waste it on me

Когда ты будешь совсем одинок, Я устремлюсь к тебе. Когда тебе станет грустно, Я буду рядом.

На электронном циферблате уже давно «шесть тридцать», а за окном льет одиноким потоком непрекращающийся ледяной дождь, барабаня по металлическому подоконнику. Уже какие сутки не показывается на бездонном небе оранжевое солнце, ослепляющее своим игристым блеском и яркими языками знойного пламени, а грузные облака, напоминающие тяжелый смог, напрочь заполонили бирюзовый простор с разноцветными красками. Все стало как-то не так. И кажется, что жизнь движется в какой-то замедленной съемке старого потрепанного проигрывателя, который уже давным давно пора сдать в утиль. Где мужественные актеры и симпатичные актрисы являются едва различимыми силуэтами малоизвестного старомодного фильма в серовато-черном фраке с бакенбардами и огромных бальных платьях, а операторы за кадром прячутся под темно-зелеными зонтами, скрываясь от назойливого ливня, бьющего прямо в лицо. Правда, им мало это помогает. Так сейчас чувствует себя и Чимин. За последние несколько дней он испытал столько всего, такой огромный спектр эмоций, что сейчас даже не знает, в порядке он или нет. Потому что первые минуты принятия ситуации, когда долгожданная любовь решила оставить его в прошлом, когда ее голос сквозил лишь напрочь пропитанным равнодушием и дикой злобой, были невыносимыми. Его сердце, что еле-еле удерживалось еще на плаву, разрывалось на рваные куски и падало к ее ногам, усыпанным лепестками кроваво-алых роз. А одинокие шипы с толстыми иглами, похожими на остриё копья, впивались в босые ступни подобно иглам, являя миру живописные оттенки разбитых чувств и нескончаемой печали. Очень грустно. И невыносимо больно. Но это не сравнится с тем, что чувствовало его растерзанное острыми клыками сердце, распятое перед любопытным дьявольским народом. Потому что казалось, что его утомленная вечной болью душа отделилась от тела и оставила его погибать здесь, на пастбище потерянных жизней, скованных совместным недугом. Да, так все и было. А, может, и сейчас есть. Если честно, он даже не помнит, как в тот день добрался до студии. В его потускневшей памяти остался лишь запах ароматного чая с корицей, парочка хлебцев с клюквенным джемом и слезы, не прекращающие литься из его уставших глаз даже спустя несколько часов. Он даже не знал, что может так долго плакать, когда грудь каждый раз сжималась от болезненного воспоминания, а виски кричали так, словно они горят в огне безысходности и вечной печали. Сейчас даже сложно представить, как он смог немного оклематься и выбраться из этого удручающего состояния, пустившего свои корни в его истерзанном теле. Потому что перед глазами лишь манящие черные бездны, сводящие с ума, ласковая кроличья улыбка, сумевшая сразить его наповал, и нежные руки, так бережно державшие его в своих надежных объятиях, когда он действительно не верил, что сможет выжить и так свободно дышать. А теперь это все кажется таким далеким, таким фантастическим и нереальным, что уставшая мышца слева больше даже не бьется, так, изредка подает слабые сигналы, что она еще не совсем сдалась, но уже на пороге к этому, к отчаянному и слишком холодному, как ледяная пещера Эйрисенвельт. Странно, что все так обернулось, не так ли? — Ты просто исчезаешь у меня на глазах, — тяжело вздыхает Юнги, пока наблюдает за уставшим лицом друга. Он больше не может видеть его таким измученным — с потускневшими глазами, в которых больше нет того игривого блеска, и вялой улыбкой, что больше похожа на страдальческую гримасу, полною ни с чем не сравнимого отчаяния. Тот, не обращая на него никакого внимания, продолжает подписывать свои бестолковые бумажки, нацепив на себя очки побольше и изображая, что действительно чувствует себя нормально. Будто, это не он еще несколько дней назад бился в истерике и твердил как мантру, что больше не хочет просыпаться по утрам и видеть это глупое солнце, попадающее в его спальню даже сквозь плотно задернутые шторы. Но как бы не так! Его покрасневшие глаза с полопавшимися капиллярами и щеки, покрытые тут и там сухой корочкой с ярко-розовыми пятнами, говорят совсем о другом. И он прекрасно знает, что бы тот не скрывал за своей маской безразличия, там, внутри, бушует ураган и падают астероиды, превращая шаткий мир в груду никому ненужного пепла. Хотя когда-то это было действительно всем. Неужели все настолько плохо? — Хён, ты преувеличиваешь, — устало отвечает Чимин, даже не посмотрев в сторону Юнги. Он знает, что тот прав, но он ни за что не будет ему в этом признаваться. Тот и так сделал для него слишком много, что он вряд ли сможет расплатиться с ним даже сквозь года. Поэтому он просто прикрывает от переутомления глаза и тяжело вздыхает, намекая, что больше не хочет продолжать это обсуждать. Но, как обычно, старший не позволит ему просто так разбираться со своими делами. — Ну конечно, — раздражается старший, цокнув языком. Его это все чертовски злит. — Когда ты последний раз смотрел на себя в зеркало? М? Кажется, разговор действительно будет долгим. — Сегодня утром, — спокойно пожимает плечами светловолосый мальчишка, пока разминает затекшую шею. Ему на самом деле не хочется об этом всем говорить. Не отрываясь от договоров, он продолжает рассматривать заявки ребят, желающих поучаствовать в ежегодном смотре, и не замечает, как его потускневшее лицо озаряет нежная улыбка, всего лишь уголками губ, но она действительно самая искренняя и самая живая. Потому что, наверно, это единственное, что сквозь года продолжает греть его душу, потерявшую даже самую малую надежду на счастье. Несколько лет назад Чимин даже не предполагал, что его студия добьется хотя бы чего-то, а он сможет по-настоящему получать от этого дела немыслимое удовольствие. Да, это был тяжелый путь с самого начала. Его детская мечта стать великим танцором так и не сбылась. Казалось бы, что в этом такого? Но для него это действительно было всем. Именно постоянные тренировки, полные бесконечного усердия и сил, отсутствие свободного времени и мыслей, терзающих его глубокой ночью, когда в комнате нет даже унции света, дали ему возможность двигаться дальше, плыть глубоко под водой и дышать полной грудью, ощущая во рту вкус соленой воды. Потому что именно танцы не позволили ему сломаться и рассыпаться как карточный домик, когда из его жизни ушла та, кто была для него всем миром, если не больше. Но серьезные проблемы с позвоночником, растерзанные связки тут и там, вечные проблемы с нервами сделали свое дело. И поэтому пришлось забыть о карьере современника, оставить мечты, которыми грезил столько лет, и посвятить себя тому, что согрело его сердце тогда, когда оно уже ни во что не верило. Его мама действительно великолепная женщина. Он знал об этом всегда и никогда даже в этом не сомневался, но ощутил это только тогда, когда его пушистые белые крылья были сбиты острым серпом, оставившим после себя лишь несколько перьев и неровный зубец. Эта мудрая женщина всегда думала наперед, всегда жила лишь им, маленьким и несмышленым, отдавая всю себя и свою любовь лишь ему. Но только сейчас он понимает, насколько ей было тяжело, когда она откладывала деньги в секрете от ее мужа, его отца, скапливала небольшими суммами на ее счете, в надежде, что любимый сын обязательно ими после воспользуется. Так и вышло. Только узнал он об этом чисто случайно, благодаря старому адвокату их семьи, когда тот разорвал все контакты с его отцом, не желая больше работать с ним рука об руку. Чимин не оповещен во все детали, не знает, почему те повздорили и больше не сотрудничали, но, видимо, было что-то серьезное, если этот мудрый пожилой мужчина связался с ним, когда ему едва перевалило за шестнадцать. Тот не был особо многословен, не говорил никаких подробностей, просто попросил о встрече, о которой никто не должен был знать. И именно тогда в его трясущихся ладонях оказался чек на небольшую сумму и маленький конвертик с трогательным письмом. Он тогда долго плакал, сидя в отдаленном сквере парка под японским деревом, когда закат целовал его щеки с выступившими кристальными слезами, словно давал ему надежду на новый день и немного сил, чтобы двигаться дальше и стремиться к мечте, что уже не была его. А его любимой матери, что исцелила его этим делом, зародив в нем пышный цветок с крупными нежно-розовыми лепестками, напоминавшими ему самую трогательную и вечную любовь. Поэтому сейчас он здесь, в своей крохотной студии, воплощает мечты талантливых ребят с этими огромными любознательными глазами и широкой улыбкой, говорящей так много. И он готов делать все, что угодно, лишь бы быть здесь, в компании лучшего друга, в этих стенах с живописными картинами и фотографией, украшающей его заваленный бумаги стол. Где ласковая согревающая улыбка любимой женщины и он, мирно кутающийся в ее объятиях, пытающийся отхватить каждый кусочек ее сладкого тепла. И этого действительно так чертовски не хватает. Так сильно, что его легкие сжимаются в крепкий узел, выворачивая его наизнанку, а одинокое сердце нещадно ноет, как только хочется вновь обнять ее, самую любимую и самую необыкновенную. Ту, кто подарила ему жизнь и этот свет, что теплится где-то в его душе. Кажется, с каждым годом он скучает по ней все больше и больше. Разве такое возможно? — Уверен, что даже тогда ты не смотришь, — ворчит Юнги, поправляя свою отросшую челку, что постоянно лезет в глаза. Его лохматые волосы больше похожи на полнейших хаос, но того это, видимо, мало волнует, раз он продолжает раз за разом пропускать сквозь них пальцы и превращать свою шевелюру в еще больший беспорядок. Такой забавный. — Ты очень сильно исхудал. Очень. Эта вся ситуация не говорит о том, что ты должен бросить есть! Чимин неуверенно кивает, поднимая свой виноватый взгляд на старшего. И тут видно невооруженным глазом, что тот тоже очень сильно устал, несмотря на то, что умело это не показывает и беспощадно скрывает, пытаясь казаться сильным и вечным соратником. Но вечные мешки под глазами, такие тяжелые и темные, бледная кожа с явно выделяющимися венами, совсем не говорит о хорошем самочувствии. Только вот Юнги никогда в этом не признается и продолжит подставлять свое крепкое плечо, даже если у самого нет на это сил. Но это неправильно. Нельзя быть постоянно таким самоотверженным. — Я ем, просто у меня не всегда хватает времени. Ты же знаешь, какой сейчас сложный период. Скоро смотр, и мы должны подготовить все максимально хорошо, чтобы продолжать работать в том же духе. Как ты думаешь, та хореография, что я поставил для Седжуна и Нори, будет действительно впечатляющей? — искренне интересуется блондин. — Она будет такой, если ты позволишь себе отдохнуть и набраться сил. Я не хочу после возиться с тобой, когда ты грохнешься в обморок посреди танцевального класса, — фыркает Юнги. — Тогда мои ученики вызовут медперсонал, а не тебя, — закатывает глаза Чимин. Господи, как только ему нравится препираться со старшим. — Ага, а потом тот позвонит мне, и в итоге с твоей задницей буду разбираться я! — С каких пор ты стал таким ворчливым?! — кажется он многое упустил, пока был занят немного другими делами. Но ему так нравится видеть эти маленькие рассерженные глазки и совсем исчезающие губы. Наверно, тот его убьет, если он сейчас же засмеется. — С тех пор, как я оказался в эпицентре твоей драмы! - ни разу не задумавшись, быстро выпаливает старший. Воцаряется тишина. Та, от которой беспощадно сводят зубы и немеют из-за судорог конечности, разрывая все тело на мелкие части. Да, видимо, он немного все-таки погорячился. Потому что Чимин больше не издает ни звука, складывает в ровную стопку подписанные заявки, формируя их по папках, и убирает все в верхний ящик своего стола, закрывая его на ключ. Тот так делает всегда, и черноволосый действительно не понимает «зачем». Что такого может быть ценного в этой груде макулатуры?! — Я не хотел, — почесывая затылок, извиняется Юнги. Дабы скрыть свою нервозность, он перекатывает на пальцах свои серебряные кольца, стесняясь поднять глаза на блондина, словно тот может что-то с ним сделать. Хотя, он уверен, что тот смотрит сейчас куда-то в небольшое окно кабинета, где капли дождя разукрашивают стекло подобно умелому художнику, превращая его в живописный пейзаж. Порой его язык полностью без костей и не знает меры. Вот же болван. — Все в порядке, — игнорируя боль где-то в груди, натянуто улыбается Чимин. Нет, он не может себе позволить развалиться именно сейчас. Он должен держать себя в руках. Даже если кажется, что его душа напрочь расходится по швам. — Так…на этом все заканчивается? — осторожно спрашивает Юнги, смотря на блондина из-под отросшей челки. Ему на самом деле важно это знать. — Ты больше не фанат баскетбола и не влюблен в его симпатичного капитана? — Больше нет, — едва различимо шепчет Чимин, постукивая кончиками пальцев по столу. Он аккуратно наливает в стакан холодной воды из стеклянного графина, внимательно изучая, как легкая жидкость окрашивает прозрачные стенки. Когда обветренные губы касаются остуженного стекла, а горло ощущает такое необходимое расслабление, словно там, внутри, был потушен годичный пожар, он прикрывает глаза и просто смакует на кончике языка вкус воды, будто бы в нем скрыты тысячи потайных ароматов. Ему сложно определить, что именно он чувствует, но это точно что-то приятное, что-то такое, что так ласково обволакивает стенки его изголодавшегося желудка и позволяет дышать чуть-чуть глубже. Восхитительно. — Не верю, — резко отрезает черноволосый. Потому что не намерен слушать никакие глупые оправдания. — Юнги-хён… — Если ты будешь от этого убегать, это не решит всей проблемы, — качает головой старший. — Между вами было слишком много всего, чтобы просто так оставить все позади. Да, я знаю, что у него потеря памяти и он ни черта не помнит, но это не значит, что нужно просто опустить руки и превратиться в амебу. — Хён, ты меня сейчас назвал «амебой»? — приподнимает бровь Чимин. Нет, это уже не лезет ни в какие рамки. — Ты не те слова вырвал из контекста, — спокойно закатывает глаза Юнги. — Я все понял, — потирая свои глаза от дикой усталости, кивает Чимин, — просто…я устал гнаться за поездом, который никогда не остановится. Моя жизнь похожа на какой-то замкнутый круг, где я в конце обязательно остаюсь один. За последние несколько лет я только и делаю, что пытаюсь вылезти из дерьма, в котором варюсь, но ничего не выходит. Я возвращаюсь в него обратно. Так, может, сейчас стоит остановиться? Чонгук явно дал понять, что не хочет иметь со мной ничего общего. Я больше не вижу смысла даже пытаться. — Ты можешь об этом пожалеть, — в неодобрении мотает головой Юнги. Нет, это действительно не кажется хорошим вариантом. Все не должно быть так. Когда уже у него сможет все наладиться? Когда появится этот счастливый единорог и унесет его в небесную весь? Сколько можно уже ждать? Чертова судьба. — Но зато я буду знать, что это было мое собственное решение. — Я всегда поражался тому, насколько же ты сильный по духу, — подходя к окну, грустно усмехается Юнги. Он слышит, как младший отодвигает свое кресло и неспешными шагами подходит к нему, сократив между ними всякое расстояние и так легко облокотившись на его плечо. Нет, он вовсе не против, даже наоборот, если бы тот позволил, он бы затянул его в затяжные объятия, чтобы показать, что его любят, что им восхищаются, что тот является самым потрясающим человеком, какого только ему удалось повстречать. Но Чимин просто не поверит, словно в его голове обитают лишь отрицательные видения, словно приглушенные голоса в его сознании твердят что-то, что заставляет его казаться таким неуверенным и чересчур уязвимым. Только вот все не должно быть так, и необразованные психологи должны были помочь ему разобраться с этой проблемой и дать ему возможность дышать полной грудью, не оглядываясь назад. Даже если красивая женщина зовет его с собой. Все должно быть не так. — Это неправда, хён, — отрицательно мотает головой Чимин, пока наблюдает, как грозовые тучи заволокли каждый миллиметр голубого полотна. Больше не видно оранжевого солнца, вызывающего ослепительные улыбки, нет звонкого пения говорливых птиц, разделяющих невероятный простор, лишь бетонные стены соседних зданий и проливной дождь, что даже не думает прекращать свои бесконечные серенады. — Я просто опустил руки и хочу плыть по течению, надеясь, что оно, наконец, накроет меня с головой. — Да, и какой ты глупый, я этому тоже поражаюсь. Впервые они слышат искренний смех друг друга, такой заливистый и медовый, ласкающий их настороженный слух. Сколько времени прошло с тех пор? Они даже не помнят. — А хореография на самом деле прекрасная, — немного успокоившись, в одобрении кивает старший. Он давно хотел об этом сказать, но столько всего навалилось, что это казалось совсем неуместным. Его младший ребенок действительно талантливый, и он искренне им восхищается, каждый раз улыбаясь тому, как этот вроде бы холодный юноша так ласково общается со своими учениками, пока доходчиво показывает им вновь поставленную хореографию, демонстрируя совершенство своей фигуры и гибкость собственного тела. Да, тот больше не может покорять огромные сцены, купаться в громких аплодисментах и сверкать точеной фигурой на высоком пьедестале. Но он может дарить свое мастерство другим и наблюдать, как распускаются благодаря его таланту первые подснежники. Удивительный. — Если они будут больше времени уделять своим движениям и друг другу, то получится самая красивая постановка, благодаря которой мы продолжим рыться в этой кипе бумаг. Что-то я даже не знаю, привлекательное это будущее или нет. Если честно, Чимин не может сдержать свой звонкий смех. Он дерзко толкает старшего в плечо, но тот лишь на его выходку улыбается, продолжая неотрывно наблюдать за серым пейзажем за окном и детьми, что сцепившись за руки, маршируют к дверям их студии. Ох, будет еще один напряженный вечер. — Тебе нужно взять отпуск, хён, — вновь возвращаясь на свое кресло, спокойно говорит Чимин. Он больше не хочет слышать никаких отговорок. — Я не говорил, что устал, — возмущается старший, чуть ли не воя от нелюбимой темы. Сколько уже можно это обсуждать! — Ты не покидал меня уже около трех лет. Может быть сейчас пора оставить обязанность няни и насладиться отдыхом, свободным временем и жизнью, которая проходит мимо тебя. Я не хочу знать, что именно из-за самоотверженности к своей работе, ты упустил так много всего. Почему мы никогда не говорили о твоих отношениях? — Потому что не о чем говорить, Чимин, — раздраженно бубнит старший, вызывая у Чимина ласковую улыбку. — Познакомься с кем-нибудь, хён, просто, черт возьми, влюбись, найди того, кто будет делать тебя действительно счастливым. Эти бумаги никуда не денутся, знаешь, — откидываясь на спинку кресла, пожимает плечами блондин. Он внимательно следит за эмоциями своего лучшего друга, надеясь прочитать в его пронзительных глазах намек на слабость, словно в его жизни есть тот, ради кого он готов сорваться с неба все звезды и покорить Эверест. Только вот там ничего нет. Совсем. И это немного пугает. Хотя небольшие искорки в его глазах, свидетельствующие о вечной защите, говорят совсем о другом. — Я справлюсь, если ты переживаешь, что я не смогу. — С каких пор ты стал таким смелым? — искренне недоумевает Юнг, пока измеряет кабинет семимильными шагами. — Не забывай, что я твой начальник! — Почему ты все время называешь себя начальником, когда им являюсь я?! — Потому что я старше, Чимин-а, — вскидывая руки вверх, констатирует черноволосый. — Отклоняю твой аргумент, — смеется Чимин. Кажется, их спор действительно будет долгим. — Как можно быть таким упертым? — Как можно быть таким занудным? — Что?! — кричит Юнги, резко подойдя к младшему. Это уже переходит все границы! — О, мне звонит Тэхён, — резко вставая с кресла, Чимин отодвигает насупившегося старшего и быстрее спешит к выходу. Иначе беды точно не избежать. А им это явно не нужно. — Мы не договорили! — вслед выкрикивает черноволосый, хотя блондинистая макушка уже практически скрылась за поворотом. Вот же несносный ребенок! — Я тоже тебя люблю! Только вот жаль, что он не видит закатанных глаз старшего. Но только кто бы знал, что там, за закрытой дверью просторного кабинета, Юнги искренне улыбается, открывая взору свою такую редкую, но действительно чистую улыбку, и чувствует, как в его груди, давно похожей на обветшалый пустырь, расцветает величественная гортензия цвета аквамарина. На самом деле стоящее зрелище.

--

Хм, интересно. Бывало ли у вас такое, что родной дом вовсе не кажется защитным убежищем? Словно высокие стены чересчур тонкие, что в любую минуту могут треснуть от силы вечного знойного напряжения, а пол готов вот-вот провалиться под натиском каждодневных ссор и скупого молчания, коем напрочь пропитан воздух в душных комнатах. И кажется, что именно здесь, где огромная кухня встречает яркий рассвет и провожает ласковый закат, должна кипеть и биться ключом жизнь и просто искриться звонким смехом уютная атмосфера домашнего очага. Только на деле — пара пустых кружек из-под кофе в чистенькой раковине и один недоеденный тост с мягким сыром. Чонгук даже не помнит, когда действительно чувствовал себя тут как дома, что должен быть пропитан самой невероятной нежностью, тонким вниманием и бесконечной любовью друг к другу. Но на самом деле все совсем не так. Высокие стены, как обычно, давят на мозг, вызывая очередную мигрень, от белесого потолка двадцать четыре часа в сутки рябит в глазах, а ненавистный запах кофе пропитался под корку подсознания, что даже не поможет ни один дорогостоящий ароматизатор из «икеа». Странно, что в отличие от других, жизнь его семьи всегда была чем-то таким неважным и ничего не значащим. Будто для них это было лишь тяжелым бременем, а не искренним счастьем. Да уж. Его отец постоянно погружен в любимую работу, не видя дневного света и не зная, какое сегодня число. Родная мать очередной свой вечер проводит с подругами в элитном ресторане где-то в центре города, обсуждая новый маникюр и хвастаясь своими новыми покупками, заказанными с какого-то недавно открывшегося магазина из Америки. Они пьют белое сухое вино, заедая его греческим салатом, курят сладкие и чересчур приторные сигареты и под конец обсуждают свои проблемы в сексуальной жизни. Около полуночи они вызывают такси, не заботясь о том, что дома их может кто-то ждать и искренне верить, что именно сегодня все может быть немного по-другому. Но нет, их волнует лишь то, как побыстрее оказаться в горячей ванне с пухлой пеной и громким радио, откуда льется мелодичный голос Мадонны, а после забраться в чистую постель и окружить себя объятиями любимого мужчины, который уже давно спит без задних ног. Но это «нормально», — так думает его мама, когда с утра пораньше выходит в своей шелковой сорочке на кухню, даже не удосужившись накинуть на себя халат, дабы прикрыть свое достаточно оголенное тело. Она засыпает кофе-машину новыми, только недавно купленными ароматными зернами, ставит на режим «американо» и вновь идет в уютную постель досыпать свои несколько драгоценных часов. А он, тем временем, сам варит себе овсяную кашу, совсем наплевав на вкус, готовит отцу глазунью с беконом и идет в школу или университет, заранее зная, какой сложный день его ждет. Только вот отец у него не лучше. Нет смысла скрывать то, что он еще тот подонок. Когда-то Чонгук думал, что тот сможет со временем измениться, наконец-то увидеть смысл жизни и найти свое предназначение в чем-то другом, не только в куче деловых переговоров и стопах отчетов, которые нужно расшифровать и принять правильное решение. Только тот наотрез отказался снимать свои грубые очки и просто продолжил видеть мир в своей обычной красе, где для него не существует никого и ничего, только чертова работа и круглосуточные бары, в которых он так любить глушить свою усталость после работы или в очередную пятницу каким-нибудь чересчур дорогим виски или просто бурбоном. И самое главное, тот для него же хочет и того же. Но Чонгук ни за что не хочет так жить. Никогда. Хотя, по факту не совсем удается следовать своим избитым принципам и зову одинокого сердца, что умоляет его следовать своим мечтам, а не приказам родителей. Именно из-за прихотей отца пришлось бросить большой спорт, что был для него целой жизнью, оставить свою любимую мечту и следовать тому, что с рождения твердил ему отец. Зарабатывать больше денег, иметь до конца дней обеспеченную жизнь, найти женщину, которая будет слепо в него верить, и породить детей, чтобы стать примерным семьянином. Забавно, что тот сам им не стал. И как же он был чертовски глуп, когда смотрел на отца своими глазами, полными неподдельного восхищения и гордости, что его отец является таким великим и действительно мужественным человеком. У которого есть миллион целей, есть поддержка его матери и сумасшедшие амбиции, бьющие через край. А сейчас это все кажется таким неважным, когда тот больше похож на огромное разочарование в жизни и пример того, кем он не хочет никогда быть. Правда, бросить сейчас университет — не кажется наилучшей перспективой. Ему бы мяч в корзину кидать, отмечать с друзьями очередную победу в баре и радоваться каждому прожитому дню, где он окружен бесконечным вниманием и любовью, исходящей даже от просто прохожих. А вместо этого он зубрит скучные книжки по экономике, парится над теорией вероятности и просто скрипит зубами, когда в очередной раз не входит с легкостью решить задачу от занудного преподавателя. Нет, он не будет твердить каждому на углу, что ненавидит свой факультет, своих одногруппников и просто всю свою жизнь, просто на протяжении последнего года он чертовски задолбался. Поэтому хочется все отпустить и отправиться в свободное плавание, дабы убежать от навалившихся проблем и всего, что повисло на его уставших плечах и чертовски раздражает. Но ничего «просто» не бывает. Поэтому сейчас Чонгук неподвижно лежит в постели, совершенно ничего не делает и тупо пялится в потолок, оценивая свое нынешнее положение и тяжело вздыхая, когда ничего здравого не приходит на ум. Его рука до сих пор находится в гипсе, непозволительно сильно ноя каждую ночь, что он даже не может нормально спать, чтобы не чувствовать эту невыносимую боль. Голова, кажется, просто решила присоединиться к сломанной конечности, потому что виски каждый раз сдавливает так, что у него перед глазами бушует сильный ураган и мерцают падающие звезды, украшая темное полотно разноцветными красками. Он действительно больше не может терпеть все это, когда единственным выходом кажется лишь прикончить себя, чтобы больше ничего не чувствовать и не просыпаться в холодном поту посреди ночи, когда его мучает очередной жуткий кошмар, где огромный черный внедорожник давит его в очередной раз на дороге. Потому что после каждого такого пробуждения кровать невообразимо влажная, что можно выжимать его простынь вместе с прочным матрацем, его тело сводит сумасшедшими судорогами, а из глаз просто льются одинокие слезы, обжигая его раскрасневшееся лицо, когда он больше просто не может это выносить. Потому что сон постоянно кажется таким реальным, и возникает глупое чувство, что он проживает эту трагедию снова и снова, будто она никогда не планирует его отпускать. Хотя, это действительно заставляет его скулить по ночам в подушку, срывать голос в немом крике и просто плакать, когда уже больше не остается сил терпеть раздирающую головную боль и бешеное сердцебиение. И после, когда он немного успокаивается и слезы больше не душат, возникает безумный страх, что если он снова закроет глаза, его вновь размажет по асфальту мчащая на высокой скорости машина. И он на самом деле не знает, как от этого избавиться. Но, что еще хуже, он погрузился в депрессию. Ту самую, которая затягивает в свое логово, словно в стальные цепи. Ощущение собственной никчемности, вечное состояние подавленности и опустошенности съедает его так сильно, что кажется, будто он больше ничего не чувствует, кусок никому не нужного металла на свалке. И не сможет почувствовать. Он перестал элементарно есть, потерял немного веса, и тело точно не говорит ему «спасибо». Но ему просто плевать. Его организм ощущает лишь постоянную усталость, из-за которой он сутками не вылазит из постели, и огромную дыру в груди с нагноением по краям, которую не сможет залатать даже умелый хирург. Когда-то шелковистые волосы превратились в спутанное воронье гнездо, и он даже не помнит, когда последний раз принимал душ и мыл голову. Ему хватает сил лишь на то, чтобы открыть глаза утром и тупо пялиться в белоснежный потолок, иногда моргая, когда те окончательно высыхают и возникает противное жжение, вызывающие непроизвольные слезы. Пропасть. Он просто потерял интерес ко всему, даже тому, что действительно ему доставляло истинное удовольствие. Теперь Чонгук хочет лишь сгнить в своей кровати, так больше никого и не увидев, пустить глубоко корни и превратиться в никому ненужный прах, захламляющий чистый воздух. Кажется, он в полной заднице. Но ему это ужасно нравится. Так сильно, что он отгородился совершенно ото всех. Он закрывает дверь в свою комнату на замок, не позволяя матери или отцу пробраться в его обветшалое убежище. Здесь скоро все покроется грузным смогом и слоем толстой пыли, но его это не волнует. Совсем. Редкие звонки от Тэхёна игнорируются, а сообщения так и остаются непрочитанными, потому что ему даже неинтересно, о чем-то тот решил ему поведать. Хосок тоже пытается пробить его прочную стену, выложенную из тяжелых бетонных плит, оставляя тьму голосовых сообщений, заваливая его тонной смс и вечно названия, будто надеется, что с очередным звонком он обязательно ему ответит. Только этого не происходит, а его стена из разочарования и собственной никчемности возрастает лишь сильнее, когда не видно за ее простором даже солнечного света и тепла, что так ему было необходимо. Но не сейчас, когда он получает удовольствие от ледяных рук, ног и вечной дрожи, окутавшей его беспомощное тело. Кажется, он за несколько недель даже не удосужился раздвинуть ночные занавески и впустить в комнату хотя бы немного игривых лучей, способных согреть каждого даже в любую непогоду. Жаль, что он не верит уже ни во что. Ему пишут совершенно все, даже ребята из команды, интересуясь, когда он поправится и снова вернется в строй. Черт, как же ему хочется ответить, что «никогда». Но он не будет этого делать, чтобы не вызвать подозрений и волну вопросов о том, почему он не хочет вновь заниматься любимым делом. Только, кто бы знал, что Чонгук не хочет совершенно ничего — ни дышать, ни видеть этот мир, да даже просто жить. Но это все же нужно пока что оставить в секрете, где-то в сокровенном месте в его голове, где постоянно надоедливый голос твердит о том, что ему просто не место в этом мире, полном счастливых людей и искренней любви, направленной не на него, и пора просто отпустить все, оставить здесь, где голубое небо скрылось за громоздкими серыми тучами, а ледяной дождь скрасил своими унылыми красками земную жизнь, полную печали, боли и страданий. Только вот нет ни одного сообщения лишь одного человека. Того, кого он так умело смог вычеркнуть из своей жизни по щелчку пальца. Ведь тот на самом деле исчез. Просто растворился, словно это не он сутками напролет отсиживался в больнице и узнавал у врачей о его состоянии и постоянно был рядом, даже если Чон его об этом совершенно не просил. Но тот все равно делал, непонятно, для чего, но все-таки делал, был там, когда собственные родители навещали его от силы, может быть, пару раз. Чимин. Да. Точно, именно так его зовут. И он не знает, как описать это чувство, что бурлит в его животе и заставляет глупое сердце дробить его грудную клетку, где прочные кости впиваются в его легкие и приносят столько боли, что он иногда просто старается не дышать и не двигаться даже на унцию, лишь бы унять это неприятное ощущение. Иногда ему кажется, что он упускает что-то действительно важное, но ему не хватает ни сил, ни мотивации, чтобы порыться в своей голове и отыскать то, от чего его организм до сих продолжает страдать, скуля каждую ночь. И, возможно, даже и к лучшему, что он ничего не помнит за последнее время, значит, это не имеет значения и не так важно, раз лица и чувства скрыты в его черепной коробке, ключ от которой затерялся и вряд ли найдется. Плевать. Но ему все-таки интересно, почему этот Чимин перестал пытаться быть к нему ближе. Если он был для него так важен, то почему сейчас он опустил руки как последний трус, исчез с лица земли и оставил его мучиться с этим всем, что навалилось на его больную голову. Это несправедливо! Он действительно этого не заслуживает. Наверно, он действительно ушел бы в еще большие дебри, если бы не смутно знакомый кашель, резко выводящий его из транса мыслей. Как в кресле рядом с его кроватью оказывается Хосок? Сколько времени он тут уже сидит?! — Что ты здесь делаешь? — удивляется Чонгук, с широко раскрытыми глазами внимательно осматривая своего друга. — И как ты сюда попал? Это будто бы какая-то магия. Потому что его мозг никак не может принять эту вроде бы простую информацию. А тот все такой же яркий, как и всегда, с этой ласковой улыбкой и глазами, полными невообразимой нежности. Он всегда удивлялся, как тот может всегда оставаться таким жизнерадостным и видеть в людях лишь хорошее. Разве такое возможно? Правда, искры неподдельного разочарования он все-таки замечает в его красивых карих глазах. Тот не выглядит рассерженным или злым, просто эта аура, что окутывает это небольшое пространство, заставляет его кусать свои засохшие губы с толстой корочкой запекшейся кожицы и просто наблюдать за тем, как Хосок с чем-то борется в своей ангельской голове. — Очень просто, — пожимает плечами Хосок, пока вытаскивает из кармана джинс тонкую спицу. — Я наслышан от твоей матери, что ты несколько дней не выходишь из своей комнаты и никого не впускаешь. Мне ничего не оставалось, как просто взломать твой замок. Благо, он у тебя не слишком замороченный. Чонгук на это лишь недовольно вздыхает и просто закрывает глаза, дабы не показывать свое явное раздражение. Сейчас ему не нравится, что кто-то пытается пробраться в его личное пространство. Он должен быть здесь. Один. С внутренним голосом, твердящим всякую несуразицу, от которой он чувствует себя еще хуже. — И для чего был этот цирк? — невесело усмехается брюнет, так и не удосужившись раскрыть глаза. Лучше бы его навсегда оставили одного в четырех стенах. — Мы переживаем о тебе, Чонгуки, — тяжело вздыхает старший, придвигая кресло поближе к кровати, чтобы положить свою ладонь на чонгукову. И он не может скрыть своего удивления, когда ощущает, насколько же она холодная и бледная, будто бы не живая. Это его действительно пугает, потому что в комнате неимоверно жарко и не мешало бы открыть окно, чтобы скрыть этот спертый воздух. Он чувствует, как постепенно к горлу начинает поступать неприятный ком, а тело покрывается знойными мурашками, и пытается сделать все возможное, чтобы не показать, насколько сильно он истерзал себя переживаниями. — Ты ни с кем не разговариваешь, игнорируешь наши звонки, и если ты думаешь, что мы просто оставим тебя в покое, то ты сильно ошибаешься. Просто скажи мне, что происходит? Я чувствую, что с тобой что-то не так. Мы знаем друг друга сто лет, и ты всегда можешь мне довериться. — Все в порядке, — сухо выдавливает Чонгук, игнорируя то, как теплая ладонь его друга ласково поглаживает его ледяные пальцы. И он соврет, если скажет, что ему это не нравится. Тут все наоборот. Словно тот своими маленькими касаниями согревает его опустошенное сердце, готовое разбиться как хрупкий хрусталь, и вселяет что-то такое, чего он пока не может определить. Удивительно. Он пытается улыбнуться, натянуто поднимая уголки своих потрескавшихся бледных губ, чтобы не вызывать больше подозрений, только ничего не выходит, и это на самом деле выглядит жалко. Да уж, Хосок ему точно не поверит. — Почему ты отталкиваешь меня, когда я действительно хочу тебе помочь? — и нельзя не заметить, с какой болью в голосе спрашивает юноша. Он заставляет его о себе переживать. Это неправильно. — Мы столько всего прошли вместе, и мне так обидно, что ты просто вычеркиваешь меня из своей жизни, будто я просто пустое место. И под конец его голос окончательно срывается, показывая все то, что копилось в его добром сердце столько времени, когда он просто не мог спать, думая лишь о кроличьей улыбке и оленьих глазах, полных вечным добром. А у самого там тоска, много-много боли и ни с чем не сравнимая печаль, когда лучший друг его отталкивает, принося еще больше мучений. Только Чонгук не может видеть, как глаза старшего товарища наполняются горькими слезами, а нос становится красным и хлюпающим. Нет, он не позволит ему плакать. — Нет, — набравшись смелости, отрицательно качает головой Чонгук, крепче сжимая ладонь Хосока, — это не так. Ты же знаешь, как сильно ты мне дорог, и я чертовски люблю тебя. — В последнее время мне так не кажется, — неуверенно и едва слышно выдает шатен, но чужую ладонь сжимает с еще большим рвением. То, с каким недоверием он это говорит, заставляет сердце Чонгука сжаться так сильно, что немеют конечности и ломят кости, словно еще немного и те вынырнут из живой материи. Все не так. — Думаю, я просто не совсем пришел в себя после аварии, — признается темноволосый юноша, совсем не замечая, как его друг успел переместиться к нему на кровать, подальше отодвинув кресло. Но он не против, даже наоборот, отодвигается подальше к прохладной стене, позволяет ему улечься рядом и укутать себя в такие необходимые сейчас объятия. Самые лучшие. От Хосока, как обычно, пахнет хвоей и кондиционером для белья, и этот запах ему настолько родной, что он позволяет себе обмякнуть в родных руках, закрыть глаза, уставшие от постоянного напряжения, и просто отпустить себя, выбить из головы все тяжелые мысли и просто остаться так, согреваемым волшебным теплом друга. Тот аккуратно поглаживает его по напряженной спине, так ласково и трепетно, что он чувствует, как нагревается постепенно его тело, а впалые щеки становятся слегка румяными. Да, тот всегда так на него действует. Как самый настоящий старший брат, которого у него нет. — Что тебя беспокоит? — продолжает шатен, надеясь получить хотя бы какие-то ответы. Он осторожно укладывает голову на чернявую макушку и мысленно воркует, когда чувствует, как младший придвигается к нему ближе, будто боится, что если появится хотя бы немного пространства, он больше не будет чувствовать себя как дома. Не желая вырываться из объятий Хосока, Чонгук просто пожимает плечами. — Я не знаю. Может быть, все? — кусает губу брюнет. — Я чувствую себя опустошенным и таким бесполезным, что мне самому от себя противно. Наверно, я просто устал постоянно жить по чужим правилам, добиваться того, чего не хочу сам и упускать свою жизнь, что и так не задалась с самого начала. Я вечно заставляю всех о себе переживать, только, достоин ли я этого? Потому что я просто плюю на всех и вся, не заботясь о том, что могут почувствовать мои друзья. Такое чувство, что я нахожусь в каком-то своем пузыре, где чужой голос твердит мне, что мне нужно отгородиться от всего и жить в одиночку, чтобы не усложнять никому жизнь своим присутствием. Я все постоянно порчу. Когда он, наконец, заканчивает, шатен ничего не отвечает, просто продолжая массировать его сгорбившуюся спину, ощущая как напряглись все его мышцы от бархатистой кожей. Кажется, тот что-то обдумывает в своей голове, по тому, как неуверенно бьется его сердце и слышится прерывистое дыхание. Но Чонгук не просит что-то ему ответить, а просто продолжает наслаждаться мягкими движениями и заботой, исходящей от лучшего друга. Он так по этому скучал. — Мне не нравятся твои мысли, Гуки, — наконец, отвечает Хосок. — Ты — не обуза, ты — наш лучший друг, наш лидер и капитан. Ты просто тот, за кем мы постоянно следуем. Знаешь, мы без тебя и одну игру не сможем выиграть, — беззаботно смеется Хосок, и не может не радоваться, когда чувствует небольшую улыбку на чужих губах. — Твоя жизнь только начинается, и еще не поздно потом все изменить. Нет, я не говорю тебе бросать университет, но ты просто можешь больше времени уделять баскетболу. Например, пойти во взрослую лигу, где настоящий спорт, а не глупые игры между различными университетами. Или ты можешь это сделать после, когда получишь свой диплом, а пока что будешь бегать по полю нашего вуза, бросать мяч в дрянную сетку и оставаться нашим непревзойденным капитаном. — Не думаю, что смогу это сделать, — чуть слышно шепчет Чонгук, надеясь, что его слова растворятся подобно песочной пыли. Но шатен все слышит и безумно хмурится. — Чонгук, тебе просто пора хотя бы раз подумать о себе. Попробуй съехать от родителей, например, в общежитие или сними квартиру, если захочешь, можешь пожить со мной, мне все равно скучно одному целыми днями, или у Тэ-тэ. Если честно, твои родители чересчур дерьмовые, и я искренне не понимаю, как ты до сих продолжаешь их терпеть. Просто последуй их примеру, наплюй на них и их мнение, и сделай так, как велит тебе твое сердце. Тогда ты сможешь расправить свои крылья и просто найти себя в том, что тебе приносит вечное удовольствие. Начни сейчас, пока не станет слишком поздно. Он даже сам не замечает, как в его груди зарождается какой-то маленький огонек надежды, и начинает судорожно кивать. А Хосок на это лишь заливисто смеется, наконец, чувствуя, что его друг еще не все потерял и сможет двигаться дальше. Пусть и не сразу. У всех бывают взлеты и падения, а ему просто нужно найти причину двигаться дальше, найти причину жить и быть счастливым. Шатен чмокает младшего куда-то в висок, совершенно не обращая внимания на то, как тот его хлопнул по груди. Всего лишь звонко рассмеялся и продолжил крепко обнимать своего взрослого ребенка. Несмотря на то, что тот его капитан. Забавно. Но Чонгук так его любит. — Тэ-тэ на меня злится, да? - грустно спрашивает брюнет, поглубже зарывшись в шею старшего. — Скажем так, он немного в тебе разочарован. Надеюсь, ты понимаешь, что поступил неправильно. Чонгук громко вздыхает. Видимо, ему придется ползать в ногах у друга детства, баловать его дорогущей вредной едой и постоянно ему твердить, как сильно он его любит и чертовски сильно облажался. И тот все равно его не простит. В этом весь Тэхён. — Когда я очнулся, то был действительно зол и раздражен, что многого не помню. Как я еще должен был реагировать, если я не знал, кто этот парень? — защищается темноволосый. — Нужно было попытаться просто выяснить или спросить нас, — пожимает плечами Хосок. — Каково было бы тебе, если бы Чимин оказался на твоем месте. Представь, что твой любимый парень тебя не узнает, не помнит и просто не признает. Как бы ты себя чувствовал, если бы он твердил о том, что ты для него ничего не значишь и он сможет прожить без тебя. — Дерьмо, — беспомощно скулит Чонгук, понимая, в какой заднице он оказался. — Просто, знаешь, вы так долго к этому шли, — грустно улыбается шатен, поглаживая волосы Чонгука. — У вас наконец-то стало все налаживаться, а после эта авария, и все снова рухнуло. Я до сих пор помню, как в раздевалке ты мне признался, что у тебя есть тот, в кого ты сильно влюблен. Ты мне не говорил, кто это, но описывал его так, словно он твое солнце в пустыне или необходимый для жизни воздух. Ты был так счастлив, что я чуть не прослезился, что у тебя наконец-то появился тот, кого ты так любишь и просто боготворишь. — Я действительно все испортил, — виновато улыбается Чонгук, кивая самому себе. Нельзя даже словами описать ту тоску, что прочно засела в его груди и сердце, как напоминание о том, что этого парня ей, видимо, жизненно не хватает. — А какой он — этот Чимин? Жаль, что он не видит нежную улыбку Хосока, направленную на него. — Чимин замечательный, — сам себе кивает шатен. — Он прошел действительно через много всего, но он все равно смог тебе доверить себя и свое израненное сердце. Он падал в пропасть, уже не надеясь выжить, но благодаря тебе смог вновь вернуться. Ты стал для него всем, знаешь. Когда-то он был беззаботным ребенком, таким улыбчивым и ласковым, всегда протянет руку, даже если другие просто отворачивались. А потом его мама умерла от рака. До сих пор не верится, что это произошло в одно мгновение. Буквально еще вчера она улыбалась и заряжала всех своей необыкновенной энергией, а сегодня ее просто нет, а Чимин бьется в истерике в своей комнате, громко-громко кричит и много плачет, умоляя ее вернуться и открыть свои глаза. Чонгук тяжело сглатывает и пытается сморгнуть непрошенные слезы, что вот-вот готовы вырваться из его глаз и обжечь его чувствительную кожу, когда каждое произнесенное шатеном словом прочно укладывается в его голове. Но он не решается его перебить, просто давая возможность ему продолжить. — Чимин тяжело переживал ее уход. Мне кажется, он до сих пор еще не вышел из этого состояния. Тогда его отец совсем отгородился от него, погрузился с головой в работу и оставил Чимина одного справляться со своими проблемами. Тогда появились гувернантки, няни, что за ним присматривали. Одна из них не смогла смириться с его депрессивным состоянием и отправила его к психологу, которого он посещал много лет. Но рана в его сердце так и не заживала. С отцом они так и отдалились. Я не знаю, почему это произошло, может быть из-за того, что он был слишком похож на свою мать. Но факт остается фактом. После в его жизни появился ублюдок Бобби, из-за которого мир Чимина окончательно разрушился. Это очень личная тема, и я не буду о ней говорить. Если кратко, то он жестко использовал его ради денег его отца. Потом Чимин переехал и стал жить один, обосновался в танцевальной студии, которую сам же открыл. Там он работает хореографом, учит детишек танцам, и, хочу сказать, замечательно с этим справляется. Наш Юнги — его верная правая рука, до сих пор удивляюсь тому, как он не устал от этого ворчливого деда. Да, это на самом деле смешно. — Откуда ты все это знаешь? — широко раскрыв рот, удивленно интересует Чонгук. Слишком много информации для одного вечера. Но его взволнованное сердце просто разрывается на части, когда осознание все ситуации падает на его плечи мертвым грузом. Он многого не знал и не помнил. Наверно, даже если он сильно захочет, то никогда не сможет понять, что чувствует Чимин, такой одинокий с огромной раной в самом сердце. — Моя мама дружила с его, что-то вроде лучших подруг. После ее смерти она продолжала за ним присматривать, пока он не поселился в своем коконе и никому не позволял близко к себе подобраться. Только ты смог это сделать, — ласково улыбается Хосок, похлопывая его по спине в знак одобрения. И Чонгук действительно жалеет, что столько всего наговорил. Неужели он так сильно любил этого парня? — Я хотел бы помнить его, но не выходит, — разочарованно вздыхает темноволосый. Это тяжело. — Врачи говорят, что потребуется немного времени, чтобы ты пришел в норму. Твой мозг еще не отошел от стресса. Но, я думаю, ты ничего не сможешь вспомнить, если отгородишься от Чимина. Он тот, кто поможет тебе вновь понять, что такое «чувства», и как сильно ты погряз в этом очаровательном парне. Сейчас он просто опустил руки, зная, что не сдался тебе со своей любовью, но если ты попробуешь, я уверен, он даст тебе шанс все исправить. Просто знай, что он стоит этого. И Хосоку достаточно, когда тот уверенно кивает. — Спасибо, за все, — крепче обнимая лучшего друга, благодарит Чонгук. Для него этого действительно важно. — Я бы ни за что не позволил тебе просто так отгородиться от меня, засранец, — щипля темноволосого за бок, наигранно возмущается шатен. Но этот смех, что звонко льется из его рта, заставляет сердце Чонгука трепетать и просто верить, что наконец-то все сможет наладиться. Он все исправит. — И извинись перед Тэхёном. Он заслуживает этого. — Я так и сделаю, — соглашается Чонгук. Когда Хосок уходит, брюнет чувствует, как что-то неизвестное теплится в его груди, словно там зарождается новая жизнь, хотя внутренний голос так и продолжает противно твердить, чтобы он прекратил себя обманывать, что всем без него будет гораздо лучше и проще. Только он не хочет в это верить. Поэтому он сильнее зажмуривает глаза и трет виски, надеясь, что тот просто исчезнет и больше не будет его преследовать. Не сейчас, когда он так решительно настроен. Потому что он должен попробовать все изменить. Ради себя. Ради Хосока. Ради Тэ-тэ. Ради ребят из команды. И ради Чимина, которому он должен просто подарить весь мир. Чонгук [20:49]: «Привет, это Чонгук. Мы могли бы увидеться? Я знаю, что наговорил много всего, но я был бы рад, если бы ты дал мне возможность снова тебя увидеть. Конечно, ты не обязан этого делать, если не хочешь. Но я был бы тебе искренне благодарен. Для меня это важно» Пожалуйста. — Господь, если ты существуешь, то сделай, пожалуйста, так, чтобы он согласился, — закрыв глаза, шепчет Чонгук, кутаясь в прохладной постели. — Пожалуйста. Он должен все изменить.