За стенами

      — Еще раз спрашиваю, Вы можете написать реакцию горения?       Хина сильнее надавила на уткнутый в доску мелок, отчего белые крошки со слабым хрустом осыпались на пол. Минут пять она молча стояла у доски, неотрывно смотря на белую точку на темном фоне. Голос преподавателя доносился будто из-за стены, а тяжелое молчание ее сокурсников усугубляло и без того неутешительное положение.       Ответа она не знала.       Будучи стоявшей ко всем спиной, девушка могла лишь предполагать, какие неодобрительные и сочувствующие взгляды обращены на нее. Но это беспокоило ее не больше, чем презрительный взор преподавателя, который она заметила, когда искоса поглядывала на мерзкого старика с длинным прутом в руке, служившим в качестве указки и кнута для наказания.       Господин Гренс славился весьма скверным характером и непоколебимым нравом. Однако считался одним из лучших преподавателей академии ввиду своих обширных знаний в области алхимии — самой малоизученной науки из ныне известных. И Хина искренне не понимала, зачем кому-то насильно внушать знания, основанные лишь на выдуманных гипотезах и провальных опытах.       Знания — это факты. Лишь доказав их достоверность, следует ими делиться. Хина привыкла верить только тем фактам, в которых ей удавалось удостовериться лично, и не желала принимать знания, насильно внушаемые в академии. Даже сейчас, находясь у доски, она мысленно противостояла алхимии и господину Гренсу, который уже поднялся со своего места и встал рядом.       — Денсер, Вы отвечать собираетесь?       Хина недовольно цыкнула и отвела взгляд в сторону, когда равнодушный голос преподавателя развеял напряженную тишину. Она не хотела смотреть в его сторону и невольно понимала, что если продолжит его игнорировать, то господин Гренс воспримет этот жест как неуважение к его персоне и сочтет нужным принять меры наказания. Только Хина повернула голову на него, как что-то хлесткое обожгло запястье руки, в которой она держала мел.       Мелок раскололся, встретившись с плиточным полом. Хина накрыла здоровой рукой красный след от удара и бросила недовольный взгляд на Гренса.       — Я же соби…       Снова хлесткий удар по руке. На этот раз, он пришелся на вторую руку. Хина не издала ни звука, резко опустила руки и прижала их к бедрам.       — Надеюсь, Вам понятна причина наказания?       — Более чем, — буркнула девушка, склонив голову так, что длинные волосы укрыли ее лицо от злобного взгляда преподавателя.       — И будьте так любезны, Денсер… — Грубым рывком руки преподаватель развернул девушку к себе лицом. — Не прячьте глаз от своего преподавателя, когда он к Вам обращается. Это крайне неуважительно.       Последнее слово он проговорил чуть ли не по буквам, протянув каждый слог своим мерзким языком. Хина незаметно скривилась и медленно подняла взгляд на учителя, но далеко не по его укору, а по воле врожденной гордости и ярой обиды, которую она уже была готова выплеснуть, посылая преподавательскую рожу по известному адресу. Но обошлась Хина парой колких фраз.       — А я не имею к Вам уважения, господин Гренс, — сказав это с максимальной неприязнью, девушка вырвала свою руку из учительской хватки и под его угрожающие крики выбежала из класса.       Кажется, ее вновь будут ожидать неприятности. И опять же по «доброй» воле этого несносного старика. Но Хине приходилось терпеть и не такие малоприятные причуды преподавателя, потому ее особо не волновали последствия сегодняшнего инцидента. Она гордо вышагивала по каменистому переулку, который из жилого района прямиком вел к колледжу, что благополучно остался позади, но юная прохвостка свернула с главной тропы на четвертом повороте, не желая так рано возвращаться домой. Не хватало ей еще засветиться перед пожилой соседкой сверху, которая от безделья любит наблюдать за происходящим из окна, а после делиться увиденным с мамой.       Бывалая сплетница того района, по рассказам которой хоть фантастические романы пиши. Мама Хины, Линна, просто обожает мисс Френчелл и с жадностью внимает ее присказки. Правда, как и остальные местные жильцы, она их за правду не принимает, но из-за врожденного стремления уважать любого, даже настолько болтливого, человека, несмотря на все его предрассудки и изъяны, Денсер старшая всегда старается приемлемо относиться и к соседке. Наверное, поэтому назойливая соседка только маме косточки и не перемывает, ибо слепо клюет на ее бесхитростную уловку.       — Мисс Френчелл опять за свое, — произнесла мама как-то за ужином. — Все надеется подловить дворника за колдовством. Ну, выращивает он травы под свои окном. И что с того? У всего своя правда, но мисс Френчелл всегда ее приукрашивает.       И это чистейшая правда. Но иногда соседка все же делала исключения и сплетничала с мамой без прекрас. И этими исключениями были Хина Денсер и ее ранние приходы домой. Разглагольствуя об этом, мисс Френчелл была непреклонна и предельно честна перед мамой, которая после соседского акта жалоб донимала Хину нудными расспросами о том, что же она сделала неугомонной соседке, отчего та докладывает на Денсер младшую.       Объяснение простое: взаимная неприязнь с самой первой встречи. Так каждый раз и отвечала Хина маме, а после долго оправдывалась за учудивший в колледже проступок, из-за которого она и вернулась рано домой.       Но подобное повторялось недолго. Хина всего-то перестала появляться дома раньше положенного времени. Около четырех часов, если быть точнее, но сейчас не было и двух, поэтому она решила, как обычно, убить время на крыше одной старой высотки, с которой открывался пейзаж, сотворенный за стенами города. Ей нравилось сидеть у края карниза и всматриваться в пустынный горизонт, желая вырваться из этого треклятого города и взглянуть на мир, что существовал за высокими каменными стенами, окружающие город.       Собственно, стены были одними из многих причин презирать нынешний мировой устой и свою жизнь в частности. Мисс Френчелл и господин Гренс занимали чуть ли не главенствующие строки в ее воображаемом списке, хотя если бы была польза от его чернильной версии на бумаге, которая постепенно наверняка изорвется, помнется и пожелтеет, Хина обязательно бы потратила на это пару десятков минут своего бессмысленного, как она считала, существования. Не сказать, что жизнь была настолько лишена смысла, что могла бы претендовать на определение «жалкая», но и радостными красками особо не сверкала. Все казалось вокруг слишком серым и слишком повседневным. Даже жизнь в бесконечной рутине представлялась Хине наиболее яркой. Но еще чуть-чуть и вечно повторяющаяся пленка вклинится в унылые и омраченные обвинениями соседки дни.       Тошно даже думать о завтрашнем, потому Хина каждый день пыталась сглотнуть подступающий ком отвращения любованием недостижимого горизонта и грезами о свободной жизни за стенами.       Там ей представлялась идеальная жизнь. Там она желала переманить свою судьбу в другое русло: более правильное и более резвое. Пусть даже по его берегам таятся опасности, которые внушили мирным жителям высшие чины общества. Хина не трусиха. Она справится с любым испытанием.       Наверное.       Девушка обошла городскую библиотеку, которая пылилась от редкости ее посещения чуть ли не больше, чем хранившиеся в ней книги, и очутилась на заднем дворе, где старый деревянный забор отделял святыню многообразной информации от заброшенного сектора. На его территории проклинают своих создателей два обветшалых жилых дома, с которых вынудили съехать людей под предлогом «под снос»: небольшой детский сад, что был закрыт из-за маленькой посещаемости, и высокая смотровая башня, использовать которую прекратили, ибо был построен более высокий ее аналог. Это мини-кладбище построек и было укрыто за библиотекой, которую наверняка тоже огородят этим самым забором. Все городские называли этот небольшой участок города «Гиовет», что дословно звучал, как призрачный район. Банально, но, видимо, десять лет назад люди страдали недостатком фантазии в той же степени, как и сейчас.       Хина отодвинула полусгнившую доску, что висела на одном гвозде, и ловко пронырнула внутрь, оставляя сломанную часть забора с мерзким скрежетом покачиваться на слабом креплении.       Дальше как по заученной скороговорке: пересечь дворик маленького жилого комплекса, свернуть на узкую тропинку, обросшую по краям невысоким пыреем, и, миновав высохший тополь, пересечь необстриженный газон, на противоположной границе которого и будет высотка.       Идеальное место, чтобы отдаться думам и без опаски критиковать все, что существует вне Гиовета. Сюда никто не рисковал приходить, ибо из-за рассказов местных сказочников, в число которых также входит мисс Френчелл, народ не горел любопытством проверять достоверность описанных жутких явлений, которые якобы происходят на полуразваленной территории, стоит только солнцу скрыться за высокими стенами. Потому Хина любила это место и чувствовала себя здесь комфортно.       Особенно на крыше смотровой башни, откуда и открывался завораживающий пейзаж.       На нее взбираться было куда сложнее, чем дойти до нее. Витиеватая каменная лестница местами была разрушена, из-за чего по всему пути наверх попадались разные по размеру дыры, одни из которых можно было перешагнуть, а через другие приходилось прыгать. Металлические крепления со временем покрылись ржавчиной, отчего перестали служить каменным ступеням надежной опорой. А в грозы и вовсе покорение высотки усложнялось, ибо дождевая вода сочилась из всех щелей башни и покрывала ступеньки скользкой пленкой.       Благо, сезоны дождей на Галинстер обрушивались редко. В большинстве своем погода стояла жаркой, как сегодня, и преодоление лестницы «смерти» прошло удачно. А по завершению опасной тропы Хину, как всегда, ждала ее желанная награда — захватывающий дух вид на пустынные просторы.       Она, наконец, расслабилась и с усталой небрежностью уселась на бетонную поверхность, ибо недавний проступок в классе, путь до башни и солнце, что пекло со стойкой ненавистью ко всему живому, изрядно вымотали ее, отчего хотелось расслабиться и вдохнуть пусть даже раскаленный воздух. Горячие потоки словно обожгли грудную клетку, но это ощущение было куда лучше, чем душная обстановка в покинутом классе. Пусть лучше у нее сгорят все внутренности и мягкая часть бедер, что впитывала чрезмерное тепло от поверхности крыши, чем она еще проведет хоть секунду в одной комнате вместе с ненавистным преподавателем.       Девушка повалилась на спину, тяжело вздыхая то ли от изнуряющей жары, которая с самого полудня раскаливала воздух и городские дома, то ли от нагнетающей скуки, ибо даже думы и мечтания не способны отвлечь надолго от суровой жаркой реальности.       «Сейчас бы глоток воды», — невольно пронеслось у нее в голове, а от призрачного представления стакана с холодной водой в горле все моментально пересохло. От внезапно возникшей жажды, что неумолимо сосало под ложечкой, время переняло свойства тягучей карамели под палящим солнцем и липкой пленкой обволакивала гортань девушки, медленно стекая по внутренним стенкам.       Жара выжгла из Хины все силы, а жажда иссушила ее остатки.       Девушка раскинула руки в стороны и рвано дышала, ожидая благословения свыше и уже жалея, что проигнорировала издевки погоды и проявляла сейчас бессмысленную стойкость под палящими лучами, которые нещадно щипали ей лицо.       — Господи, воды, — едва слышно произнесла Хина, как ее молитвы воплотились в реальность.       Неприятную, но достаточно освежающую — ей кто-то плеснул воду на лицо.       От столь неожиданного «подарка с небес» Хина подскочила и, приняв сидячее положение, сплюнула капли воды, что попали в ее приоткрытый рот.       — Ты рехнулась? — Девушка даже и мускулом не вздрогнула, заслышав знакомый раздраженный голос позади себя, ибо уже успела догадаться, кто исполнил ее прошение. — От нехорошей жизни решила в яичницу изжариться? Ты чего на самом пекле сидишь?       — Тебя жду, — коротко рявкнула та, загребая влажные пряди волос на макушку.       — И заодно превращаешься в аппетитный завтрак? — ехидно подметил юноша, садясь на корточки рядом с заставленной врасплох девушкой и поднося ей металлическую флягу с водой.       — Заткнись.       И хоть Хина ответила слишком грубым словом и совсем не аккуратно выдернула из рук друга флягу, она была рада, что он, наконец, пришел, и где-то глубоко в душе благодарна ему.       Арен Фирш — лучший друг с детства и по совместительству сокурсник, который был непосредственным свидетелем происшествия в классе. Девушка знала, что он по окончанию скучных пар придет сюда за ней, ибо Гиовет уже лет десять был их пристанищем для игр, а после — преобразовался в место их тайных встреч, которые они частенько проводили после занятий, и говорили о том, что только взбредало в голову. И эти беседы с ним успокаивали, чуть ли не больше, чем грезы о свободе. Арен понимал, насколько это важно для девушки, потому даже и намека не подал, что ее последнее слово как-то могло обидеть его.       Слишком хороший друг для такой унылой жизни.       Хина осушила чуть ли не половину фляги, пока друг, чем-то шурша, усаживался рядом. В тот момент, когда она виновато покосилась на Арена, он с легкой небрежностью кинул ее тряпичную сумку на колени, а на плечи накинул легкую накидку с капюшоном, которым он накрыл ее голову. Девушку никогда не удивляла его забота, но учитывая ее недавний тон в его адрес, было неловко принимать его нежные жесты. Девушка даже нервно сглотнула, глубже проталкивая прохладную спасительную жидкость. От вины, которая непроизвольно чувствовала Хина, последний глоток воды ей показался небольшим кубиком льда, который с трудом прошел по пищеводу, но приятно охладил иссушенную от жары грудь.       — Извини, — громко прочистив горло, прошептала Хина и подала другу полупустую флягу. — Просто…       — Я понимаю, — достаточно непринужденно прервал ее Арен, принимая флягу, а от странно расслабленного тона друга Хина даже решилась повернуть голову в его сторону. — Не надо оправдываться за свое плохое настроение. И без объяснений ясно, что этому послужило. — Девушка нервно поджала губы и слегка склонила голову вперед. — К тому же, ты же знаешь, я привык к любым твоим порывам. Даже к самым грубым и бессовестным.       Последние слова он произнес с наигранным поучением и несильно пихнул ее в плечо своим. От забавного поведения друга Хина издала смешок и в очередной раз поняла, насколько ей повезло с ним. Даже жара теперь не ощущается настолько остро, как минут пять назад.       Или эта вода с накинутым на голову капюшоном воссоздали такой эффект. Неясно.       В любом случае, Хина стала чувствовать себя лучше и также игриво толкнула Арена в плечо, отчего тот широко улыбнулся, видимо, торжествуя, что смог поднять подруге настроение, а после более серьезно добавил:       — А по поводу старика не волнуйся. Он, правда, грозился донести все до твоей матери и отправить письменную жалобу отцу, но не думаю, что он свои угрозы воплотит.       — Или воплотит на половину, — скучающе отреагировала Хина, вспоминая, сколько подобного нытья она слышала от своего преподавателя. — Маме то он доложит, как обычно.       Внезапно уже изрядно прокаленный воздух рассек прохладный ветерок, который пару мгновений обдавал лица подростков приятной свежестью. Хина прикрыла глаза, принимая столь великодушный подарок от природы, и неслышно возмутилась, ибо благодатные потоки воздуха уже миновали крышу смотровой башни.       — Да, но твоя мама уже привыкла к тому, что на тебя Гренс доносит. — После странной и короткой паузы, Арен по-доброму усмехнулся: — Ну, и ваша соседка.       — Я знаю. — Хина умышленно проигнорировала приставленный комментарий друга про мисс Френчелл, ибо ее сейчас заботило далеко не сварливое подобие женщины. — Мама всегда к этому относилась лояльно, а вот отец строго. — Девушка нервно закусила нижнюю губу. — Он обещал вернуться в ближайшие дни, потому мне сейчас нежелательно показывать свой характер каждому встречному.       — Но ты уже показала, — как-то слишком весело заметил Арен, отчего девушка на него недоверчиво покосилась. — Значит, можно продолжать косячить. Тебе так и так влетит, можно уже не строить из себя скромницу.       Хина нервно усмехнулась, а ее собеседник глотнул воды из фляги, которую до этого медленно покручивал в руке.        Девушка не могла не признать, что ее верный товарищ был бесспорно прав. Терять ей нечего, можно и дальше огрызаться со стариком Гренсом. До приезда отца, конечно. Она до сих пор с неумолимым содроганием вспоминает, как Денсер старший извлек весь гнев на тринадцатилетнюю дочь, которая накануне его возвращения демонстративно сломала указку преподавателя, отчего тот не поленился прийти на квартиру Хины и подобно обиженному подростку пожаловался матери, а после и отцу, навестив ее семью второй раз.       Страх, нагнанный отцом, подействовал безотказно, и Хина, скрепя зубами, играла роль хорошей девочки, но на следующий день, когда ее отец в который раз покинул город, она гордо плюнула под ноги преподавателю, выражая свою непокорность и доказывая его слабость перед ней. И пока отца не было в городе, ей все сходило с рук, ибо мать уже изрядно устала от ее выходок и стойко терпела неподобающее поведение дочери.       Но Хина любила и ценила свою мать, поэтому только ради нее она старалась не частить с издержками своего вспыльчивого характера, а когда контроль все-таки сходил на нет, девушка ловко утаивала это и от матери, и от соседки. И Арен ей в этом здорово помогал. А в период, когда вот-вот должен вернуться Денсер старший, друг незаметно подсекал порывы Хины, как она говорила, выделиться, дабы больше не испытывать нервы ее отца.       Они всегда действовали слаженно, но сегодня сдержанность Хины сошла на нет. Да и Арен как-то упустил тот момент, что девушка слишком уязвима собственным желанием выкинуть какую-нибудь издевку, ибо у доски она вынуждена говорить с преподавателем с глазу на глаз.       Что ж, остается ждать возвращения отца и со страхом наблюдать, как ему жалуется старик Гренс. У него чуйка на приход Денсера старшего. Он не упустит своего.       Никакой воли. Никакой свободы поведения. Все под строгими рамками.       Под этими проклятыми стенами.       — Эй, Хина, я не хотел…       — Надоело! — слишком резко воскликнула Хина и подскочила на ноги, ошарашив своим действием друга, который, видимо, счел ее затяжное молчание за обиду из-за его слов. — Хочу сбежать из города. Хочу снести эти чертовы стены. Хочу жить без этих дрянных правил. Хочу, хочу… — Переводя дыхание, которое было словно захвачено ее словесным порывом, Хина подошла ближе к краю крыши и уже более спокойно добавила: — Хочу свободы.       Девушка краем уха уловила характерный шорох и глухой звук шагов и слегка повернула голову в сторону, ожидая, когда друг сравняется с ней.       — Свободы она захотела, — понимающе усмехнулся Арен и легонько тряхнул головой, хотя и был немного поражен внезапному воодушевлению подруги. — За свободу платить надо.       — Сколько? — почти всерьез спросила Хина, будто готовая выплатить требуемую сумму прямо сейчас.       — Не я задаю цены, — также по-деловому ответил парень.       — И кто же?       — Хина, я так же, как и ты не покидал города, откуда мне…       Девичья ладонь грубо прислонилась к его губам, сквозь которые все еще сдавленно сочились слова незаконченного предложения, а вторая ее рука сильно надавила ему на плечо, вынуждая парня сесть на корточки, ибо в этот момент Хина заметила некое движение где-то внизу.       — В чем дело? — шепотом спросил Арен под угрожающим взглядом подруги, понимая, что шуметь не стоит.       Не отрывая взгляда от нарушителя их покоя, Хина коротко кивнула куда-то в сторону, заинтересованно наблюдая, как до спазма на сердце знакомая женская фигура пробиралась в один из жилых домов.       — Это же…       — Именно.       — Но что она здесь делает? — Арен удивленно моргал, надеясь, что это всего лишь плод его воображения. — Ты же говорила, что она боится здесь появляться.       — Видимо, она мне врала. — Хина отошла от каймы крыши и, подняв свою сумку, обернулась. — Пошли.       Минут через пять подростки уже затаились за каменным выступом и недоуменно переглянулись, проводив взглядом мать Хины, которая вышла из заброшенного дома, с осторожностью оглянулась и покинула территорию Гиовета.       

***

      Коридоры становились все уже. Касаясь оголенным плечом слизких стен, юноша невольно дергался от мерзкого холода, проходящего сквозь настенные щели. Руки предательски ныли от металлических цепей, чьи звенья туго обвивали запястья, оставляя красные отметины на коже поверх старых. Издавался противный лязг, когда идущий впереди стражник до предела натягивал цепь, связывающую канвой из нескольких узников.       — Пошевеливайтесь!       Громкий бас одного из стражей гулким эхом врезался в расшатанный рассудок юноши. Впереди идущий мальчишка резко ускорил шаг, повинуясь скорее натянутой цепи, а не повелительному тону стражника. Юноша на секунду позавидовал его мгновенной реакции на приказ и криво улыбнулся, вспоминая себя в его положении. Именно в положении, а не в годы, которые под толщей каменных стен и металлических решеток ничего не решают. Оказаться в тюрьме — значит начать совершенно новую жизнь, где счет времени совсем иной. Неважно, в каком возрасте на человека наложат участь тюремного пребывания, ведь отсчет его лет заново начнется с первого дня заключения.       Юноша скептически хмыкнул. Этот мальчишка познает новую жизнь всего пару месяцев, и его сознание пока что остро реагировало на внешние раздражители, но еще буквально несколько недель и ясный ум ребенка потускнеет, обретая оттенки бесконечных тюремных стен. Только в перемене сознания время здесь играло ключевую роль, в остальном же оно лишь глухо отзывалось в воспоминаниях заключенных.       Юный Эйден тоже бы с радостью отдался грезам о светлом прошлом, если бы оно у него было. Сколько он себя помнил, столько он и пробыл в тюрьме: около тринадцати лет, наверное. Понять сколько именно он не мог. Прошло слишком много времени (если оно, конечно, шло) с того момента, как его отца взяли под арест, а вместе с ним и всю семью, как соучастников.       Само собой, это было не так. Но тогда особо не разбирались, кто виновен, а кто — нет. Садили за решетку всех, кто метался под ногами. На всякий случай. Вдруг тоже головорез. А маленький Эйден, видимо, напоминал ту еще мразь, потому ему и пришлось разделить судьбу отца.       Парень ненавидел отца и служителей за такое мрачное и безжизненное существование, и поэтому он с нетерпением ждал того часа, когда наконец сбежит из своего вынужденного пристанища. И желанный час наступит сегодня ночью, а до сего момента Эйден вынужден считать свои последние часы пребывания в тюрьме, вышагивая по холодным коридорам с тугими цепями на руках.       — Эй, — глухой шепот, что раздался спереди, вынудил парня прервать бестолковое созерцание напольных плит и поднять голову на звавшего его.       — Сейчас? — Эйден едва заметил блеск в глазах мальчишки, который выжидающе косился на него из-за спины, стараясь не обращать на себя внимание.       Отрицательно покачав головой, юноша задумчиво нахмурился и незаметно для надзирателей оглянулся, пытаясь понять, как скоро они приблизятся к дверям, что вели к туннелям Отчужденных. Так тюремщики называли немногочисленные коридоры, где сидели заключенные, отрезанные от привычной тюремной жизни и общества. Только по слухам узники могли догадываться, насколько хуже живется в тех коридорах, чем в обычных камерах. А Эйден знал это не понаслышке и мысленно настраивался покинуть стены тюрьмы с одним из пребывающих в этих темных туннелях.       Спустя еще десять шагов Эйден не сильно качнул цепью, которая легонько коснулась бока мальчишки. Тот вопросительно оглянулся и, получив положительный кивок, резво качнул головой в ответ.       — Сейчас, — едва слышно произнес Эйден, проходя мимо решетчатой двери, за которой царила непроглядная тьма. — Да начнется спектакль.       И словно по команде ведущего впереди идущий мальчишка резко остановился и, схватившись за живот и жалобно проскулив, согнулся пополам, отчего надзиратели были вынуждены остановить конвой и, грязно выругавшись, подойти к изображающему муки ребенку.       Свобода уже в моих руках.       Только парень подумал об этом, как цепные оковы спали с его запястий, а один из тюремщиков поволок мальчика в глубины коридора.       

***

      Слишком мерзко и отвратно, но все-таки привычно вдыхать сырой, холодный воздух, оперевшись спиной о такую же слизкую стену. Легкие уже, казалось, полностью покрылись плесенью от таких порций скверного воздуха, ибо с каждым вдохом дышать становилось все тяжелее. Еще разило чем-то знакомым, но по-прежнему неясным. Запах был слабый, но он чувствовался постоянно, словно тюремщики каждый день опрыскивают эту часть тюрьмы каким-то раствором, передвигаясь по темным коридорам на цыпочках, чтобы заключенные их не услышали.       В таких условиях местным обитателем только на слух рассчитывать и приходится, ибо в такой глубокой темноте и очертаний камер не разглядишь.       Заключенная с вечным номером сто тридцать четыре уже давно научилась ощущать присутствие кого-либо не только по едва слышным шагам, но и по запаху, который у каждого надзирателя был уникальным.       Например, тюремщик с банальным прозвищем «толстый» приходит исключительно по утрам, от того он имеет на удивление приятный запах свежеиспеченного хлеба, который работникам тюрьмы подают на завтрак. От вечернего тюремщика обычно несет спиртом, видимо, потому что он до этого обходит больничный блок.       Благодаря такому колориту запахов заключенная могла почти с точностью определять текущее время суток, что помогало ей хоть немного следить за течением времени.       Если эти запахи способствовали ей в определении времени, то другие — предсказывали будущее. Звучит достаточно нереально, но это не было даром свыше или сверхъестественной силой, которую она якобы развила в себе, пока пребывала в тюрьме. Все гораздо проще. Если заключенная ощущала терпкий запах дорогого алкоголя, то буквально через пару часов она сможет увидеть солнце, хотя бы на несколько часов. Запах сырого мяса говорил о приближении мясника и о скором сытном пайке, который он у них не так часто, как должно быть. А когда пахло хозяйственным мылом, как сейчас, заключенная предвкушала приятное времяпровождение с таким же человеком с малоприятной судьбой, как и у нее.       Женщина даже слегка приоткрыла глаза, словно желая разглядеть приближающегося обладателя тихих шагов.       — Госпожа.       Знакомый голос приятно растекся по ее сознанию, как и понимание того, что свобода вот-вот примет ее в свои желанные объятья.       — Принес? — также шепотом спросила она, не поворачивая головы в сторону собеседника, ибо это являлось бессмысленным жестом при разговоре в кромешной тьме.       — Да.       Прибывший всего на пол тона повысил голос и, судя по характерному шороху, сунул сквозь решетки украденную им вещь, которую заключенная попросила ей принести. Предмет тихо брякнул рядом с ее ладонью. Женщина непроизвольно дернула рукой и, скользнув по земле дрожащими пальцами, схватила длинную металлическую вещь. Проведя большим пальцем, она нащупала острие и убедилась, что мальчишка принес именно скальпель.       Уголки губ слегка приподнялись в улыбке, а свобода медленно протянула руки, чтобы…       — Мы скоро сбежим?       …чтобы взять свою плату.       Заключенная все-таки повернула голову на голос, а губы снова сжались в плотную полоску. Мальчишка говорил едва ли не восторженно, но так же шепотом, чтобы не привлечь к себе излишнее внимание. Женщина и рада бы разделить с ним его предвкушение, но вот цена, которую ей придется заплатить, слишком больно укусит, как только она рассчитается ею со свободой.       Ладонь сильнее сжала скальпель.       — Ты же помнишь, что со свободой надо считаться? — после кроткого и тихого «да», женщина вернула голову в первоначальное положение и, сглотнув хрипотцу, что царапала голосовые связки, продолжила: — Так вот, сначала расчет, потом свобода. Потерпи. Я дам знак.       Скрипнув коленями, мальчишка с тяжелым вздохом встал с корточек и, прежде чем отойти от тюремной камеры, раздраженно бросил:       — Да кто задает эти цены?       Шаги затихли. Приятный запах развеялся. Сырость в воздухе, казалось, стала сгущаться.       А женщина невольно поджала губы, пальцем надавила на острие скальпеля и прошептала:       — Мы сами.       И теплая жидкость обожгла палец.