Серые дни. Темные ночи. Цветные сны.

В смерти человека есть что-то окончательное, предрешенное. После исчезновения Эдда, я потерял тысячи возможностей: перекинуться с ним несколькими словами, познакомиться ближе, выпить скотча, поговорить по душам, вообще узнать его чуть лучше. И так с каждым. Чем больше смертей, тем больше возможностей исчезает из моего будущего, и мне жаль. Тоскливо осознавать, что я потерял то, что имел только в теории. Обидно за тех, кто приходил к нам в консультанты, лелея надежду на интересную, захватывающую работу – еще молодые парни и девушки, не успевшие, по сути, ничего: ни разочароваться, ни восхититься. Я ждал, что наше положение со всей мутью, которую заварили в СОНАРе, хоть немного прояснится. Были ли причиной деньги? Я хотел знать ответ. За что страдали люди, почему меня отстранили от работы? За что Эйприл сварили в собственном безумии? Какая цель требовала таких средств? Для меня не существовало такой цели, поэтому я хотел услышать ее от других. Все стало ясно со всех экранов через два дня по утренним новостям. «Фишер Морроу», «Проклус Глобал» и вся шайка собрали конференции с журналистами и сделали объявление о том, что предлагают людям защиту в СОНАРе. Вот и все. Разделение власти: у каждой компании был список миров, которые они охраняют от заразы и в которые пустят, только заплати деньги. В мгновение ока правительство стало вне бизнеса. Консультанты потеряли какую-либо значимость – мы не могли защитить, мы сами подвергались риску. Может, корпорации были не виноваты. Может, они воспользовались последними событиями, чтобы подмять под себя перспективное дельце, раз уж их не пустили к истокам мирными путями. Может, они просто пытались защитить людей. Возможно. Или они хотели прикрыться шумихой и добраться до места, в котором открыты новые возможности для интриг: прямые пути в чужие мозги и подсознание так заманчивы. Власть, неограниченная и безнаказанная. Чем не цель для тех, кто так просто разменивается чужими жизнями? Они считают себя вправе, но кто дал им это право? Мы? Позвонил Хэнк и сказал, что мой контракт приостанавливается. Я лишился работы по чужому щелчку пальцев, и кто бы предупредил, что этот день изменит всю мою жизнь. Где твой бог и его справедливость, Глэдис, когда они так нужны? На этот раз я не слишком страдал от свободного времени и даже успел поразмыслить над проблемами, которые раньше даже не приходили в голову: почему я подчиняюсь закону; почему я работаю в полиции; есть ли кто-то, кто будет искать меня, переживать за мою судьбу, если в один прекрасный момент меня не станет. Кто будет плакать на моей могиле? Родители? Люди старой закалки, недоверчивые, они оба уехали на юг страны к родственникам и были далеки от политики, технологий, проблем и борьбы за влияние. У меня нет недвижимости, которой следовало бы дорожить, машины, близких отношений. Даже собаки нет. Что мне делать теперь, когда я не связан с СОНАРом? Я словно оказался на перепутье огромного количества дорог, и каждая была особенной. Неповторимой. Будоражащей воображение. Неужели я хотел всю жизнь провести вот так? В этом городе? Эл-Эй не плох, но что в других городах? Штатах? Может, даже странах… Я никогда об этом не думал. Наверное, сейчас я как никогда готов к тому самому концу света. Рухни весь обычный уклад человечества, и я бы только пожал плечами и ушел пешком искать лучшей доли. Знаю, этого не случится, но сама мысль помогала чувствовать запах свободы там, где раньше небо давило к земле. Смотреть и, наконец, видеть простор. Даль, полную обещаний: плохих и хороших. В животе поселились странный трепет и легкость. Я ждал знака. Любого. Раздался звонок. – Артур, прошу прощения, что беспокою вас, – вежливо обратился ко мне ни кто иной как отец Лиам. – Мне больше не к кому обратиться. – Что случилось? – Наша дорогая Глэдис, к ней закрыли любые посещения. Я пытался поговорить с администрацией больницы, но они не вмешиваются в процесс лечения. Все упирается в предписание врача. Вы не могли бы посодействовать? Я понимаю, что у вас и так много забот, но, как человек, наделенный властью, вы могли бы поговорить с ним. Я в замешательстве потер шею. Мне не хотелось разочаровывать старика или признаваться в собственном бессилии. – Ладно. Нет проблем. Вы будете в больнице? – Я дождусь возле входа. Спасибо большое, я понимаю, что вы нам ничем не обязаны… – Оставьте это, святой отец. Я буду в течение часа, там расскажете все подробнее. Интересно, мой значок еще действует, или я только что заработал статью «превышение полномочий»? Больницы мне никогда не нравились. Есть какой-то особый запах, ассоциации с болью, болезнями и иглами. Персонал как на подбор – вежливый и улыбчивый, медсестры – в симпатичных халатах. Стены и пол – из кафеля, чтобы проще было замывать кровь, блевотину или мочу. Все в белых, зеленых или нейтрально голубых тонах, а в детский корпус лучше вообще не заходить: вроде как, да, у вашего ребенка рак, но это не повод плакать в коридоре, смотрите, какие на стенах чудесные голубые облачка и улыбающееся солнышко. Отец Лиам читал буклеты у стойки, заложив руки за спину: ему было лет шестьдесят, виски тронула седина, одет в обычные легкие брюки и рубашку – на жаре Эл-Эй сильно не приоденешься. Я зашел через стеклянные раздвижные двери и махнул рукой, привлекая его внимание. – Ах, Артур, вот и вы, – улыбнулся святой отец. – Этот несносный врач только что пришел с приемных часов, вы как раз вовремя. От отца Лиама это было почти как «вот же сукин сын», так что я невольно улыбнулся. – Ведите, посмотрим, что можно сделать. – Я не понимаю такого строгого соблюдения режима, – тут же начал жаловаться он, пока мы шли к лифту. – У Глэдис нет никого ближе нашего прихода, но мне отказали. Я думаю, они ставят на ней какие-то опыты. – Кто знает, – я понятия не имел, что тут творится. – Может, объявили карантин? – Все это очень подозрительно. Никто толком не говорит, что с ней, и это двадцать первый век, когда наука вышла на первое место. Они смотрят на меня, как на шарлатана, который бьет в бубен. Это оскорбительно, я всего лишь хотел помолиться за ее здоровье! Я постарался не рассмеяться. Хорошо, что отец Лиам не умеет «читать в душах», как это обычно говорят про священников, иначе бы он не разговаривал со мной так задушевно. Мы вышли на этаже неврологического отделения и пошли по коридору. Все палаты были заполнены, а возле дверей висели таблички с именами. Кабинет, который мы искали, оказался закрыт. – Но я только что видел его, – недовольно произнес отец Лиам, встав у кабинета и сложив руки на груди, словно намеревался ждать свою жертву вплоть до посинения. – Сейчас он придет, я уверен. Я, не поддержав его воинственного настроя, молча кивнул и поискал взглядом кулер с водой – ужасно хотелось пить после улицы. Я как раз допивал прохладную йодированную воду из пластикового стаканчика, когда услышал обрывок разговора: – Как хорошо, что вы приехали раньше, доктор Леттерман. Только вчера привезли шесть больных… Краем глаза я заметил движение, но не успел отреагировать – из-за угла вышли двое, и один из них несильно врезался мне в плечо. – Оп-па, – это оказался врач в хирургической маске, успевший выставить руки и придержать меня. – А вот и вы! – тут же выступил из тени отец Лиам, а я на секунду застопорился, очищая рукав от воды, слава богу, пролилось совсем чуть-чуть. – Доктор Леттерман, я как раз жду вас. Я поднял, наконец, глаза и увидел доктора и медсестру, которая встала рядом и раздраженно скривилась. Леттерман был одного со мной роста, улыбнулся сквозь маску так, что появились морщинки у глаз, и, никак не отреагировав на священника, похлопал меня по плечу. – Осторожнее, молодой человек, а то зашибу ненароком, – предупредил доктор с небрежным австралийским акцентом. В самом деле, он едва ли был старше, чтобы так обращаться. – Я крепче, чем выгляжу, – вырвалось у меня. Доктор хмыкнул: – Не сомневаюсь. Вы – тяжелая артиллерия? Муж мисс Коул? Брат? – насмешливо спросил он, очевидно, выслушав уже все доводы, которые только пришли в голову отцу Лиаму. – Незаконнорожденный сын? – Нет, я полицейский, – спокойно ответил я, и медсестра тут же ахнула. На доктора моя реплика не произвела никакого впечатления. – Как интересно, – он сделал шаг назад и сунул руки в карманы халата. – И можно увидеть ваше удостоверение? Казалось, он принимает меня за пятнадцатилетнего пацана, который пытался показаться взрослым, чтобы купить бутылочку Будвайзера. Что с этим типом не так? Меня посетило ужасное «дежавю», которое обычно приходило, когда я смотрел на актера и не мог вспомнить, в каком фильме я его видел. Я кивнул и достал значок, Леттерман прищурился, изучая. – Консультант по СОНАРу? – его брови удивленно взлетели к короткой челке. Я думал, что придется объяснять, но доктор явно знал, с кем имеет дело. – Ну что ж, тогда, конечно, пройдемте в мой кабинет. Медсестра зашла следом, ревниво поглядывая в нашу сторону. Леттерман сел за стол, сложил руки в замок и вежливо спросил: – Вы тоже хотите навестить больную? Есть какая-то необходимость в этом? – Нет, я хочу знать, почему посещения отменили. Леттерман раздраженно фыркнул. – Давайте я уточню, вы хотите увидеть больную в коме? Думаете, вы чем-то можете помочь? Мисс Коул в коматозном состоянии уже шестьдесят восемь часов, состояние – на 4 балла по шкале Глазго. Вы знаете, что это за шкала? – снисходительно спросил он. – Нет. – Это значит, – не слишком терпеливо продолжил Леттерман, все явственнее сбиваясь на свой акцент, – никаких реакций. Глаза не открываются, на голос не реагирует, на боль – тоже. Фактически, она в шаге от того, чтобы мы признали смерть мозга. Только томография показывает минимальную активность. Она похудела до сорока четырех килограмм, и потеря веса не останавливается. Мы поставили капельницы с глюкозой и подаем питание через энтеральную трубку; вчера у нее случился отказ дыхательных путей, и только два часа назад мы отключили ее от искусственной вентиляции легких. Я слушал медицинские подробности, и мне хотелось сжать кулаки от злости. Леттерман сделал паузу, а потом снова повторил вопрос: – «Это» вы хотите увидеть? Ее серое тельце? Как она умирает? Я промолчал. – Вы все равно не имеете права отказывать в посещениях, – взвился отец Лиам, выступая вперед. Леттерман, словно впервые заметив его присутствие, повернул голову. – Я ее лечащий врач, и я-то как раз имею на это право. – Доктор Леттерман – лучший на побережье, – встряла медсестра, указывая на папки, лежащие в коробках на подоконнике, и лицензии, развешанные на стенах. – Он приехал в город только вчера, а уже занимается больными. Вы должны ему довериться! Я устало вернулся изучать складки на халате доктора, а потом замер, потеряв фокус. На столе в пиале лежали кусочки кунжутных козинаков. Не могло же мне показаться. Отец Лиам стал спорить с медсестрой, отвлекая на себя все внимание. – Неоднократно были случаи, когда божье чудо помогало в самый тяжелый момент… Беглый взгляд по кабинету – что же меня насторожило? Моя фотографическая память вынула несколько кадров и подло подсунула – на, смотри, невнимательный идиот. Я медленно повернул голову и немигающе уставился на ближайшую лицензию: «За первое место на конкурсе талантов 1982 года». А? Следующая была еще хуже и гласила: «За самую экзотическую стрижку на выставке собак в Саммерсмите». Что? Каким надо быть придурком, чтобы… Святой Моисей! Я перехватил взгляд доктора, и он, словно только этого и ждал, заговорщицки подмигнув. Мне пришлось зажать себе рот рукой, чтобы неосторожные слова не вырвались сами собой. Как я сразу не догадался?! – Мисс Джоунс, сопроводите, пожалуйста, святого отца к главному врачу. Дальше уже не моя юрисдикция. Медсестра кивнула, взяла отца Лиама под руку и деловито потащила за дверь. Он удивленно обернулся на меня. – А? – Мистер Кауфман останется. У нас еще есть, что обсудить, – вежливо отозвался лжедоктор, встал, дождался, пока парочка выйдет, и закрылся на замок. – Маску-то сними, клоун, – уязвленно проворчал я, вздыхая над своей бестолковостью, и привалился спиной к стене. Имс опустил маску за резиночки на ушах под челюсть, распрямил плечи и нахально облокотился на дверь рядом с моей головой. – Здравствуйте, мистер полицейский. Арестуете меня? – развязно поинтересовался Имс, легко вернувшись к своей манере говорить. В реальности все оказалось иначе. Конечно, я представлял, что мы могли встретиться – случайно или специально через много-много лет. Поэтому я растерялся, рассматривая его лицо, не в силах оторваться. Оказалось, что глаза у Имса – серо-зеленые, а под маской он непривычно и чисто выбрит. Сон не мог передать эту жизнь, мелкие детали, запах одеколона, морщины у рта, хитрый блеск в глазах. И самое шокирующее – ощущение присутствия. Имс стоял рядом, и я кожей чувствовал ауру или, лучше сказать, энергию, которую он излучал всем телом – спокойствие и уверенность. Одно я мог сказать точно: я, в самом деле, был рад его видеть. Он точно так же изучал меня взглядом, даже слегка тронул любопытными пальцами кончики волос, которые длинными непослушными прядями завивались возле моего уха. – Я не спрашиваю, как ты пересек границу… Он растянул губы в подлой ухмылке, явно не собираясь раскрывать свои секреты. – И не спрашиваю, как ты выдал себя за компетентного доктора, когда у тебя на стенах написана полная белиберда… – Халаты в свободном доступе на первом этаже, а ты единственный, кто удосужился прочитать лицензии. Я вчера приводил шесть человек из медкомиссии – ни один не заметил. Только ты, – подыграл мне бровями этот знаток психологии. – Но у меня остается последний вопрос… – Ммм? – заинтересованно промычал он, придвигаясь ближе, и пахнуло сигаретным дымом. – Зачем ты явился в Лос-Анджелес? – Как зачем? – удивился он. – Конечно, чтобы мы вместе украли СОНАР.