Слепое искусство

      Намджун с детства был довольно стеснительным мальчиком, старался не вмешиваться в ссоры сверстников, не привлекать слишком много внимания к своей персоне и вообще был пацифистом. Но перейдя в старшую школу, где, как известно, дети отличаются особой жестокостью, он был вынужден окрепнуть и заиметь стальной характер, чтобы в случае чего дать уверенный отпор обидчику. И что-то в нем незримо поменялось. В шестнадцать он сделал первое тату, набив рукав в виде тернового куста, опоясывающего своими ветвями и шипами всю руку до локтевого сгиба. Помнится, мать тогда долго ругалась на него, называла вандалом и саморазрушителем — все же религия штука занятная и сложная. Но вскоре смирилась и позволила делать с собой все, что захочет, ведь учился Намджун на «отлично» и уверенно шел к красному аттестату.       В семнадцать он набил второе и третье тату, начиная забивать грудь.       В восемнадцать, девятнадцать и двадцать у него оказались забиты грудь, спина, голени и шея. Люди косились на него, как на врага народа и вообще самое опасное существо во Вселенной, приурочили его к местным хулиганам. А уж когда он накопил на свой собственный мотоцикл, так вообще пошла молва о том, что он — главная опасность улиц. Это было смешно, но вместе с тем полезно, ведь никто не лез, не пытался читать нравоучения или упрекать. Его боялись и уважали, любили и ненавидели. Впрочем, ему было плевать.       У него было много пассий, но все они не интересовали его настолько, чтобы хотелось видеть каждый день, касаться не просто на пике возбуждения, а нежно, ласкать каждый миллиметр кожи, выцеловывать губами созвездия родинок на теле, смотреть в глаза долго-долго и слушать рассказы голоса нежного. Все они были лишь способ удовлетворения естественных желаний — не больше.       Сокджин был другим.       Намджун и сам не понимал, в чем его отличие от всех прочих до него. Дело ли только в слепоте? Вряд ли. Он видел немало людей с какими-то пороками, но ни один из них не вызывал такого явного желания увидеться вновь. К ним была жалость, сожаление, максимум — восхищение.       Сокджином же Намджун буквально хотел дышать.       Его внешность не была слишком запоминающейся, но эти острые скулы, пухлые, цвета майской розы губы, россыпь родинок на шее и милая, чуть смущенная улыбка, отчего щечки наливались румянцем, вызывали неясный трепет в груди. Намджун никогда не верил в любовь с первого взгляда, вообще сомневаясь в существовании этого чувства, но если все же это она, то он совсем не против.       А уж когда Сокджин согласился на свидание, он вдруг осознал, что готов каждый день куда-нибудь отводить его, рассказывать о мире, о прекрасном, заменить его глаза и подарить то, что ему так не хватает — ощущение реальности.       И если Сокджин позволит, он это непременно сделает.       Ведь, кажется, влюблен.

***

      Сказать, что Сокджин нервничает, значит ничего не сказать. У него буквально все валилось из рук, а ориентирование в собственной, изученной вдоль и поперек квартире словно сошло на нет — ох, сколько косяков он собрал бедрами и плечами, пока носился туда-сюда. Казалось, паника поглотила его, а внутри поселилась девочка-подросток, которую самый популярный парень школы пригласил поесть мороженое после уроков. Руки дрожали, на лбу то и дело выступала испарина, а сердце отбивало сумасшедший ритм, грозясь пробить ребра и избавить его от мучений. Но если это все нужно вытерпеть, чтобы пойти, о боги, на свидание с тем парнем, то Сокджин готов вновь и вновь проходить через это.       Он не видел его лица, не представлял, сколько ему лет, и не знал, где он учится, да и учится ли вообще. Одно лишь имя, да запах бензина — вот, что ему было известно о Ким Намджуне. Но сама мысль о том, что сегодня он может узнать его чуточку лучше, грела подсознание, пуская по телу импульсы необоснованного трепета.       Намджун был для него кем-то вроде рыцаря, что спас его в минуту отчаяния, когда молитва срывалась с губ, а надежда на спасение таяла стремительно. Он появился столь внезапно и столь желанно, что слепая уверенность в том, что теперь все будет хорошо, намертво поселилась в его душе. Сокджин не понимал, что с ним, не знал, почему так легко доверился какому-то, как бы сказал Чонгук, подозрительному типу, но как-то просто да? Глупо. Он даже не спорит. Но Намджун для него стал первым человеком после Чонгука, кто действительно заинтересовался им и возжелал продолжить общение даже несмотря на его порок.       Сложно жить, будучи слепым. Ты не видишь красок, ты не знаешь, как выглядят твои друзья и близкие. Ты даже себя можешь описать только расплывчато-туманно, доверяясь только своим ощущениям. Еще сложнее приходится, когда дело доходит до чувств. Ведь в современном мире так мало уделяют внутреннему, что порой сложно привлечь кого-то, если в тебе есть один или даже больше недостатков.       Но Сокджин все же считает, что влюбиться можно, даже не видя человека. Ведь порой достаточно одного слова или касания, чтобы упасть, пропасть и не возжелать больше покидать его.       Кажется, это и случилось с ним, когда он оказался в квартире Намджуна. Все его ухаживания, отчетливо уловимое волнение в голосе и постоянные вопросы «в порядке ли ты?» пробудили в душе его трепетное чувство, которое с каждой минутой мысли о нем только крепнет.       Но все же страх ошибиться, быть отвергнутым или попросту использованным душит, мешает сполна насладиться этим чувством трепетной влюбленности. Все же есть в слепоте главный недостаток — ты не видишь, искренен ли человек, говорящий с тобой.       Но почему-то Сокджин был уверен, что ему будет достаточно одного голоса, чтобы понять, что Намджун желает его. И не просто в качестве постельной игрушки, а как более близкого, духовного и любимого.       И именно поэтому он, услышав оклик с улицы, быстро выбегает из дома и доверчиво садится на железного коня, тут же расслаблясь, когда чуть хриплый голос шепчет, что все будет хорошо.       И кто он, Сокджин, такой, чтобы сомневаться в этом?