Украду

      Тогда дом пахнет тобой.       На секунду Саша забывает, как дышать, предательское сердце бьется где-то в горле и рискует быть выплюнутым наружу. Не глядя в сторону друга, Паша выбрасывает окурок в урну и направляется в помещение, чуть ежась от морозного воздуха. Еще мгновение Кокорин потеряно смотрит на проезжающие мимо машины, а потом, очнувшись, следует за другом. Получается только бежать.       В помещении свежо, — где-то в подсобке открыта форточка. В утренних лучах пылинки будто замерли в воздухе. Все замерло. Мамаев сидит на барном стуле, задумчиво рассматривая пейзаж за окном, и молчит, хотя Саша стоит к нему чуть ли не вплотную.       Солнечные лучи причудливо высвечивают лицо Паши: ровно пополам. Черное и белое. Две разительно отличные друг от друга части, как-то умудряющиеся сосуществовать в одном человеке. Но разве это правда? Разве есть в Паше хоть что-то темное? Кокорин невесомо касается пальцами скулы друга, привлекая внимание. Внутри все бушует. Ну как можно вести себя так спокойно после таких слов? Или он сам вложил в них слишком серьезный смысл? Все также спокойно и немного грустно Мамаев смотрит в ответ, и Саша не выдерживает. Резко приближается к лицу напротив и касается губами губ. Не поцелуй, лишь касание. — Не нужно, Саш. — Отстранившись, мужчина встает с места и направляется к вешалке с пальто. — Какого черта… — Шумно выдыхает Кокорин. Нет злости или раздражения, только недоумение. Почему?       Теперь только два варианта, и Саша это прекрасно понимает. Оставить все, как есть. Дать Паше уйти, дать ему придумать отговорки, а после — не смочь пробиться через выстроенную стену. Либо взять и хоть раз в жизни не отшутиться, а пойти до конца. Дверь тяжело хлопает, чуть ли не сбивая висящий над ней колокольчик, но Мамаев не обращает на это никакого внимания. — Паш, я, конечно, все понимю, но можно хотя бы… — Саша становится с другом на одну линию и уже тянет руку к его плечу, но замирает. Что-то невнятно шепча, тот вертит в пальцах зажигалку, и невидящим взглядом смотрит вперед. — Паш? — Я не хотел, я не хотел…       Губы еле шевелятся. Взгляд — стеклянный. Кокорин нервно сглатывает, — почти в таком же состоянии ему тогда привезли Лунева. — Паша, тихо, это я. — Саша медленно притягивает к себе мужчину, укладывая его голову к себе на плечо. — Все хорошо, Паша, все хорошо.       К тому моменту, как они подъезжают к Сашиному дому, Мамаев приходит в себя и уже просто смотрит в окно, сосредоточенным взглядом провожая проплывающие мимо дома. Саша чувствует, что друг собирается с мыслями, решаясь сказать что-то важное, поэтому не давит. В тишине мужчины проходят в квартиру.       В гостиной душно. Кокорин открывает форточку, но, когда тянется раздвинуть тяжелые шторы, слышит тихий голос: — Не надо.       Кивнув, мужчина отходит от окна и, оставив Пашу в комнате, отправляется на кухню. Пока закипает чайник, мужчина думает. Что могло так сильно задеть Мамаева, уверенной рукой накинув на шею петлю панической атаки? Что могло выбить почву из-под ног такого уверенного человека?       Два стакана. Зеленый чай для себя и грудной сбор — для Паши. Как тот любит говорить «для профилактики». Пусть не для профилактики простуды сейчас, но может это его успокоит.       Вернувшись в гостиную, Кокорин застает друга у плотно задернутого шторами окна. Если бы не ткань, то казалось, что он рассматривает пейзаж. — Саш, я не такой хороший человек, как тебе могло показаться. — И чуть тише Мамаев добавляет. — Совсем не такой хороший.       Всегда гладко выбритый и очаровательно улыбающийся. Именно такой Мамаев Павел сидел за рулем новенькой Ауди. Он мог позволить себе по одному водителю на каждый час каждого дня недели, но рассудительно отказывался. Для чего нанимать кого-то, если сам получаешь удовольствие от нахождения за рулем? Мягко припарковавшись у входа в башню Федерации, мужчина довольно щурясь на пятничной солнце и попутно кивая стоящему у дверей охраннику, выходит из машины и направляется к пассажирской двери. Мужчина нежно улыбается и галантно распахивает дверь, «выпуская» наружу «ангела во плоти», — именно так Павел называет свою очаровательную супругу. Слегка покраснев (за шесть лет брака девушка умудрилась сохранить в себе эту прелестную особенность — воспринимать каждый жест супруга, как первое проявление его любви), она вкладывает свою хрупкую ладонь в уверенную ладонь мужчины. И вдвоем — такие красивые и счастливые — они заходят в помещение. — Павел Константинович, доброе утро. — Секретарша приветливо улыбается своему работодателю. В принципе, только ему она и дарит свои искренние улыбки. Ему и его жене. — Совет директоров уже в сборе. — Как-то они сегодня рано. — Расписываясь за пришедшую корреспонденцию, все также улыбается мужчина. — Мы надеялись выпить чай перед встречей. — Не думаю, что они будут против. — Прикусив губу, девушка неотрывно смотрит в сторону супруги своего начальника. Что не укрывается от его цепкого взгляда. — Тоже верно. — Павел пропускает супругу вперед, а сам добавляет секретарше. — Аня, не позволяйте себе такого взгляда.       Девушка смущается, но послушно кивает, отправляясь готовить чай для босса и «ангела во плоти». Ведь не только супруг обращается так к этой очаровательной женщине.       В 24 года сидеть во главе стола совета директоров компании, расположенной на сотом этаже. Это ли не предел мечтаний? Вопрос только, какой ценой эта мечта достигнута. —  Павел Константинович, — один из содиректоров нервно оттягивает давящий воротник рубашки. — Здесь входящий звонок на номер компании. — Так ответьте, для чего спрашиваете? — Улыбаясь супруге, отвечает мужчина. — Номер не определен.       В конференц. зале повисло молчание. Кто-то неловко выронил ручку, и та с характерным шумом покатилась по столу. Поймать ее не успели. Упала. — Неопределенный номер в компании, занимающейся декодировкой? — Мамаев нахмурился. — Примите звонок.       Несколько секунд перенаправления звонка тянулись, как несколько часов. Но вот звуковой сигнал прорезал тишину, и искаженный помехами голос приковал к себе внимание всех собравшихся. — Добрый день, господа! — На том конце послышался смешок. — Очень неловко Вас прерывать, но… — Ближе к делу. — Голос Павла Константиновича прозвучал холодно и жестко. Как и подобает руководителю компании. — А я смотрю, Вы не теряете деловую хватку даже в самых непредсказуемых ситуациях, Павел Константинович.       Звучащий из динамиков голос буквально мурлыкал и источал из себя мед. Вот только от этой сладости всем присутствующим стало не по себе. Каждый интуитивно чувствовал: сейчас происходит что-то, что разделит их жизни на «до» и «после». — Такова моя работа. — В отличие от коллег, Мамаев не поддавался растущему волнению. — Кто Вы, и что Вам нужно? — О, все очень просто, Пашенька. — От такого обращения всех передернуло. Вошедшая с подносом Аня чуть не опрокинула стоящие на нем кружки. — Мне нужна твоя компания. — Иначе? — Иначе я заберу твою семью.       Служба безопасности работала четко и слажено. Уже меньше, чем через час было известно, кто и откуда звонил. Подключенные к разговору сотрудники ФСБ тут же выехали на задержание, Павел поехал с ними. Супругу же предусмотрительно отправил домой вместе с охраной.       Никто не рассчитывал, что часа на подготовку хватит не только им.       Спустя еще час Мамаев сидел на коленях перед догорающей машиной. Оплавленные лоскутки платья жены буквально вросли в кожу. — Паш, это не… — Это моя вина. — Мужчина стоял лицом к стене, сжимая запущенной в карман ладонью четки. — Если бы я сразу согласился отдать компанию, она была бы сейчас жива. — Ты не мог знать. — Должен был.       Недели хватило, чтобы передать все полномочия заместителю, а принадлежавшие Мамаеву акции продать. Все полученные деньги перешли родителям, а сам Павел…исчез.       Олег Петрович был главой службы безопасности семьи Мамаевых еще до рождения Павла. Верой и правдой день ото дня он отдавал делу всего себя. Исчезновение Паши после случившейся трагедии никого не удивило, но чуть не убило родителей. Мать слегла с инсультом, и Фоменко получил от старшего Мамаева последнее задание: разыскать сына.       Грязь облепила ботинки так, что уже невозможно было сделать шаг, и Олег Петрович остановился на пару минут очистить обувь и перевести дух: вот уже минут сорок мужчина пробирался в горку через лес, матеря погоду и самого Бога. Погоду за не перестающие дожди, размывшие землю, а Бога…за то, что увел Пашу так далеко.       Понадобилось 11 месяцев, чтобы найти младшего Мамаева. Его ожидали увидеть везде: в Индии, австрийских Альпах или лесах Амазонии. Но никак не в староверческом монастыре в сибирской глуши. Ах, да, староверов Фоменко тоже не забыл обматерить. А все за отсутствие в их поселениях хоть какой-либо связи, ведь именно из-за этого было невозможно выйти на след Павла Константиновича. Но Фоменко смог. — Извините, где я могу найти Павла Константиновича? — Олег Петрович тронул за плечо проходящего мимо церковного служку с охапкой хвороста на спине. Тот обернулся на голос и посмотрел на обратившегося к нему. Фоменко замер. На него смотрел Павел Константинович Мамаев собственной персоной. — Паша…       Легкая полуулыбка тронула губы Мамаева. Мужчина обвел взглядом окружавшую их местность и, глубоко вздохнув, наконец вымолвил: — Рад видеть Вас, Олег Петрович. Пойдемте в дом. Холодает.       Деревянной избе на вид было все лет сто, в похожей, построенной еще до войны, жила бабка Фоменко. В доме пахло полынью и мятой. Олег Петрович придвинулся ближе к печке: долгая прогулка по сибирскому лесу давала о себе знать, а от печки как раз начало расходится тепло. — Грудной сбор? — Мужчина принюхался к протянутому Мамаевым стакану. — Для профилактики.       Фоменко все не решался нарушить царящее в избе молчание и лишь наблюдал за сидящим перед ним Пашей. Сильно изменившимся Пашей. Ему всего 25, хотя выглядит на все 35: густая борода мало кого делает моложе. А вот церковная ряса ему шла: в Паше всегда было что-то такое…созидательное, делавшее его похожим на монаха. Вон как руки побелели, будто он и правда монах, не выходивший за пределы кельи вот уже многие месяцы. Руки… Фоменко зацепился взглядом за ладони мужчины и уже не мог отвести взгляд. Стая мурашек пробежала по спине. Заметив ступор старого друга и поняв его причину, Паша убрал ладони под стол и посмотрел в окно. Тихий голос практически сливался с шумом начавшегося дождя. — Ткань платья приплавилась к ладоням. — Чуть помолчав, мужчина добавил. — Надо было пустить пулю в лоб, но я не смог. — Паша. — Все в порядке. Вы какими судьбами? — А глаза у него глубокие, мудрые, будто он за эти 11 месяц пережил больше, чем кто-либо. «Он за те 2 часа пережил больше, чем многие», мысленно поправил себя Фоменко. — Родители волнуются. Мама дважды с инсультом.       Паша не ответил, лишь нижнюю губу закусил да крепче сжал четки. Фоменко не обвинял. Он бы на месте малого не выдержал и выбрал пулю. — Как долго ты прожил там? — Саша чувствовал себя ребенком, слушающим рассказы деда о войне. — Три года, но после смерти матери вернулся. — Прости. — Кокорин виновато отвел взгляд. — Не за что извиняться.       Свет от фар проезжающих за окном машин прорезал темноту комнаты, и только сейчас Саша обратил внимание на время. 23:45. Поздно. Но не поздно показать Паше, что прошедшее не делает его плохим человеком.       Борода у Паши на ощупь мягкая. Кокорин нежно обводит пальцами скулы, брови и зарывается ладонями в отросшие волосы, поглаживая, успокаивая. Мамаев доверяется и устало прикрывает глаза, укладывая голову на сильное плечо. Глубоко вдыхает. «Пахнет домом.» — Все хорошо, все всегда будет хорошо. — Шепчет в светлую макушку Саша. — Я обещаю.       Будто пятилетнего ребенка рыдания содрогали этой ночью Пашу. Первый раз со дня похорон жены.