Кто-то

— Ваша куртка не греет, а в стаканчике — не кофе. — констатировал он, остановившись рядом со мной. Я стряхнул пепел с рукава и поёжился. Говорить ублюдку, что к середине дня, скорее всего, свалюсь с температурой, не очень-то хотелось. Серое утро встретило нас новым вызовом, касающимся андроида, угандошившего подростка, за которым должен был присматривать. Девиант пустился во все тяжкие, продолжая прокладывать себе путь в утиль. И не только этот. РК с каждым днём борзел всё больше. К тому же его хвалёный «здоровый сон» после пары сеансов асфиксии перестал действовать на меня. — Плохо выглядите. — Знаю! — рявкнул я, — Извини, не успел накраситься, ты же поднял меня в пять утра, жестянка, помнишь? РК обрабатывал информацию до того медленно, что хотелось треснуть по нему, как когда-то мой отец лупил по компьютерам из девяностых, когда они так нещадно висли. — Собирай улики, пока я тебе тут всё не затоптал. — скривил рожу я, достав ещё одну сигарету. И он был спокоен. Ему казалось, что все нормально. Что всё идет так, как ему нужно. Он не понимал, что его драгоценный карточный домик дышит на ладан и может разрушиться в одну секунду. Он не чувствовал, что его трепетно собранная система скоро пойдёт по пизде. Он не чувствовал ничего. Ричард делал всё ещё хуже. Если что-то было уже плохо, он умудрялся испоганить всё до необратимости. Если бы Ричард был человеком, он лечил бы порезанный палец ампутацией и выводил бы плесень на плитке путём сожжения дома. Он был колоссален. Прошёл месяц возни с уликами и постоянного нахождения РК рядом со мной, прежде чем мы вышли на след того придурка, который взял в привычку мочить человеческих детей. Месяц и две недели как я работал с напарником. И впервые в жизни я точно мог назвать какой-то отрезок времени и скрупулёзно отсчитать, когда конкретно всё пошло по пизде. Напарничество должно было дать хоть какие-то плоды, кроме расшатанных к чертям собачьим нервов, — я в это верил. Старался мыслить позитивно — так советуют все, кто знаком с феноменом полного пиздеца в жизни. Мы прибыли на место по свежей наводке в старую заброшку, построенную ещё во времена моих прадедов. В Детройте таких дохрена осталось, несмотря на всю зализанность города в центре. Ричард раздражал как никогда: — Тут может быть опасно, детектив. — его пальцы коснулись моего плеча. Я тут же рванул внутрь. Всё-таки, это один из немногих моментов, когда я могу быть не бесполезен на службе. Прислушиваясь к звукам этого скрипящего чудовища, я понёсся вверх по ржавой лестнице. Девианта сложно было не узнать: лохмотья, мелькающий красным диод и общая бомжовая разъёбанность в целом. Я навидался таких до революции андроидов, а уж после — и подавно: они ютились в подвалах и брошенных домах, собираясь кучками, как помойные крысы. Им некуда было идти, а государство, устраняющее последствия кризиса после бунта, пока не могло позволить себе заботиться об этом. Некоторые, как этот, совсем съезжали с катушек. Или как тот урод, что сейчас тёрся со мной плечо к плечу с пушкой наготове, но это немного другая история. Преступник застыл, а потом в панике сиганул куда-то внутрь дома. Мы побежали в особенно разваливающуюся часть здания, оказавшись в месте, где когда-то были створчатые окна до потолка и что-то вроде зала, и тогда он накинулся на меня сзади. У него даже оружия никакого не было, я попытался отбросить его всем корпусом, и мой пистолет упал на пол. «Давай уже, блять, спасай меня!» — пронеслось в голове, но не успело слететь с языка. Ричард выстрелил в беглеца несколько раз, и мы провалились. Буквально. Это не шутка, не ёбаная аллегория, метафора или ещё какая-нибудь херня. Пол под нами затрещал старым трухлявым звуком, будто спина какого-то столетнего старика. Мы полетели вниз, и дальше, как водится, темнота. Я очнулся от ужасной боли в башке, плече и всём теле в целом, долго перечислять. Пахло гнилью. Преступник был мёртв — я это понял, потому что его диод не горел, признаков жизни не обнаруживалось, к тому же, лежал он почти на мне, вместе с кучей досок, впивающихся ржавыми гвоздями в мясорубку из наших тел, грязи и прелого мусора. «Щас бы столбняк. » — успел подумать я. Впрочем, задания брать его живым не было, и я попытался выбраться из-под горы этого хлама. Падал я как красавчик — на плечо, никаких тебе сломанных позвоночников и размозженных об пол мозгов. Упал как учили. Бессознательно, конечно, просто повезло. Только сгруппироваться забыл. Девятка-то точно не упустил такого. «Он же у нас лучший во всём, » — подумал я и тут же понял, как горько ошибаюсь, потому что уёбок лежал в неестественной позе — весь расхераченный и с точащей из башки арматуриной. Кто-то захлебнулся, спотыкаясь об мусор. Кто-то орал в рацию, что детектив полиции ранен. Андроид. Кто-то зажимал выливающийся с бешеной скоростью из ноги напарника тириум, не представляя, как это может быть больно. Когда ты ничего не чувствуешь. Тебе же не больно, правда? Скажи, что это ничего. Скажи, что это просто хрень. Красный, яростно мелькающий в эпилепсии диод, и ни капли сознания в глазах. Шея вывернута на триста шестьдесят градусов, и ужас. И гниль, и душный болотный запах трухлявого, размокшего дерева. Теперь я не чувствовал обеих рук и ног в придачу. И голые куски без кожи, и это ебало как у зомби. Как у этих пластиковых уродцев с витрины «Здрасьте, я из Киберлайф», только всё в синем и с торчащей из виска арматурой. — Девятка, это я, Гэвин. — и тут я впервые за всю историю наших отношений попытался поймать его взгляд, но мне не удалось этого сделать. — Информация по запросу «Гэвин» не найдена. — скандировал он. — Ебаный насос, нельзя так падать, у тебя из головы… — Моя модель — РК900, я прислан из Киберлайф. — проскрипел он, словно гвоздём по стеклу. — Я знаю, кретин, не двигайся, а то испортишь там себе свои эти… Блять, я не знаю! Не говори. Не говори этим голосом! — Вы можете дать мне имя. — Вы можете дать мне имя. — изо рта полилась оставшаяся андроидская кровь. — Вы можете…. — Ричард. Глаза почернели, и диод погас. Пришлите кого-то для андроида! Кого-то лучшего! Пришлите еврейского врача, или нет, пусть Камски принесётся на каком-нибудь вертолете, который у него наверняка есть!!! Пока я дошел до вызова блядского Камски в своём бреду, нас уже вытаскивали спасатели, хотя сознание я успел потерять раньше. Несмотря на это, мозг лихорадочно работал, в панике ища решение. И это было совсем, чертовски не похоже на те моменты, когда Ричард душил меня. Это было совсем не так. А напарничество было полной хуйнёй и плохо кончилось. Напарничество явно было не для меня. — Тихо, детектив, не двигайтесь, у вас серьезное сотрясение мозга, мы уже на пути в больницу. — Что? — Вы очень сильно уебались башкой. Так я и провалился в нездоровую темноту и теперь уже надолго. На недели или месяцы, как мне тогда показалось. Когда я наконец очнулся, выяснилось, что всего на жалкие сутки. Сутки кошмаров, которые я видел сквозь нехилую дозу обезболивающих. Сутки. И тысячи неестественно повёрнутых голов, глядящих на меня пустыми глазами из темноты. И вывернутые конечности голых, пластмассовых, безжизненных манекенов. Это был центральный процессор, я так предполагал. То, что находится у него в башке, иными словами. Я в этом не шибко-то разбирался, но догнать, что его система была отключена, мне ума хватило. Еще мне хватило ума, чтобы понять, что это означает. Что всё сброшено. И тут случилось кое-что ещё хуже — я вдруг вспомнил об Элайдже и потребовалась всего минута, чтобы мысли о нём подняли целый шквал черни со дна души. Я забеспокоился, что он вдруг заявится сюда «проведать меня», и это сделает моё общее отвратительное состояние - зверски отвратительным. Чем дольше я предавался воспоминаниям о нашем детстве, тем гаже мне становилось. И тогда я подумал о том, что все события, произошедшие с нами, когда мы были детьми, и сделали нас теми, кто мы есть сейчас. И что я не нравлюсь себе. А ещё больше мне не нравится Эл. И что я никому ни за что никогда не был благодарен. Никому. Звонок из департамента вырвал из размышлений, и голос диспетчера сообщил, что уродца пытаются собрать по частям. Что все будет нормально. «Он уже совсем как новенький!» «Мне похуй.» — говорю. Новенький, старенький — поебать. Я как будто играл несколько суток подряд и забыл сохраниться. Только хуже в сто раз. Даже не знаю, как обозвать это. ------------------------------------------------------------------------------------------------------------ — Рада, что ты жив. — говорит Тина. — Ну конечно, жив! — выпалил я, и голос оказался ужасно сиплым, — Кто ещё будет слушать твой пиздёж, вот скажи мне? Я серьёзно, столько долбанутых историй не услышишь ни от одного человека на свете. — Твои выпады тоже не сахар, даже твой андроид самоубился, так что одного железного терпения тут оказалось маловато. — посмеялась она. Я хотел сказать ей, чтобы она завалила ебало, но не стал. Меня опять охватило гадкое чувство отсутствия реальности. Ты ничего никому не расскажешь, Гэвин. Потом она выгрузила целую кучу идиотских подарков и вещей, которые обычно приносят людям в больницы, и расставила по тумбочке и столу. Спасибо, что шарики и цветы не принесла. Тина сказала, что это от всего отделения, но я-то отлично понимал, что большая часть департамента была не в восторге от того, что я отделался плечом и парой царапин. Потому что это значило, что им вскоре снова придётся лицезреть мою рожу. «Ой, Гэвин, мы все так волнуемся…» Волнуемся, что ты оказался таким живучим уёбком! И что Тине будет не с кем тусить, ведь никто, кроме не неё, не ценит моё тонкое чувство юмора и харизму. А также это означало, что большая часть барахла и была от неё. В больницах барахло играет очень важную роль — видимости того, что ты нужен. Она долго обнимала меня, так, что плечо начало ныть. Я молча нюхал её волосы и думал, что сам, наверное, жутко воняю. — Ладно, перестань уже, а то у меня сейчас встанет. — подал наконец голос я. — Ты отлично умеешь все портить, Рид. — Знаешь, у моего брата это получается даже лучше, чем у меня, хотя ты вряд ли поверишь. ------------------------------------------------------------------------------------------------------------ Это же нормально, когда у тебя внезапно появляется эмоциональная связь, если ты трахался с кем-то больше одного раза? Я просто нормальный. Казалось, я перестал волноваться на счёт того, стал ли я геем от одного дерьмового отсоса и пары убийственных петтингов. Это было уже не важно. Информации о данных действиях нет теперь нигде, отчитываться было не перед кем. Да и перед кем нужно было бы? Перед сраной жестянкой? Он же даже не настоящий. Теперь-то я мог остаться наедине с этими мыслями и просто удавиться от своего пидорства. Именно этим я занимался, хоть и поржал над такой перспективой секунду назад. Времени у меня теперь было полно. Я пялился в принесённую Тиной книгу, смотря сквозь строчку. Книга, впрочем, была из бумаги, что в наше время было чем-то вроде заедания устриц чёрной икрой — ничего приятного, но модно и дорого до опизденения. Да, выходит, я был геем. А Ричард был девиантом. Мы были. И тогда заявился клон. Сверкая белизной, как и обычно. Отвратительно, почти так же, как в первый раз. А потом так и сказал, что он теперь «как новенький»! — Я принёс вам ужин. — он протянул мне пакет. — Ну и что там? Брокколи? Шпинат? Сельдерей? Чем ты собрался меня травить? Тогда я решил, что уж этого клона не подпущу к себе и на пушечный выстрел. Он промолчал и недолго сканировал меня. Потом отошёл и сказал: — Выздоравливайте, детектив. Принесу вам новое дело, когда вас отпустят домой. Кто-то чувствует страх. Кто-то сожалеет. Сильно-сильно и обо всём. Кому-то больно. И очень-очень горько. Иногда нужна просто хорошая машина под боком, чтобы верить, что это всё ещё твоя жизнь. Я посмотрел в пакет, только когда за ним закрылась дверь, — внутри был сэндвич. Не обязательно было открывать его, чтобы проверить содержимое, потому что сэндвич Рида я узнаю из тысячи. И тут я понял, что чёрные пятна пропали уже настолько давно, что я и перестал думать о них. И что приезд Элайджи вовсе не был бы катастрофой. И что, возможно, вскоре до меня дойдёт, что это самое романтичное говно, которое случалось со мной в жизни. Ёбаный Ричард.