Сильна, как смерть, любовь

Само собой, смерть Нарциссы раскрылась довольно быстро, хоть Люциус и просил держать ее в тайне от сына. Лорд Малфой, может быть, и умел лгать сколь угодно долго, но Драко, тяжело больной и требующий внимания, не мог не поинтересоваться судьбой матери. Это было само собой, и Люциус совершенно спокойно ответил ему, что счел за лучшее отправить ее за границу, во Францию, к своим родственникам. Сын его пока что был слишком слаб, чтобы не принять эти слова на веру, да и потом, большую часть дня он спал, а пробуждаясь, предавался не самым веселым мыслям. Но все-таки врачебные процедуры выводили его из себя. Он хотел есть сам, но руки тряслись от слабости и лихорадки; Гермиона принималась кормить его с ложки, он злился, прятал это за нежеланием есть; потом следовало отнести его в ванную и промыть порезы, но прикосновения пальцев Герми, смазанных целебным составом, казались ему невероятно постыдными. Он, ворча, замечал, что девушке заниматься этим не стоит, и что он в сотню раз лучше понял бы, если бы всеми этими низменными делами, вроде поднесения ему судна, справилась бы она, а не Гермиона. Люциус отмалчивался с мрачным выражением лица или просил его самого пожалеть мать, но надолго взываний к сыну не хватало. Бывают дни дурные, но помалу дурные, как бы в целом присыпанные чем-то серым: дурным ли настроением, давящей ли опасностью, и бывают дни, дурные решительно во всем. В один из таких раздражение всех троих, в особенности, конечно, отца и сына Малфоев, достигло крайнего предела. — Позови отца ко мне, — мрачно ответил Драко, отворачиваясь от протянутого к нему стакана с зельем. — Что? В чем дело? — Люциус вошел так стремительно, точно все это время за дверью только и ждал, чтобы упомянули его. Стремительность эта и отрывочная резкость слов указывала на крайнее его раздражение, что Гермиона не успела пока уловить, зато Драко понял отлично. Понял — но вовсе не собирался сглаживать его. — Почему? Почему она здесь со мной, вместо матери? Тебе не кажется, что это было бы куда логичнее? И не говори мне о снисходительности! Кто меня здесь вообще мог понять, кроме нее? — выкрикнул он истерично, но тут же обернулся и просяще посмотрел на девушку, как бы прося понять и не обижаться: — Гермиона, это претензия не к тебе лично. Просто я хочу выяснить... Люциус не собирался выслушивать. — Серьезно? Я мало делал для тебя? Я нашел тебя невесть где, на чертовых болотах, где ты давно бы уже подох! — он, равно как и сын, кинул быстрый извиняющийся взгляд на девушку: — Это тоже претензия не к вам. У вас не было выбора, что вполне понятно. Я отыскал эту квартиру, я ищу для тебя лучших докторов, я вынужден скрываться ото всех... — Из-за собственной глупости! И она уехала из-за нее же! Но я написал ей во Францию, и она вернется. Люциус покачал головой с таким лицом, будто стоял на самом краю пропасти и просил сына не кидаться туда. Он пытался отдалить приближение катастрофы — но больше этого делать было, очевидно, нельзя. — Она больше не вернется. Никогда. — Где она? Что с ней? Люциус не ответил и отвернулся. По обезумевшим глазам Драко стало ясно, что он понял всё. И ещё красноречивее был жест Люциуса — отвернувшись, он уткнулся лицом в стену, не двигаясь, не вздрагивая от слез, оставаясь неподвижным и молчаливым — застывшим памятником скорби и горя по всему тому, что он потерял в этой войне. Драко, кажется, вскочил бы, хотя и был прикован к постели, если бы Гермиона силой не удержала его; он дергал плечами, перехватывал ее руки, велел отпустить его, и немедленно, таким новым приказным тоном, какой она даже и не подозревала у него, и ей пришлось согласиться (после того, как она уговорила его не подниматься и не причинять себе лишнего вреда); он бросал в спину отцу самые безумные обвинения и был в таком бешенстве, что за него становилось страшно. Но хуже всего в этот момент было, пожалуй, все же, самой Гермионе — она не знала, что ей делать, пока Люциус Малфой прерывистым голосом не произнес: — Это наше дело. Оставьте нас, прошу вас. Она вышла. А когда вернулась, Люциуса не было: должно быть, трансгрессировал прямо из комнаты, хоть это и было рискованно. А Драко лежал, уткнувшись лицом в подушку, и тихо, приглушенно рыдал от безысходности. Она гладила его по плечам и по спине, хотела даже прижать к себе — он вырвался. — Лучше уйди. Она ушла снова, но дверь оказалась зачарована: Люциус Малфой явно не собирался ни впускать в их квартиру-убежище кого-то лишнего, ни выпускать. Можно было бы вслед за ним трансгрессировать, но куда? Она достала радио, вслушиваясь в непрерывный треск помех, не услышала ничего. Явиться в Хогвартс или окрестности, или на Косую аллею — сразу выдать себя. В Норе и то могли следить за пришельцами. Поразмышляв так пару часов, она подошла к спальне Драко: тот лежал молча, но не спал, — дыхание оставалось прерывистым и неспокойным, перемежаясь кашлем. Она вышла и вернулась к нему, поднеся ему стакан с водой: — Я не ушла: на двери заклятье, а трансгрессировать опасно: мою палочку могут отслеживать. И, если честно, не знаю, куда показаться без риска для себя и других. Но я все понимаю и уйду, как только смогу. Я лишняя здесь. Прости. — Нет, нет, не стоит. Извини. Это я сказал лишнего. Не уходи. Раз уж теперь некому... И он снова закрыл лицо руками. Она посидела рядом немного и вышла из-за неловкости — уже, наверное, в третий раз. Зато когда смерть Нарциссы открылась, сразу стало легче. Кажется, уютные эти комнаты были той же тюрьмой, что и раньше — но нет. Или, может быть, Драко стал чувствовать себя лучше (не сразу, постепенно), или условия действительно много значили, но ощущения тягучего длинного дня в аду прекратилось. Большую часть дня она по негласному договору с Малфоем-старшим проводила подле постели Драко, но теперь оставалось время и на спокойный сон, и на то, чтобы перекусить или почитать. Она сильно боялась, что он станет сильно досаждать или просто молча возненавидит ее за то, что она видела, и ненависть эта станет выплескиваться в каждом взгляде и жесте — но этого не было, он принимал любую помощь с благодарностью и вел себя совершенно как джентельмен, только сейчас она поняла, что означает это выражение: совершенно по-простому, без лишней манерности, с грустной улыбкой или мрачно, но низменно вежливо — вот как он принимал свою беспомощность. Иногда она представляла себе Рона на его месте и содрогалась. У них с Драко было не без сложностей, но они было куда приятнее, и заставляло девушку чувствовать ответное странное замирание сердца, какую-то странную деликатность, которой не было, когда от нее требовалось скорее и под страхом смерти заживлять разрывы в его заднем проходе; может, только сейчас она смогла выйти из этого нервного состояния и успокоиться. Само собой, невыносимо хотелось узнать, что с Роном и Гарри, и она слушала тайком радио, но вестей никаких не было, да и звуки голосов доносились не каждый раз. Волнение и страх заставляли волноваться, но стоило признать — в одиночку ей друзей не найти, да и Драко она бросить не может, хоть он и доставлял сейчас минимум хлопот. Целыми днями почти спал, и она чаще всего будила его, чтобы не нарушать режим. — Вставай. Поднимайся, пожалуйста. Драко не надо было уговаривать или расталкивать долго: он открывал глаза сразу после того, как ее рука опускалась на его плечо и легонько трясла. Он поднялся, опираясь руками о постель, откинулся на подушки. — Я не могу встать, и ты это знаешь. Но это был не упрек и не нытье, даже и не констатация факта; он скорее улыбался от неловкости, извиняясь тут же. Гермиона осталась серьезной. — Как ты? Как спалось? — Так себе. Я весь липкий от грязи. Ужасное ощущение, уж прости за откровенность, — он все же дал выход характеру и брезгливо скривился. — Отнеси меня в ванную. Хотя бы левикорпусом. — Но колдомедик говорил, ты не можешь… — Тише, тише, не возмущайся так. Я аккуратно. Ты, если что, поможешь. В ванной было светло и прохладно — еще прохладнее из-за белоснежных стен. Он, морщась, сел на колени и бросил на нее взгляд; она помогла ему снять сорочку, в очередной раз попросила не мочить места повязок и, краснея от неловкости, вышла. — Герми… — послышалось из-за двери очень скоро. Она быстро зашла и увидела, что он судорожно цепляется за край ванной. На влажном полу виднелись разводы крови. — Что случилось? Ты упал? Тебе больно? Правда, она быстро поняла, что расспросы здесь будут лишними, и у него просто разошёлся один из швов. — Не надо было мне позволять тебе... — кинулась в упреки она, но быстро закусила губу. Драко тоже молчал, и тогда она обратилась к нему снова, поглаживая неосознанно по плечу, будто прося не злиться: — Покажи мне, что у тебя случилось? — Не знаю, — сам смущенно ответил Драко. К большому её облегчению, раздражения в его голосе не было. Он опустился на колени и предоставил ей самой осматривать область вокруг раны, в которую превратился его задний проход, и исцарапанные бёдра. Пара взмахов палочкой, заклинание, помогающее сшить края разрыва и остановить кровь, которому обучил её колдомедик — и боль утихла. — Просто хочу принять ванну. — Понимаю. Прости. — Не стоит. Ты тоже наверняка много чего хотела бы вместо того, чтобы оставаться при мне сиделкой, — мрачно проговорил он. — К друзьям, например. Это было странно слушать, слова были произнесены таким тоном, точно он сожалел, если не завидовал. — Ты думаешь? — возразила она. Скорее по привычке, чем правда желая показать ему, что и к его обществу успела привыкнуть. — Я слышал, как ты ищешь эту вашу передачу по радио. Хочешь с ними связаться. Что они говорят? — Пока ничего. Сведений нет. — Или они слишком важны, чтобы ими делиться. Повисла пауза. Гермиона с помощью левикорпуса снова перенесла Драко, укутанного в полотенце и халат, назад в спальню; разговор казался ей оконченным, но он вдруг признался, похоже, не без труда со своей стороны: — Вы всегда умели идти до конца. Все время были вместе. И я все время завидовал, что у них есть такая подруга, как ты. Это сказано было таким опустошенным тоном, что мало походило на лесть. Гермиона хотела было утешить его, но слова все не шли на ум, а она стояла рядом, лихорадочно размышляя и проматывая в уме все те моменты, когда они пересекались, и понимала, что каждый раз иначе они поступить не могли — и все же как это было неправильно! Она даже и не поняла, когда ощущение жалости и боли переросло в нечто более глубокое и трепетное — но теперь ей казалось, что Драко бесконечно достоин много лучшего, чем он получил — и от Пожирателей из-за гнева Темного Лорда, и от их собственных глупых шуток. Ей становилось неудобно касаться его из-за этого некстати и невовремя появившегося стыда, и он будто бы чувствовал то же самое — вздрагивал или замирал под ее руками, и казался напряженным. Новости о друзьях свалились как снег на голову. Гермиона не могла поверить в то, что такое возможно. Ежедневный Пророк, переобуваясь на лету, клепал хвалебные статьи о героях битвы за Хогвартс. Здесь было всё: и героическая гибель профессора Северуса Снейпа, и пожар, вызванный адским пламенем, но страшнее всего выглядела фотография, сделанная сразу после битвы. Гарри с палочкой наизготовку, Рон, покрытый копотью, стоящий над останками гигантской змеи, и… Невилл Лонгботтом, с непривычным, хмурым выражением лица. В одной руке он держал меч, а в другой что-то округлое. Присмотревшись Гермиона вскрикнула. Это была голова Беллатрисы Блэк. Невилл жестоко отомстил за смерть родителей. Метка на руке Драко почти пропала, у Лорда остался один крестраж, про который никто не знал, но здесь Люциус, как единственный наследник сейфа Лестрейнджей, решил его судьбу. Уникальная чаша сгорела, пожираемая адским пламенем. А она оказалась лишней и выкинутой из всего этого водоворота событий. Удивительно, но она не жалела, что провела это время с Драко, выхаживая его, а не разыскивая ценные крестражи. Ей становилось стыдно, что она избежала финальной битвы — но в конце концов, что толку было жалеть о несбыточном? Драко уже мог вставать и обслуживать себя сам, и пришло ей время покинуть их тайную квартиру и вернуться в Хогвартс. Ее никто не осуждал, но большинство считало, что она неплохо устроилась: избежала сражения, с блеском закончила последний курс, и в будущем наверняка получила бы высокий пост в Министерстве. Правда, едва до Скримджера дошла весть, что она помогала выхаживать Драко Малфоя, пусть и отступившегося от Тёмного Лорда ради того, чтобы выгородить их, все намеки на будущую службу как-то сошли на нет. Она не огорчалась: и без того было, чем заняться. Восстанавливать школу, наслаждаться последними крупицами знаний, что Хогвартс мог дать ей, пытаться наладить разрушенные отношения с родителями, которые так и не простили ей того, что она стёрла им память... она тоже была теперь в гуще всех событий — и будто отстранена от них. Будто бы видела себя со стороны, одинокую и чужую всем. Неужели война разрушила слишком многое? И ее отношения, и их общую дружбу, и планы на будущее. Пропасть между ней и Роном росла с каждым днём — нет, он не обижался ни на что, просто... Просто он находил себе другие занятия. Просто у него были другие интересы. Он не злился из-за времени, что она провела с Драко, более того, считал это единственным верным решением, — а потом вдруг сообщал ей, что хочет все-таки посвятить себя спорту, а не службе в Министерстве или Аврорате, и вечером отправляется на тренировку, и потому никакой встречи не получится, и пусть она его простит; однажды, прийдя на стадион во время какого-то дружеского матча, Гермиона увидела на ближних рядах Лаванду Браун. Та хлопала Рону и переживала за него так искренне даже в те моменты, когда, кажется, не о чем было и переживать, что Гермиона даже и ревности не испытала, скорее, грустное осознание того, кто сильнее и искреннее любит Рона и кто ближе ему. Гермиона грустила — неосознанно для себя, конечно; но она не была бы самой собой, если бы голос разума не взял верх, найдя сотни и тысячи причин, по которым им все равно не удалось бы долго быть вместе. Близилась весна, выпускные экзамены и предаваться горю из-за несложившейся любви было некогда. Может быть, и не Любовь это вовсе была, а влюблённость вместе с нерастраченным материнским инстинктом? Первое чувство редко бывает навсегда — это она тоже помнила хорошо. О Драко эти три месяца, пока он выздоравливал без неё, ничего не было слышно, и Малфои не подавали никаких поводов к разговору, будто исчезли вовсе. Мелькало что-то про Люциуса и его выступление в суде, но Гермиона не слишком интересовалась ими. Они забыли о ней, а она — о них. Оставалось какое-то смутное чувство незавершенности после всех их разговоров, но наивно было бы ожидать от надменного Малфоя-старшего привязанности и тысяч благодарностей. "Ты для них всего лишь сиделка-грязнокровка. Не более. Забудь. Что ты хотела? Чего ждала? Любви до гроба? Дружбы? Денег?" — говорила она себе, и все три варианта казались абсурдными. Надо думать, у опального семейства были заботы и помимо неё. Он появился в Хогвартсе лишь в последний семестр, только ради того, чтобы поскорее сдать выпускной экзамен; принимать его не хотели, но преступником его так и не признали, и Минерве МакГонагалл пришлось согласиться с тем, что он имеет полное право завершить обучение. Гермиона увидела его на общей паре по трансфигурации, и едва удержалась от того, чтобы восторженно воскликнуть "Ты здесь! Ты вернулся!" — даже и ее улыбка выглядела странно; на неё покосились с удивлением. Она подошла к нему, окидывая взглядом. Он оставался по обыкновению бледен, теперь как-то странно хромал, видимо, так и не оправившись до конца после совершенного с ним, и держался отстранённо. А при виде неё улыбнулся с нескрываемой теплотой, которая на его лице была такой же неожиданной, как неожиданный луч солнца среди дождя. Вообще не могла не броситься в глаза та пустота, которая образовалась вокруг бывшего слизеринского принца теперь. Слизеринцы, и без того превратившиеся в изгоев почти всем факультетом, винили его в их общей репутации факультета сторонников Тёмного Лорда, а просочившиеся слухи о наказании в главном зале Малфой-Мэнора добавляли смешков за спиной. Даже те, кто обычно всегда таскался за ним и был верен до последнего, теперь общался будто через силу. И Паркинсон, и Буллстроуд, и с десяток других девушек из чистокровных семейств разговаривали с ним со смесью жалости и брезгливости. — Мисс Грейнджер, даже если вы и хотели сказать мистеру Малфою, как глубоко не одобряете выбранный им путь Пожирателя Смерти, для этого лучше найти время после пары, — раздался неизменно строгий голос Минерва МакГонагалл, — а сейчас будьте добры занять своё место! Предстоит сложная лабораторная работа. Предпоследняя в этом году. Он было потянулся к ней рукой, но окрик заставил обоих опомниться и рассесться по местам. Только вот возле Рона место было занято. Лавандой, конечно. Гарри, само собой, занял место рядом с Джинни. Единственное пустое место за партой оставалось рядом с Драко — и это было даже забавно. По крайней мере, она не удержалась от улыбки, несмотря на всеобщий недобрый шепот за спиной. Профессор — и та с недоумением вскинула на нее глаза, но осталась невозмутима, промолчала. На лице было написано "Надеюсь, вы не раскаетесь в своем поступке, хотя я считаю его ошибкой, мисс Грейнджер", — а ей, виновнице этого недоумения, было почти смешно. А главное — ей почти понравилось сидеть с ним, если бы не его скованность, странная и совершенно лишняя. Он будто прятал глаза и боялся взглянуть на нее лишний раз. Зато был аккуратен, вежлив, в отличие от Рона с Гарри, не переспрашивал все по нескольку раз и не просил сделать ничего за себя; с ним она действительно могла делать половину работы, не выслушивать жалобы на нудный и непонятный параграф в учебнике и не отвлекаться по пустякам, и это оказалось приятно. Более чем приятно. По окончании пары она даже пожалела, что они не на одном факультете, и вечером не встретиться, и встала не без печального вздоха, собирая учебники с парты. Из-под одного из них выпал сложенный в несколько раз кусочек бумаги с проглядывающим аккуратным почерком; она подняла глаза, оглядываясь по сторонам, поймала на себе быстрый взгляд Драко и не задала больше никаких вопросов. Стала уже отходить, украдкой развернула прямоугольничек с запиской: "Много что хочется тебе сказать. Встретимся после четвертой пары в башне? Если не хочешь, не приходи, я пойму. И спасибо за все." Стоит ли говорить о том, где она провела этот вечер? А за ним был ещё, и еще один, хотя они просто болтали обо всем на свете, перечеркивая годы вражды, и даже не касались друг друга, не считая случаев, когда он помогал ей спуститься с крутых ступенек; вокруг цвел май, вечера растягивались надолго, спускаясь туманом между холмами и лесами, что окружали древний замок, и Гермионе казалось, что она никогда не была так счастлива, как сейчас, и думала даже, что стоило вытерпеть и войн, и бегство, и все их скитания, чтобы обрести в итоге хотя бы эту простую и светлую дружбу. Счастье во время учебы, как водится, было коротко. Пришел день выпускного экзамена, и предыдущий вечер оба провели за учебниками, сидя бок о бок на ступенях в башне, а наутро вновь встретились в общем зале. Гермионе на ум пришло в этот миг, что это — последняя их встреча. Теперь их пути разойдутся, Драко выберет свой путь, она — свой, а Люциус Малфой, как бы ни ценил он ее помощь, наверняка укажет сыну, что грязнокровка — не его судьба и не та девушка, с которой стоит водить близкую дружбу; она заранее простила даже его за это. Ровно те же сомнения испытывал и Драко. Он и вовсе колебался между сотней перспектив и корил себя за нерешительность. Во-первых, за то, что никак ни в чем не мог признаться Гермионе и даже поцеловать ее: все это казалось лишним и стыдным, хотя меньше года назад она помогала ему принимать ванную или смазывала самые интимные места его лечебным составом, — а теперь он просто не находил слов. Он, ровно как и она, привык действовать рассудочно, и как чувства, так и ум говорили ему в голос держаться за эту девушку, умную и способную, а главное — спасшую его в самый тяжелый момент его жизни. Во-вторых, отец еще накануне намекал ему на какой-то серьезный разговор, и он, заранее чувствуя, что тот будет касаться дальнейших перспектив, а что еще хуже — перспектив или женитьбы, и этого очередного унижения перед дочками всех тех, кто до этого равнодушно взирал на то, как его насиловали, и он опасался, что все закончится полным его подчинением планам отца. Как и всегда. И заранее это знать было ужасно. И Люциус, само собой, от планов не отступился. Результаты экзаменов его если и порадовали, то на выражении его лица никак не отразились. — Неплохо. — И только? Все, что ты можешь сказать мне? Спасибо. Он обиделся, правда, скорее, притворно. В действительности, реакция отца на его успехи была безразлична. — Неплохо, но теперь уже все равно. Люциус подсел рядом, потом пересел напротив, взяв сына за руку и легонько сжав. Бледно-голубые выцветшие глаза вгляделись в другие, чуть более темные. Драко с удивлением понял, что тот будто чего-то боится. — Это больная тема для нас обоих — то, что произошло. — Что меня оттрахали по очереди все дружки твоего любимого господина, ты хотел сказать? Люциус вздохнул. — Не надо. Я проклял себя и тот день... Не будь так груб. Драко фыркнул, а отец продолжил: — Нам нужно переехать куда-нибудь. — Во Францию? — насмешливо поинтересовался Драко, намекая на ложь отца. Тот продолжил, будто не замечая укора: — Хотя бы и во Францию. Даже и лучше всего туда: язык тебе знаком, а родственники помогут с местом на службе. Мне и самому невероятно жаль покидать наш дом... — Мне он ненавистен. — И, к сожалению, слухов слишком много. Хорошие семьи слишком предвзяты. — Они считают меня опозоренным. Не трудись объяснять. — Хорошо, что ты понял. Просто... Просто тебе не найти пары здесь. Ты будешь вечно оторван ото всех, с этим шлейфом презрения и памяти о том, что случилось; он потянется за тобой и станет отравлять твою жизнь. Мы должны переехать. — Там, глядишь, я и смогу захомутать дочку какого-нибудь из местных аристократов? Тогда нужно торопиться, пока до них не дошли слухи, — хлестко ответил Драко. Люциус вздохнул снова, опуская плечи. — Я не препятствую тебе ни в чем. Ты волен выбрать любую простую девушку, буде достоинства ее затмят недостатки... — он прервался, увидел, как Драко закатил глаза, демонстрируя усталость от его речей, и продолжил торопливо, и одновременно таким безутешным тоном, будто заранее предполагал свои слова невыполнимыми: — Может быть, мой выбор не понравится тебе. Думаю, после всего того воспитания, что мы дали тебе, он покажется тебе даже и оскорбителен, но я хочу знать, что не оставлю тебя одного лицом к лицу с неприятностями. Тебе нужна девушка достаточно уверенная и смелая, и сообразительная, и способная на многое. И главное — достаточно умная. Чтобы одно имя ее заставляло злые языки замолчать относительно твоей репутации. И тогда происхождение ее становится неважным по сравнению с тем, что ты выигрываешь при этом. — Кажется, это должен быть ангел во плоти. — У него есть имя. Хотя оно тебе, повторюсь, не понравится. Это мисс Грейнджер. — Гермиона? Нет, я догадывался. Но не думал, что ты решишься. — А ты? Тебе не кажется больше, что я унизил тебя, когда заставил... — Нет. Нет. Я сто раз передумал. И он закусил губу, понимая, что в очередной раз выставил себя перед отцом нетерпеливым, неопытным и взбалмошным подростком. Совсем не тем рассудительным и спокойным до холодности молодым человеком, каким хотел казаться. Никакого достоинства. Но какая теперь, и правда, была разница? С ней! Он поедет с ней!