, желая разузнать в чем дело такого дебоша, она остановилась перед его кабинетом. Там была причина такого непривычного шума.       Отчетливо слышался стук, противно-ломающийся звук деревянных досок, иногда металлический скрежет о камни. Совершенно сбитая с толку, она рукой тянет тяжелые двери, с тяжестью их открывая. Грейнджер оцепенела прямо на входе, исступленно моргая и крепко прижимая к своей груди фолиант.       Малфой стоял к ней спиной весь вспотевший. Он снова и снова приказывал палочке испускать уничтожающие вещи заклятия, отчего парты подлетали ввысь, бились об стены, сыпались деревянными осколками по каменному полу. Это был уничтоженный в щепки кабинет. Энергетика от профессора струилась вибрирующей яростью, заставив девичье сердце сжаться от увиденного — она никогда такого не видела ранее. Такой открытой горячности к уничтожению вещей было как откровения души Малфоя, отчего она больше смутилась. Гермионе показалось, что она увидела нечто запретное, сокровенный секрет слизеринца, который не сразу заметил чужого прихода.       Тяжелая дверь с грохотом закрылась за спиной Гермиона, отчего она сжалась и затаила дыхание. Малфой замер, тяжело дыша часто и громко. Он отчетливо услышал посторонний звук, не спеша обернувшись.       Черная рубашка насквозь промокла на спине и груди, а опрятно уложенные волосы профессора растрепались и стали сальными. По вискам стекал холодный пот, а его рубашка прилипла к напряженным рукам, визуально сделав его зловеще большим.       Казалось, как только серые глаза уловили удивленные и растерянные карие — он обмяк в бессилии. Подбородок задрожал от недоумения того, что перед ним стояла Грейнджер, но руки предостерегающе держали палочку наготове атаковать. Его сердце забилось в бешеном темпе, и если раньше он сосредоточенно заклинал парты и заставлял их ломаться, то сейчас его снова закололи иглы раздражения и ярости. Ему хотелось разрушить не только этот кабинет, но и человека стоявшего перед ним.       Ему хотелось, чтобы все страдали, как и он сам. Чтобы все чувствовали боль, которую он нес сквозь года. Хотелось отомстить всем насмешникам и обидчикам, которые доводили его мать до слез острыми как лезвие словами. Хотелось, чтобы все прочувствовали, хоть на мизерную долю секунды, каким горячим потоком может течь кровь по венам, как пламенем охватывает его метку и горит-горит-горит...       Гермиона онемела, туго воспринимая уведенное. Ее тонкие пальчики вцепились в книгу настолько плотно, что побелели, а как только палочка профессора зельеварения поддалась по направлению к ней, побледнело и ее лицо.       Она не взяла палочку. Она впервые так была голодна, что совершенно забыла палочку на столе вместе со свертками эссе. Ее взгляд заметался по кабинету в поисках какой-либо защиты.       Кто-то должен был начать говорить, но они молчали. Оба впились враждующим взглядом друг в друга. Малфой чувствовал в себе силу власти, когда его палочка физически угрожала девушки у двери, которая не шевелилась, а только изумленно глядела в его глаза, возможно даже пытаясь найти там человечность. Она была жертвой — это понимала и сама Грейнджер, возможно, поэтому, она осмелела и заговорила первой.       — Я принесла… Книгу, — ее голос сбился до шепота, а горло за раз пересохло от волнения.       Он молчал, заставляя ее нервничать.       — Что ты наделал, Малфой? — ей подумалось, что она сможет обуздать ошалевшего профессора, разгромившего весь кабинет, поэтому решила дальше словесно наступать на него, желая услышать объяснение произошедшего разгрома. Но как только девушка ступила несколько шагов на встречу разъяренному профессору, она не сразу уловила ловкое движение взмаха палочки, только прочувствовав болезненное соприкосновение со стеной.       Неведомая магия давила на ее грудь, вдавливая спиной в неровную каменную стену. Книга из ее рук выпала тяжелым грузом.       — Малфой! — вскрикнула она, призывая одуматься. Ее руки, как и тело, намертво прижались к стене. Это чувство было подобно одному из ощущений на аттракционе, который быстро вращается и за счет этой силы, крепко прижимает тебя к сидению — в этот момент сложно не то, чтобы пошевелиться, а даже дышать. — Что ты творишь? — уже шипит девушка, чувствуя болезненное ощущение в лопатках и в затылке, что уперся в неровный камень стены.       — Это что вы творите! — он закричал во весь голос. Так громко, как требовала его душа, истерзанная в муках. На секунду, и всего на секунду, ей показалось, что его глаза налились сентиментальными слезами. Обидчивость молодого мужчины снова сменилась на ярость, вспомнив, почему именно его кабинет в подобном состоянии, а прихвостница Министра зажата в тиски магии к стене. — Это вы во всем виноваты, вы! Справедливый суд министерства, компетентность, независимость… Скажи мне, ты хоть раз задумывалась, как сложно отбывать срок в Азкабане? — он прожигал ее своими стальными глазами холодного металлического оттенка, рассматривая ее не то отважное молчание, не то трусость. — Это был бы для меня подарок от Министра, а не вот это все! — не одолев в себе новое разыгравшееся пламя жажды разрушения, он направил палочку на уцелевшие парты, поднимая их до самого потолка и с тяжестью опуская их на пол, разрушая парту в щепки. Все ради того, чтобы не сорваться на ней...       — Малфой… — едва смогла выдавить из себя девушка, опуская глаза на его руку, заостряя внимание на темной метке, которую слишком сложно не заметить на его белоснежной коже. По ее спине хлынула волна мурашек добравшись даже до ее щек.       — Скажи мне, Грейнджер, разве он не видит мои старания исправиться? Разве Министр не видит, как мне сложно уживаться в этом замке с этим ненавистным гнетом? Он хочет, чтобы я сошел с ума? Этого он добивается, Грейнжер? Ответь мне! — он почти подлетел к обездвиженной Гермионе, которая испуганно сглотнула, уже по собственной воле стараясь сильнее вжаться в стену и этим немного отдаться от сумасшедшего профессора.       — Кингсли спас тебя от Азкабана. Ты должен быть благодарен тому, что отбываешь наказание здесь, — все-таки прошептала девушка, потакая его крикам и требованиям.       — Благодарен? — переспросил он осевшим голосом, который едва не заскулил от презрения к этому слову.       Малфой никак не мог быть благодарен за этот подарок, что морально давил на него изо дня в день. Он должен накрепко застегивать рукава рубашки, чтобы они случайно не завернулись, показывая черту темной метки. Он должен носить темные рубашки, чтобы темная метка не просвечивалась через белый хлопок. Он должен летом потеть от духоты рубашки, чтобы скрыть от людей эту чертову метку, которая навсегда оставалась с ним. Он должен скрывать свои руки даже у себя дома, при родной матери, боясь увидеть в ее глазах переживание или жалость. Он ненавидел то, что оставил после себя отец — жизнь в кипящем котле.       Он должен был быть благодарен за то, что его собственные студенты уничтожают его душу? Чем же это лучше поцелуя Дементора? Дементор за раз высосет из тебя все самое лучшее и светло. Люди — могут и будут изводиться тебя годами, подавляя морально, подводя тебя к черте одного непростительно решения — смерти от собственной руки.       — Я не погубил ни единой души. Я старался спасать всех и каждого, даже в темные времена. Черт, даже ваше чертово трио не раз пришлось вытаскивать за счет моего собственного вранья и риска перед смертью. И как вы меня все отблагодарили? Никак, Грейнджер. Я был наказан Круциатусом, не один раз, не только родным отцом, но и Волан-де-Мортом. Вопрос тот же: за что? Меня судили как убийцу, но я спасал жизни, — печальные серые глаза верещали о том, что хотят справедливости. Они умоляли о снисхождении к нему, просили о милостыни.       Неожиданно для самого Драко Малфоя, он заметил одинокую скатившуюся слезу по бледной щеке девушки. Мимолетно ему захотелось прикоснуться к ее щеке, стереть этот страх в виде соленной капли, но он отдалился, будто ошпарился. Он хотел почувствовать тепло от окружающих, самое мизерное, на которое они все способны, даже он этой Гермионы Грейнджер… Хотелось даже от нее увидеть эту невидимую поддержку. Но они использовали друг друга в своих целях — она его мозг, он — ее в получении нужного фолианта. Ничего личного, но кажется, ему хотелось чего-то именно что-то личное с ней.       Взмахнув палочкой, он освобождает девушку от заклятия, и она смогла полной грудью вдохнуть раскаленный воздух. Он отвернулся, не желая больше обнажать перед ней свою душу, свои истинные эмоции. Малфой уже несколько раз успел пожалеть о том, что наговорил ей, тут же быстро начав заправлять рукава рубашки. Его щеки покраснели от замешательства.       — Малфой, — Гермиона почувствовала, что ему нужна была эта мимолетная поддержка, она понимала какого это быть одиноким в окружении собственных демонов. Всем было тяжело после войны, но девушке было легче — с ней были друзья. Она сжалилась, печально глядя на профессора, которые показал ей скрытую сторону его сущности.       Он был человеком, самым обычным, беззащитным.       — Уходи, — шипит он, нервно сбегая к своему столу — единственному нетронутому магией местом, пытаясь найти запонки, чтобы накрепко зафиксировать манжеты на запястьях.       — Драко, — девушка попробовала иначе обратить на себя внимание использовав его имя, что делала… Наверное, никогда. Он замер, и его взгляд нервно заметался перед собой, а его сердце пропустило болезненный удар. Ему показалось, что она намеренно это сделала, чтобы окончательно его уничтожить.       Ее мягкий голос в обращении к нему по имени напомнил его матушку. Если бы она только видела, что с ним происходит, она бы непременно обняла бы своего сына, медленно пригладила бы взъерошенные волосы и поцеловала бы в щеку, подарив легкость и материнскую любовь.       — Не смей ко мне так обращаться, — встрепенулся профессор, опомнившись. Найдя взглядом одну запонку, он застегивает рукав рубашки, напряжено чувствуя за спиной девушку, которая буквально ломилась в его пространство. — Убирайся прочь! — он развернулся к ней с криком, но неожиданно для себя почувствовал толчок в грудь, от неожиданности приподнимаясь на носочки, вытягиваясь по струне.       Он не успел опомниться, как в нос ударил запах ее личного шампуня уложенных рыжих волос, трепетно чувствуя, как крепко она прижалась к его груди, в которой его сердце разрывалось от бешеного биения; чувствовал, как ее ладошки накрыли его влажные лопатки, и как они успокаивающе поглаживали тело сквозь непозволительно тонкую рубашку. Он чувствовал тепло ее тела и это обескураживало.       — Грейнджер, — обессиленно выдохнул профессор зельеварения, только сейчас понимая, что стоял с приподнятыми руками, боясь их опустить на нее. Он понимал, что сейчас происходит нечто неправильное, неестественное, но до чего приятное и нежное, что хотелось окунуться в это помутнение и насладиться мимолетным мгновеньем. Он уже дал клятву, что больше такого он не допустит, как и она сама. Но...       — Прости нас, Драко. Прости… — прошептала девушка, слыша ушком, как громко трепыхалось в его сердце. Она слышала, как громко он сглатывал и несомненно это было тяжело и болезненно. Но она почувствовала, как его напряженные плечи чуть расслабились, а дрожащие от ярости руки прикоснулись к ее спине почти невесомо, будто невесомые крылышки бабочки прикоснулись к ней чарующей лаской.       Он прикрыл глаза, понимая, что именно этого жеста, что дарила ему матушка, ему не хватало последние несколько месяцев. Он осознал, что пытался заглушить свои мысли, которые в геометрической прогрессии заставляли его мозг думать и наконец-то понять, что сейчас происходит, кто именно обхватывает его нежными объятиями и как он это все мог допустить поддавшись своей слабости, такому ненужному наводнению чувственности.       — Кхм, — поперхнулся он, завел руки за спину и практически стащив цепкие пальцы Грейнджер со своей рубашки, отдалился на добрых три шага, смущенно не пересекаясь с ней взглядом. Гермионе удалось ворваться в его личное пространство, сбив всю его спесь всего одним добрым жестом. — Тебе пора. У меня скоро урок.       Она облизала пересохшие губы от волнения, чувствуя себя не в своей тарелке, но точно зная, что поступила правильно. Если бы ей дали шанс переиграть эти минуты еще раз — несомненно, она бы все равно решилась бы обнять Драко Малфоя и подарить мимолетное умиротворение. Только слепой не увидит, как его глаза молили об этом...       Грейнджер поняла, что ему стоило побыть одному, прийти в себя и убрать тот беспорядок, что натворила его ярость в тандеме с волшебной палочкой.       Только на выходе карие глаза зацепились за книгу у стены, которая не так давно была в ее руках.       А после она вышла, тихо закрыла тяжелую дверь и облокотилась на нее. Кажется, им двоим стоило осмыслить произошедшее минутой ранее.