waste it on me

Твоя любовь пугает меня, Никто никогда не заботился обо мне Так, как ты.

— Чимин, ты спишь? — чуть слышно спрашивает очаровательный брюнет, что так и не решается войти чуть глубже в палату, стоя около двери и крепко держась за ручку. Если честно, он не знает, что будет говорить, когда встретится взглядом со своим любовником, потому что между ними все слишком расплывчато и совершенно ничего неясно. Вроде бы они перешли черту, когда холод и равнодушие друг к другу уже не чувствуют, но и чего-то большего тоже нет. Ему, если честно, сложно, можно сказать, что никак, потому что боится безумно, что скоро эти полыхающие пламенем чувства могут просто перегореть, если никакого сдвига в их отношениях вновь не будет. Он с лёгкостью может сказать каждому, кто спросит, что безумно любит, но, на самом ли деле любят ли его в ответ? Взаимны ли чувства? И есть ли шанс на что-то большее, чем жесткий секс несколько раз в неделю? От фразы, что Чимин «любит», легче совсем не становится, потому что тот мог специально красиво соврать, показать себя сильным, будто бы доказать, что он выше того парня, что разбил блондина как дорогую фарфоровую статуэтку, при этом разбросав каждую часть по всему миру, чтобы невозможно было собрать и склеить. Только вот Чонгук готов стать этим мастером, что превратит стопку ненужного хлама во вновь самую красивую, ни на кого не похожую куклу, которая теперь сама по себе может жить и двигаться дальше. Глупому мальчишке страшно, что этот до боли изумительный блондин до сих пор любит это красивое чудовище, что так умело дергает за нужные веревочки, незаметно подчиняя себе. Сложно распрощаться окончательно со своим прошлым, даже если оно полностью раскромсало тебя изнутри, убив все положительные чувства, эмоции, когда кроме льда в сердце совсем больше ничего не чувствуешь, когда каждый день сравним с другим и ничем от него не отличается, словно жизнь остановилась и раз за разом просто прокручивает старые кадры как кинопленку, совсем не изменяя сути. Чонгук не хочет встревать, если поймёт, что светловолосый мальчик до сих пор влюблён и что-то испытывает такое, что никогда не ощущал к нему, такому наивному и слишком доверчивому. Но он ничего не может с собой поделать, потому что ещё давно подарил своё сердце на вечное пользование самому прекрасному созданию, что сейчас слишком очаровательно хмурит маленький носик. — Чонгук? — звучит как-то совсем вяло и понуро, будто слова выдавливаются из последних сил, так, что если мальчишка остановится, больше ничего не сможет произнести, да даже просто сделать небольшой вздох. И кажется, что он просто очень устал и ему нужно отдохнуть, только, кто бы по-настоящему понял, что творится там, у него в душе, что покрыта пыльным цвета ночного неба полотном, через который совсем не проходит этот жалкий воздух. Только подойдя чуть ближе к кровати, Чонгук замечает покрасневшие глаза, в которые так любил всматриваться ночами напролёт, когда в них плескалось постоянное желание и нечеловеческое обожание, тонкие полоски слез, что словно дорожки на снегу расположились на немного румяной коже, и губы, что опухли от длительных надрывных всхлипов, но все равно выглядят такими же привлекательными. А наивного брюнета кроет по-страшному от любого светловолосого мальчика, потому что по-другому никак не объяснить внутреннее торнадо, что заставляет сердце выпрыгивать из груди и падать куда-то в ноги этому невообразимому юноше. — Это я, — чуть различимо шепчет брюнет, присаживаясь на край белоснежной простыни. На ней блондин выглядит слишком божественно, можно сказать, нереально, и Чонгук готов продать все, что у него есть, кочевать на улице, но только чтобы видеть до боли любимое лицо каждое утро и так близко. У мальчишки руки чешутся, жутко зудят, как мечтают прикоснуться к этой мягкой как бархат коже, ощутить всю её нежность и изящество, впитать в себя каждую клеточку этого совершенства, чтобы каждую ночь вспоминать, каково это, ощущать блондина, каково это, быть с ним предельно близко. — Я очень скучал по тебе. Думал, что пока тебя не увижу, просто сойду с ума. — И я. Чимину не хочется много говорить, потому что очень вымотался, и морально и физически. Ему бы сейчас оказаться в своей постели и, желательно, прихватить с собой такого до безумия красивого брюнета, укутать его в свои объятия и никогда больше не отпускать. Сейчас ещё нельзя сказать наверняка, что на самом деле он испытывает, потому что старые раны пошли по швам, сильно нарывая, а на утро и вовсе будут гноиться, но это что-то непонятно светлое и живое, что заставляет чувствовать себя нужным и любимым, точно принадлежит брюнету. Он бы хотел пустить все на тормоза, кричать о вечной любви и совместной жизни до старости, только, бывает ли так на самом деле? А будет ли этот ласковый мальчик таким же, если они все же начнут встречаться и вместе жить? Будет ли он также нежен и снисходителен? Будет ли он таким же идеальным? Чимин не знает. И боится, что в один из дней все может напрочь измениться, и ему придётся пережить этот ад вновь, что до сих пор мучит по ночам, заставляя окунаться в события прошлого снова и снова. А блондин хочет полюбить, именно его хочет, потому что он замечательный, он такой, каких больше точно не существует и не хочет его терять, теперь точно. Он прекрасно осведомлён, что у чувств есть срок годности, и переживает, что если продолжит в том же духе отталкивать этого лучшего мальчика, то все потеряет, так до конца и не осознав, что такое «любовь». И почему-то где-то глубоко уверен, что это неизвестное чувство готов испытать лишь с ним. Пока брюнет внимательно осматривает его слегка припухшее лицо, Чимин, убедившись в его сосредоточенности, прикасается своими миниатюрными плотными пальчиками с чужой, слишком идеальной ладони с длинными изящными пальцами, такими ровными и в меру худыми. Ему безумно интересно, какая она, тёплая или холодная, мягкая или немного погрубевшая. Потому что забыл, каково это трогать его так. А она до сих пор такая же невообразимо нежная и слишком горячая, такая, от которой мурашки по позвоночнику расползаются, приятные и немного заводящие. Проворливые пальчики плавно обводят выступающие косточки на тыльной стороне, касаясь лишь мягкими подушечками, поднимаются к тонкому запястью, надеясь нащупать его идеально выпирающие вены, которые так любил вылизывать их бурными ночами, потому что это фетиш и Чимина от этого кроет не по-детски. Брюнет, очнувшийся от тайных манипуляций блондина, ошарашено оглядывается сначала на чужую ладошку на своём запястье, что так медленно исследует каждый сантиметр загорелой кожи, затем на мальчика, что уже совсем успокоился, и лицо которого приняло теперь здоровый румянец. Затем все по-новой, пока не замечает те самые искры в шоколадных глазах, когда те появляются лишь в кромешной темноте, когда только они на шёлковых цвета бордо простынях, когда лишь только лунный свет просачивается сквозь занавешенное окно, освещая обнаженные тела под покровом ночи, когда между ними лишь дикая химия, что творит такие интимные вещи. — Ты в порядке? — немного придя в себя, спрашивает Чонгук. Сейчас, когда Чимин такой ласковый и смотрит подозрительно влюблённо, очаровательному брюнету хочется плакать от счастья и целовать любимые ноги, эту слишком нежную молочную кожу, что такая сладкая и чересчур вкусная. Нет, он не маньяк и с ним все совершено в порядке, просто влюблён, просто слишком утонул в этом невысоком творении мира с этими полумесяцами и невозможно пухлыми губами, что так и манят их лизнуть или хотя бы просто чмокнуть. — Да, сейчас мне гораздо лучше, — и улыбается так искренне, так ласково, что у брюнета колени сводит и пальчики на ногах немеют. Все, что он может сделать в ответ, так это немного криво и так по-глупому улыбнуться и показать свои выступающие белые кроличьи зубы, на которые у старшего, между прочем, тоже фетиш. Но без внимания миниатюрную ладошку он тоже не оставляет, что так и норовит пробраться под футболку и ещё ближе ощутить эту слишком загорелую кожу. Перехватывает пухлые пальчики, что заходят слишком далеко, возвращает снова в свою ладонь, значительно массивную, по сравнению с хёновой, и плавно припадает большим пальцем к такой мягкой, словно воздушной ладони, нежно поглаживая и массажируя. Оба уже похожи на раскалённые провода, будто ещё пара движений и они превратят весь мир в сплошной пепел, без победивших и проигравших. А Чимин тем временем загадочно улыбается и ближе к Чонгуку жмётся, прикасаясь своим бедром к его, вызывая у младшего бешеное сердцебиение и сплетение узелка внизу живота. Он слишком соскучился и слишком хочет потрогать и почувствовать этого желанного мальчика, что выглядит так сексуально в этой белой футболке, яро очерчивающей рельефные мышцы груди и плеч. У блондина в мозгу слюни уже текут, как только все зудит, лишь бы быстрее коснуться своего любовника, вдохнуть его терпкий запах и больше никогда не отпускать, потому что своим считает, даже если это ещё совсем не так. Только Чонгук сам уже на грани, а слишком горячая кожа, что готова в любую секунду расплавить его бедро, просто сводит с ума и заставляет сглатывать вязкую слюну раз за разом, лишь бы унять предательски бьющееся сердце и член, что хочет вырваться наружу. — Гук-и, поцелуй меня, — звучит даже ни как просьба, а как приказ, потому что мозг уже больше не способен мыслить здраво, когда прекрасный брюнет вновь облизывает свои предательские гладкие и тонкие губы. В голове моментально всплывают не самые милые картинки, от которых не то, что выть, а застрелиться хочется, или уже, наконец, засосать это самое красивое чудо на всей планете. — Ты уверен? Чонгук не знает, зачем спрашивает, потому что сам еле сдерживается, а терпение и вовсе трещит по швам, как только хочется ощутить эти пружинистые губы на своих, почувствовать их сладковатый вкус, ему до сих пор неизвестно, почему они всегда такие. А Чимин ничего не отвечает, лишь хватается за ворот широкой футболки младшего, притягивая того к себе максимально близко, чтобы между ними оставалось лишь жалких несколько миллиметров. И вот, носы сталкиваются, друг друга поглаживая, словно эскимосы целуются, глаза в глаза, что уже давно раздели и прикоснулись друг к другу, и губы, что уже ноют от жесткой необходимости ощутить чужие, но в тоже время такие родные. Чимин едва заметно кивает, будто даёт своё добро на дальнейшие действия и сердце в плен, чтобы сплести два органа в единую сеть, самую крепкую и самую непробиваемую, иначе никак, не выживут, не смогут друг без друга, потому что зависимы напрочь. И тормоза срывает на совсем, стоит лишь очертить невидимые узоры на бархатистой коже алой щеки блондинистого чуда и коснуться этих нереально пухлых губ. Это столкновение взрывает вулканы внутри обоих, извергая огненную лаву давно позабытых чувств, словно теперь все так, как должно быть. И каждому хочется растянуть этот момент подольше. Чонгук лениво целует податливые губы, вылизывая каждую настолько смачно, что по утончённому подбородку скатывается пошлая слюна, но это никого не заботит. Припадает то к верхней, то к нижнее, не забывая каждую медленно оттягивать своими кроличьими зубами, оставляя едва ощутимые укусы и легкие чмоки-извинения, потому что не хочет грубо, хочет так, чтобы лишь этого хватило, чтобы возбудиться. Но Чимин не хочет долгих прелюдий, ему нужен этот мальчик сейчас и навсегда. Поэтому, не церемонясь, высовывает свой маленький, но резвый язычок, что уже готов ощутить всю влажность и вкусность чужого рта. Только вот брюнет заставляет играть по своим правилам, подчиняться и быть ведомым, перенять хотя бы сейчас всю власть себе, подмять этого идеального юношу под себя. На язычок, требующий внимания, Чонгук лишь усмехается, чмокая миниатюрный нос, что стал слегка холодным, и медленно, даже тягуче переходит к этому малышу, что заждался. Целует сначала кончик, переходя дальше, каждую сторону и чуть глубже, выпускает свой, такой же голодный, оставляя на чужом язычке только ему понятные картинки, и, наконец, сплетаясь с ним, словно, так было всегда. Но не собирается на этом останавливаться, лишь немного дразнит. Мальчишка под ним что-то невнятно мычит, явно возмущаясь, потому что ему не дают то, чего он так хочет, а брюнет лишь улыбается, смотря на нахмуренные брови и складочку на носике. Извиняется, что такой плохой мальчик, оставляя ласковые поцелуи по всему лицу, помечает каждый участок, будто вырезает в памяти то, какой блондин на вкус в каждой частичке своего идеального тела. Светловолосый юноша, что потерял ориентир в действиях этого озорного мальчишки, даже не замечает, с каким ощутимым аппетитом его язык начинают обильно посасывать, вращаясь вверх-вниз. Вязкая слюна предательски стекает, приводя их действия в полнейшее извращение и беспорядок, но Чонгук от этой мысли лишь глубже заглатывает чужой язык, чувствуя, как тот касается его неба. Но Чимин не намерен больше уступать, и прижимая расслабленного младшего к себе ближе, диктует свои правила, не позволяя вновь выпустить свой язык. Только младший не против, подаваясь вперёд, передаёт инициативу в чужие руки и чужому языку, что так по-хозяйски соединяет его со своим в прочный узел, который точно никто не сможет распутать. Они целуются долго, извращенно и пошло, с громкими чмоками и стонами, что издают сквозь безотрывные поцелуи, не давая друг другу возможности даже отдышаться. Потому что каждому кажется, что это все сон, что-то за границами реальности, будто стоит открыть глаза и их маленького мира на двоих уже не существует. Возбуждение резко ударяет в голову, хочется скинуть всю одежду и, наконец, заняться сексом, которого так долго не было. Руки уже давно пробрались под одежду, очерчивая выделяющие мышцы, которые так сексуально напрягаются под кожей, а трение между телами лишь ощутимее. Чимин, зацепившись за края белой футболки Чонгука, приподнимает её, надеясь снять с прекрасного тела такую ненужную вещь, что мешает прикоснуться к его мальчику. Только не всему сразу суждено сбыться. — Кхм, молодые люди, больница не то место для таких дел, — прокашливаясь, смущённо бормочет врач, надеясь привлечь к себе внимание и прекратить этот беспорядок, от которого самого невольно бросило в жар. Чонгук, услышав незнакомый голос, наспех встаёт с кровати, одёргивая свою футболку, что каким-то чудесным образом задралась чуть ли не до шеи, демонстрируя чужому взору свой накаченный годами пресс. Щеки от такой неловкой ситуации уже пунцовые, а желание провалиться сквозь землю стало самым лучшим вариантом. Но, черт возьми, Чимин со своими пошло распухшими губами и размазанной по лицу слюне выглядит слишком сексуально, даже немного шлюховато, просто дьявол во плоти, и так хочется совершить грех и снова вылизать его рот. — Извините, — пытаясь унять свое возбуждение, что никак не позволяет разумно мыслить, мямлит Чимин, вытирая рукавом остатки слюны. Ему хочется сгореть от стыда, потому что такого треша в его жизни ещё не было, все же, не лучшей идеей было поддаться своим желаниям и чуть ли не потрахаться на больничной койке в палате, где слышимость чуть ли не на весь этаж. — Посещение на сегодня уже закончилось, поэтому, молодой человек, как попрощаетесь, будьте добры, покиньте помещение. На все у вас пять минут. Чонгук кланяется в след удаляющемуся доктору, что напоследок одарил двух влюблённых озорной улыбкой, и прикладывается лицом к холодной бетонной стене, чтобы унять упавшее куда-то в пятки сердце, что явно уже отказало или сбежало куда-то восвояси, потому что это реально стыд, самый настоящий. Чимин задорно смеётся, прикрывая ладошкой лицо, потому что наблюдать за таким его ласковым мальчиком одно сплошное удовольствие, просто это того стоит. Он бы даже с радостью ещё раз это повторил, чтобы ощутить этот дикий адреналин в крови, бешено колотящееся сердце и чувства, от которых сносит крышу. — Поцелуй меня ещё раз, — просит очаровательный блондин, выпячивая свои пухлые губки, надеясь, что это на брюнета подействует быстрее. — Чимин, мы не сможем снова остановиться, потому что мне реально срывает тормоза, когда я прикасаюсь к твоим губам, — сам же против, и сам же вновь возвращается на свое место, переплетая свои пальцы с миниатюрными старшего, любуясь этой идеальности, все будто в сказке или сопливой дораме, но это так нужно. — Обещаю, что мы просто поцелуемся пару раз, и я смогу тебя отпустить, — и улыбается так ярко, показывая полюбившиеся брюнету щёлочки, а тот тает и не может отказать этому идеальному блондину, что ластится как котёнок около своего хозяина. — Хорошо. Даже если бы он не хотел, то все равно бы поцеловал эти манящие губы, чтобы проверить их воздушность и нереальную мягкость. До сих пор удивляется, как такое может быть. Оставляет маленькие чмоки на вновь порозовевших щеках, маленькой кнопке, от чего блондин ёжится, прося прекратить щекотать его лицо. Он что, серьезно? И, наконец, целует эти просто чертовски красивые губы, вторых которых точно не существует. Пытается вложить всего себя, показать, что действительно влюблён и сделает все, что угодно, лишь бы блондин был с ним вместе, навсегда и надолго. А Чимин отвечает с таким же напором, нежностью и лаской, захватывая в плен эти фантастические чонгуковы губы, самые лучшие и самые сладкие. Их поцелуй отдаёт невинностью и страстью, адской смесью непорочности и извращения, наверно, и их чувства такие идеально неидеальные. — Мне нужно идти, — он не хочет отрываться и прекращать ласкать светловолосого мальчика везде, где только может. Но нужно. Напоследок спускается к челюсти, одаривая ее своими нежными касаниями губ, целует кадык и впадинку между ключицами, но дальше не идёт, останавливается, иначе это будет продолжаться бесконечно. — Я приду завтра. — Ты фантастический, — томно шепчет Чимин, не сводя глаз с такого расслабленного брюнета, с этими чёрными галактиками и туманным взглядом, идеальной фигурой, которую хочется ощутить без одежды. Похоже, он сходит с ума и виновник этого прямо сейчас собирается уходить. — А ты идеальный. — Ты говоришь глупости, — накидывая на лицо одеяло, задорно смеётся блондин. — Я люблю тебя, — напоследок говорит брюнет, посылая воздушный поцелуй и скрываясь за дверью. Чимин долго смотрит на закрытую дверь, гипнотизируя, и, наконец, произносит то, что должен был сказать немного ранее, когда любимый мальчик ещё был рядом. — И я тебя. И все было бы прекрасно, если бы не брошенная перед уходом фраза Бобби: «Он тебя тоже разрушит и сотрёт в пыль. Потому что тебя никто не сможет полюбить».