Серые дни. Темные ночи. Цветные сны.

– Леди и джентльмены, самолет начинает посадку. Примерное время приземления в аэропорту Лас-Вегаса в 6 часов 45 минут утра по местному времени. Просим вас поднять спинки кресел и убедиться, что ваш багаж находится на полке или под креслом впереди сидящего. Поднимите столики и пристегните ремни. Убедительная просьба выключить все электронные устройства до полной остановки самолета. Спасибо за внимание. Одиннадцатичасовой полет через Атлантический океан подошел к концу. С одной стороны, мне уже не терпелось размять затекшую спину, а с другой – время убегало слишком быстро. Стоило нам выйти вчера из особняка, включился обратный отсчет, и в животе поселилась странная нервная тяжесть. Она мучила меня до сих пор, лишая аппетита и портя настроение на корню. Несмотря на возвращение на родину, Коббу, как и мне, было не до веселья: он, ссутулившись, листал журнал Эйр Франс, пока остальные устало дремали под пледами. Личные вещи мы отправили накануне по международной почте, из багажа – только ручная кладь, чтобы не задерживаться на досмотре, а чемодан с СОНАРом не такая уж редкость на просвете через рентген. Мы собирались переодеться здесь, в аэропорту, а затем сесть на охраняемый «боинг» до базы. Возможно, этот полет будет в один конец. Я глубоко вздохнул. Ненавижу ожидание. Особенно такое тягостное, когда предстоит неприятное, но очень важное дело. И, казалось, с каждой минутой оно становилось еще неприятнее, потому что весь полет я гадал, на каком именно месте наше дело прогорит. Решив, что это абсолютно пустое занятие, и спокойно созерцая профиль Имса через проход – он сидел, прикрыв глаза, но не спал – я ударился в воспоминания. Мне бы хотелось сказать, что до СОНАРа я был молод и невинен, память любит идеализировать прошлое, стирая детали. Но уж себе-то можно было не врать: амбициозный, хваткий, жестокий, для многих – ошеломительно и беспричинно. Эгоист и собственник. Храбрый как щенок, который, втянув голову, без единого сомнения бросается под ноги своре собак. Как же быстро жизнь подрезала мне крылья гордости и спеси. Когда меня бросила Карли, я остался один. Когда Кобб запер Мол, я лишился их обоих. Когда случайный выстрел пробил кевларовый жилет, я понял, что грош цена великим планам на будущее, а зависимость уничтожила последние крохи достоинства. Наркоман, побирающийся в отеле, вечно недовольный своей судьбой, считающий всех виновными в своем падении. СОНАР сломал меня задолго до охватившего страну безумия. И все же здесь есть ирония: оказавшись на самом дне, я получил ответы на самые, как оказалось, важные, хоть и простые вопросы: «Кто я?» и «Чего я хочу на самом деле?». Имс открыл глаза, ощутив мой взгляд, и улыбнулся. Я ответил ему тем же. Мы проделывали этот ритуал целый день, словно лишний раз проверяли, что все в порядке. Пока все шло хорошо. Я очень хотел, чтобы так и оставалось. В день своего восемнадцатилетия я сошел с такого же трапа аэропорта Вегаса, думая, что ночью случился пожар. Один-единственный вечер, больше похожий на сон, когда мне принадлежали городские огни, рекламные вывески, казино и подсвеченные фонтаны. Ночь, ослепившая кислотой цвета, оглушившая какофонией звуков и опьянившая шампанским. Выбравшись из своего привычного, но тихого и строгого убежища, я, словно человек, не умевший плавать, погрузился в алчущий хаос, как в середину озера. Взрослые, солидные мужчины и женщины, которых я знал до того момента, были семейными людьми, многие ходили на воскресную мессу, готовили пироги на новоселье, работали с утра до вечера и стригли газон два раза в неделю. Взрослые Вегаса, напротив, выглядели голодающими, с диким блеском в глазах следя за раздачей карт, за выбросом кубиков, жадно и нерешительно выбирая «черное» или «красное». Они дергали рычаг игрового автомата, играла электронная музыка лотереи, и медные монеты сыпались и сыпались звонким шелестом под смех и радостные вопли. С самолета мы сошли одни из первых, и в этот раз вокруг разливалась вымершая тишина, как у вчерашнего дня из «Лангольеров». Солнце палило с безоблачного неба, отчего сухой жаркий воздух Невады дрожал над асфальтом на горизонте. Я надел солнцезащитные очки, дожидаясь остальных – все щурились с непривычки после полумрака и неловко спускались по грохочущим железным ступеням. Нас уже ждала машина. Сплошь затонированный лимузин ехал тихо, слегка шурша шинами по гравию и сменяя тусклые блики на наших лицах. Кобб, казалось, забыл, как улыбаться. Он хмурил лоб и смотрел сквозь пространство, погрузившись в мрачные мысли. Никто из нас даже не выглянул в окно. В аэропорту, приняв душ, я было взбодрился, но все равно скорее смахивал на больного лихорадкой. Каждое приготовление, каждая мысль напоминали мне день перед средневековой казнью. Очисти тело, очисти душу, помолись за еду, что Бог даровал тебе в этот день, и ступай к своему палачу. К тому времени, как я вышел из кабинки, в раздевалке остался только Имс, выпятив возле зеркала подбородок и жужжа электробритвой. – Где остальные? – я скинул мокрое полотенце в корзину и открыл сумку со сменной одеждой. – Ушли в поисках нормального кофе, – он натянул кожу под подбородком, чтобы добраться до оставшейся щетины. – Готов? Вряд ли Имс имел в виду, готов ли я выходить. – Мне хочется сказать «да», но на самом деле понятия не имею. Он кивнул, выключил электробритву и придирчиво повертел головой. Я нерешительно посмотрел в его сторону, но так и не смог придумать, что же хочу сказать. Одна часть, как настоящий циник, советовала написать завещание. Другая, более разумная, напоминала, что это просто работа, одна из многих. Что сейчас будет такого, чего не было раньше? Смертельной опасности? Сколько угодно. Монстров из чужого подсознания? Да хоть пачками. Почему же меня не оставляло дурное предчувствие? – Кстати, я забыл спросить. Что думаешь о Ред Сокс в следующее воскресенье? – Где? – В Милуоки. – Не знаю, – я замялся, – еще рано об этом думать. – Почему нет? Я не знал, как объяснить снедающую меня тревогу, чтобы не показаться смешным. – У меня дурацкое чувство, будто я заставляю Кобба идти на собственные похороны. – Ему будет не просто, но он не один. Ты его лучший друг, ты будешь рядом, – Имс присел на скамью, наблюдая, как я одеваюсь. – Мы все будем. – Ты прав, – без уверенности отозвался я. – Мол мертва, – напомнил он. – Причем, уже порядочно времени. Пора жить дальше. Я фыркнул, застегивая брюки. – Знаешь, где был Дом накануне? – Пока мы... – Имс игриво дернул бровью, расплываясь в соблазнительной улыбке. Я с укором взглянул на него сверху вниз, чувствуя предательский учащенный пульс. Всю дорогу я старался задвинуть все неуместные мысли на дальнюю полку, сосредоточившись на деле. Куда уж. Стоило Имсу ухмыльнуться эдаки знающе, будто бы упиваясь самой мыслью предвкушения, и посмотреть мне в глаза, как сердце восторженно принималось стучать в висках, выдавая постыдный румянец. – Имс, я серьезно. Он кисло скривился, осененный догадкой. – У нее? Я оставил пиджак расстегнутым и горько вздохнул. – Что мы будем делать, если он откажется в последний момент? Убьем ее сами? Имс ничего не ответил, потянулся, взял мои руки в свои, заставляя подойти ближе, и провел большими пальцами по тыльной стороне ладони. – Посмотри на меня. Я нахмурился и с трудом сглотнул, горло сдавило от слов, которые я никак не мог произнести. Ничего не говоря, я склонился и поцеловал мягкие губы. Он прикрыл глаза, отдаваясь моменту, а затем с неохотой вернулся в реальность и деловито заметил: – Детка, ты меня знаешь, даже я не берусь за откровенно самоубийственные миссии. Давай так, – он крепче сжал мою ладонь, – наш успех – дело времени. Скоро все кончится. Устроим себе медовый месяц без погружений или сразу медовые полгода. Я продолжал молчать, а на его лбу собрались морщины от беспокойства. – Ну? – Не бывает медовых полгода, – я высвободился и коснулся кончиками пальцев его виска. – Зануда. – Это мое второе имя. Я отвечал словно в трансе, пытаясь запомнить его черты: вкрапления зеленого и серого в глазах, улыбку и ощущение теплой кожи. У меня прекрасная память, но сейчас ее было мало. Я бы заспиртовал каждое мгновение, обратил в вино, в живую воду, я бы захлебывался от больной нежности и купался в воспоминаниях. Если бы мне просто дали время. – Пессимист и паникер. – Тоже мне новость. Имс нервно рассмеялся, но веселье быстро схлынуло с лица, когда он посмотрел на настенные часы. – Как бы мне ни хотелось обратного, но нам пора. Я сжал челюсти и кивнул, еле подавив отчаянное желание удержать его на месте и сказать хоть что-то. Где-то в районе груди переполнилось волнение, страх, первый страх за всю мою жизнь, который бурной волной пошатнул меня с ног до головы. Имс вышел, и я так и не произнес: «вот и попрощались». – Диккенс? – я не поверил своим глазам, когда мы поднялись на борт белого боинга с красной предупреждающей полосой, а Имс, устроившись рядом, достал потрепанный томик. – Ты, должно быть, шутишь. – Знаешь, в чем проблема, когда живешь на десять стран одновременно? – ничуть не смущаясь, ответил он. – Забываешь тонкости собственного языка. За свою жизнь я удосужился выучить лишь родной английский, да и тот едва не завалил на выпускных экзаменах, предпочитая точные науки гуманитарным. Количество же известных языков, наречий, а так же диалектов, известных Имсу, просто потрясало. – В смысле? – Порой мне на суахили сказать фразу проще, чем на родном, представляешь? – пожаловался он. Имс не успел уткнуться в книгу, когда зашла Ариадна. По липовой легенде она возглавляла отдел внутренних расследований, будучи помощником главного инспектора, а мы были ее аналитиками. Кобб сделал это специально, чтобы отвлечь от себя подозрения, если вдруг мое или его лицо мелькали в новостях под рубрикой «разыскивается». Ее голос был слышен издалека: Ариадна громко возмутилась, что сидения располагались по двое – первого класса в этом старом «боинге» отродясь не было. За ней тенью следовали Доминик и Юсуф, одетый в привычные мешковатые брюки и несколько слоев свободных рубашек и кофт. Хорошо, что на самолет пускали лишь в обычной гражданской одежде – я бы хорошо посмеялся, увидев индуса в черной двойке, которая бы пошла ему не лучше, чем корове седло. Или фартук, как любил говорить Имс на французский манер. Ариадне же, напротив, удивительно шли черные туфли на невысоком каблуке, бежевая женская тройка и зачесанные назад волосы. Эта маленькая, но с виду опасная женщина командным голосом потребовала себе отдельное место без соседей. – Готов поспорить, что у Агнесы научилась, – хмыкнул Имс, когда смог поднять челюсть. – А сколько ей лет? – Двадцать пять. – А тянула от силы на восемнадцать. Никогда не думал, что рваные джинсы и кроссовки в самом деле молодят. – Ты, по-моему, вообще джинсы не носишь, – заметил я. – Неа, – он кивнул. – Если только для работы. Мы растерянно переглянулись. Я почувствовал себя старым, близким к рубежу своей зрелости. Интересно, сколько лет я еще проживу? Кризис среднего возраста пройден, и я благополучно вывернул на небезопасную, но вполне устраивающую меня дорогу. Куда она меня приведет? Взревели турбины, самолет начал разгоняться. Пусть Имс в своем роде агностик, но сегодня я бы не отказался от любой помощи, даже от сверхъестественной. Хорошо бы кто-нибудь и вправду присматривал за нами. Помощи ждать больше не откуда.