Украду

      Безумно холодно. Первые ноябрьские снежинки медленно опускаются на землю, но не тают, — земля промерзла. Она промерзла насквозь, уподобившись людям, чьи души вымерзли, либо сгорели дотла (честно говоря, люди сами еще не определились с исходом, но медленно и верно двигались к нему).       Далер чувствовал, как лицо сковали заиндевевшие дорожки слез. Трудно дышать. Так странно: воздух чист и прозрачен, но легким будто резко стало мало места в этом еще не до конца сформированном, не по годам хрупком теле. Как в замедленной съемке, парень переводит взгляд с разворачивающейся перед ним картины на руки. Красные с белыми пятнами. Замерзшие пальцы заметно подрагивают.       Происходящее вокруг больше не интересует. Андрей просто стоит и смотрит, как между ним и самым дорогим человеком растет стена. Стена, которую он построил сам.       Еще несколько секунд Далер смотрит в глаза мужчины, а потом разворачивается и быстрым шагом покидает площадку. Что-то медленно рушится внутри Андрея, но он не пытается догнать парня.        «Своими собственными руками я разрушил его и себя.»       Лунев закрывает глаза и, проведя языком по снова разбитой губе, запрокидывает голову. Металлический привкус заполняет рот, будто сам человек уже и не человек вовсе, а Железный Дровосек. Снежинки падают на губы и нос. И не тают.       Уже около автобусной остановки резкий спазм складывает Далера пополам, заставляя освободить желудок. Не терпящий жестокости, парень с самого детства так реагировал на любые её проявления. Тем более сейчас. Тем более, когда жесткость стала синонимом единственному человеку, которому он доверял.       Доверял. В прошедшем времени.       Оцепеневший, Кузяев все же добирается до дома и опустошенным мешком костей и мышц валится на кровать. Сил и желания нет. И его самого, видимо, тоже.

***

      Саша как жопой чувствовал, что что-то произойдет. Сначала Семак забыл телефон для связи, потом пришла информация, что Тарасов потащил практически один молодняк. Этих безумных и жестоких машин для убийств, как их за глаза называл сам Кокорин. Но, когда ребята втащили бессознательное тело Лунева, Саша понял: вот тот тотальный пиздец, о котором его предупреждала внутренняя чуйка.       Андрея занесли в одну из комнат и уложили на кровать. Перепуганные Лодыгин с Ерохиным не знали, куда себя деть, но знали точно, что готовы на что угодно, лишь бы не смотреть на Лунева. Тот лежал с открытыми глазами, но будто был не здесь. Физически, конечно, он цел и практически не вредим, но вот душевно…его просто нет.       Из транса всех вызвал нахмуренный Семак. — Так, все свободны. Я позднее каждому лично позвоню по дальнейшему плану, а пока — отдыхать.       И, лишь когда за мужчинами закрылась дверь, Богданыч подошел к Саше. — Тот парнишка, Далер, кажется…он был там и все видел. — Еле слышно начал Семак.       Прозвучавшее явно громче Кокоринское «твою мать», пронзило царящую тишину. Мужчины вышли из комнаты, мягко прикрыв за собой дверь, чтобы не потревожить Андрей. Хотя оба понимали, что вряд ли это возможно. Теперь. — И что Андрей? — Без привычной улыбки Саша казался старше и грубее. Ребята даже в шутку просили его никогда не хмурится при посетителях, иначе по одному его лицу те сразу догадаются, что он избивает людей. Хотя все прекрасно знали, что именно в этой активности Кокорин никогда не принимает участия. — Знаешь, Саш, я взрослый человек. — Абсолютно спокойный голос Семака не вязался с его хмурым и нервным внешним видом. — Я многое видел в своей жизни, но здесь… Андрей просто закрыл глаза, а когда открыл, — его будто не стало. Он направо и налево начал избивать всех, кто попадался. Даже Анюкову влетело. — Кто тогда привел его в такое состояние? — Сам.       Где-то на краю сознания блуждала мысль, что он не хило так заехал Геннадичу. Но это не важно. Андрей просто шел вперед, пока не уперся в чью-то забытую машину. Сползя по каркасу автомобиля на землю, Лунев закурил, роняя тяжелую голову на колени. — Андрей… — Памятуя, как досталось Анюкову, Ерохин не рискнул дотронуться до друга. — Андрюх, что с тобой. — Отъебись. — В пол голоса ответил мужчина. — Лунь, так не пойдет. Должна же быть… — Я сказал, отъебись! — Сжимая голову разбитыми ладонями, закричал Лунев. Вокруг него собралось человек пять, но ни один не знал, что делать. Все молча наблюдали, как в беззвучной истерике на земле корчился Андрей.       Тишину «Волны» нарушало лишь мерное постукивание чайных ложек о стенки керамических стаканов. Стемнело, но зажигать свет никто не спешил. — У вас такие лица, будто кто-то умер. — От неожиданности, Кокорин опрокинул чашу, развернувшись на источник звука. В дверях, оперевшись о косяк, стоял Лунев. — Андрей, как ты? — Саша подскочил и направился к другу, но мужчина, отклеившись от стены, направился к выходу. — В норме.       Свет фонаря рассеивался в сигаретном дыме, создавая обманчивое ощущение спокойствия. Одной сигареты явно было мало. На второй к Луневу все же присоединился Саша. — Я думал, ты сразу выбежишь. — Не хотел мешать.       Да, разговор явно не клеился. — Брат, все образуется. — Саша пытался искренне улыбнуться, но получалось лишь слегка приподнять уголки губ. — Нет, Кокор, не образуется. — Мужчина носком кроссовка раздавил окурок. — Я потерял его.

***

      Федя не мог понять, почему эти упырята стали ему так дороги, но факт оставался фактом: переживания Миранчуков остротой отдавались и внутри него самого. Смолову всегда нравилось наблюдать за столь различными проявлениями эмоций близнецов, но явно не сегодня, когда Антон, матерясь, сносил всё попадавшееся ему под року, а Леша, уже в двадцатый раз набирая зазубренный номер Кузяева, немигающим взглядом смотрел в окно. — Может, спит он, или телефон разрядился. — Будто сам с собой начал Федя. — Да, блять, не может быть такого! — Младший Миранчук с силой ударил по столу. — Он два дня не отвечает и не открывает дверь. Вдруг что-то случилось?       Подступающую истерику Смолов все же решил остановить. — Так, стоп! — Мужчина чуть прикрикнул на Антона, чем явно удивил последнего. — У вас два часа, чтобы прийти в норму, а потом мы еще раз поедем к Далеру. — Но если он снова не откроет дверь? — Где-то от окна подал голос Леша. — Значит, нам придется ее открыть самостоятельно.       Федя, конечно, волновался за Кузяева, но не до такой степени, чтобы взламывать дверь его квартиры. Единственная причина, по которой он решил поехать с братьями, это контроль: если близнецы узнают про Андрея, то им может взбрести в голову поговорить с ним. Но кто сказал, что Луневу не также плохо, как их другу?       По истечении отведенного времени, все трое, наконец, спускались из лаборатории, чтобы направиться к Далеру домой. Но их небольшому путешествию не суждено было сбыться. — Похожие, да что вы как вкопанные остановились. — Недовольно пробурчал Смолов, впечатавшись в спину резко остановившегося Леши. — Далер… — На выдохе вымолвил старший Миранчук.       С кипой бумаг Кузяев стоял у входа в деканат. Увидев братьев, он лишь сильнее прижал к себе документы и, вдохнув, направился в их сторону. — Далерка, блин! — Радостный Антон подбежал к другу и, подняв того над землей, закрутился вокруг своей оси. — Ты почему не отвечал?       Довольные Миранчуки с обеих сторон обхватили парня за плечи, не давая высвободиться, но Далер будто не замечал этого. Пустым взглядом он продолжал смотреть себе под ноги — Брат, да что с тобой? — От тёплой улыбки Леши, даже казавшееся черствым сердце Феди смягчилось, но эта магия обошла стороной притихшего Кузяева.       Спустя минуту, он все же выдавил из себя предложение. Правда, не принесшее кому-либо уверенности в том, что все хорошо. — Я досрочную сессию оформил. Через неделю уезжаю до следующего семестра. — Это же два с половиной месяца… — Радостная улыбка тут же сползла с лица братьев. — Тем лучше. — Ни с кем не попрощавшись, Кузяев направился к выходу из здания.