Одержимость

Тени от оконных рам скользят, гонимые вечерним солнцем, перемещаются бесцветными полосами по ворсистому ковру на полу, по лакированным полкам, по корешкам книг в кожаных переплётах. Закат, как всегда, ведёт за собой только тёмную ночь, в которой роятся призраки прошлого — безликие, пустые и молчаливые. — Как спится в последнее время? Кошмары не мучают? — Нет, всё замечательно. Эти призраки всегда здесь, но когда вокруг темно — почти ощущаются с мурашками на загривке и остаточным тягучим теплом на рёбрах. Как ни приглядывайся, как ни задерживай дыхание — они не становятся чётче, но и уходить отказываются. Они словно впитывают, поглощают кислород, заставляя просыпаться от удушья, царапая грудь чтобы вдохнуть, вдохнуть, вдохнуть уже хотя бы глоток чертового воздуха, хотя каждый раз уже буквально через секунду это кажется дурацкой затеей. И хочется в следующий раз не успеть проснуться, не выплёвывать на пол желудочный сок, свесившись с кровати, не проходить через всё это снова. Но ночь за ночью, год за годом… Гаара ненавидит закат. — Как дела в университете? — Как всегда. Слишком просто. Мужчина напротив хрипло смеется, снимая с носа очки, протирает их, и солнечный зайчик, отражаясь от линз скачет по комнате, режет глаза ярким светом, раздражает. Хочется прихлопнуть его, выбросить в окно, чтобы навсегда, чтобы день и ночь, никаких полутонов, никаких посторонних мыслей, никаких чёртовых солнечных зайчиков, радостно скачущих вокруг, словно не зная, что через несколько минут они исчезнут навсегда. — Вы сегодня не в настроении? — Что Вы, просто вчера пересидели с друзьями в кафе, и я немного не выспался. Мужчина активно кивает, расплываясь в слащавой улыбке. — С друзьями. Хорошо, хорошо, очень хорошо! — Подмигивает. — Не переживайте, в Вашем возрасте это нормально. И девушки были? Когда чувствуешь, что давным-давно потерял себя, когда ты просто пустая оболочка, запрограммированная существовать, питаться, ходить на учёбу и правильно отвечать на вопросы — эти заранее продуманные ответы как бетонный блок, привязанный к ногам, что топит и топит, оставляет лишь жалкую возможность смотреть на реальность сквозь толщу воды — но она настолько далеко: расплывается, растекается, слепя бликами. А может и вовсе не существует. — Конечно. Завел себе много новых знакомых. Отличный был вечер. Вчера он погрел в микроволновке заваренный позавчера рамен, сделал домашнее задание по политологии и завалился в кровать еще до заката, чтобы снова и снова наблюдать, как чертовы тени наполняют комнату и его самого до краёв. — Хорошо, хорошо, — снова повторяет мужчина. Он, конечно же, доволен сегодняшней встречей, а значит, еще на неделю можно забыть об отце и его требованиях. Гаара тоже доволен сегодняшней встречей — ведь у него теперь есть очередная целая неделя на то, чтобы окончательно сойти с ума. Должно же это случиться наконец? Должна же его боль, что была случайно проглочена давным-давно, когда-то взорваться, заполнив своей грязью все кровеносные сосуды, отравив их и уничтожив сердце, которое до сих пор так размеренно бьётся. Но взрывы — это не его. Гаара рассудителен, холоден и чертовски спокоен. Каждый раз после ночных припадков сердце бьется так, словно все в порядке. Что бы ни случилось, сердце слишком ценит себя для того, чтобы хоть на секунду прекратить работу. Но Гаара всё ещё надеется, что когда-нибудь оно сдастся само. Потому что сам он этого сделать почему-то не может. Живёт, и живёт, и живёт — существует — ради какого-то «будущего», которого нет в его голове, нет в его сердце: оно скрыто толщей воды, и сил в теле совершенно нет для того, чтобы вырваться из-под неё. Чтобы выплыть и по-настоящему вдохнуть. Поэтому он просто раз за разом задыхается. Но не полностью. Не до конца. Когда дверь частной психологической клиники пропускает Гаару наружу — на улице уже темно. Он вдыхает осенний воздух полной грудью, задерживает его внутри на десять, двадцать, тридцать секунд — и выдыхает. Не сейчас. Но, может быть, сегодня ночью?

*

— И как с ней дела? Это же та самая прелестная юная леди, с которой Вы познакомились на прошлой вечеринке Темари? За окном темно — осень резко сдулась, забыв о том, что ей положено сбрасывать листья еще почти месяц, и практически отдала бразды правления ранней зиме. Или такая темень потому, что уже очень поздно? Сколько уже длится сегодняшний приём? Сколько еще осталось? Часы на стене размеренно отсчитывают секунды восьмого часа, вводя в некое подобие коматоза — так и пропустить можно какой-нибудь важный момент. Ветер заносит в полуприкрытую форточку морозный воздух. Вот бы еще и снег пошёл. В Суне его никогда не бывает, а здесь — может высыпать чуть ли не посреди лета. Снег здесь — чертовски непредсказуемое явление. А Гаара искренне, всем сердцем обожает непредсказуемость. Хоть сам и никогда этой странной чертой не обладал. Гаара предсказуем, прост, прозрачен. Гаара прилежный ученик и прилежный сын. Поэтому Гаара говорит: — Хорошо. Завтра идём в кино. Ну, Вы понимаете. — Свидание! — Доктор привычным движением снимает с носа очки, протирает их, и Гаара машинально зажмуривается — но для солнечных зайчиков уже слишком поздно. — Понятно-понятно. Хорошо быть молодым! В висках ноет, и в голову запоздало приходит мысль о том, что можно было, пожаловавшись на недосып от нервозности перед экзаменами, попросить у дока выписать снотворное. Но теперь уже поздно, теперь уже плевать. Но, может быть, сегодня?

*

Из дремоты на ходу выдергивает подступающей к горлу тошнотой и покалыванием в пальцах странное предчувствие. Ожог на лбу оживает - дёргает и пульсирует, словно свежий. Сердце колотится в ушах истеричными перебоями. Гаара замирает на секунду, раздумывая, стоит ли заходить в тёмный переулок у дома. Что это? Предчувствие опасности? Так может вот оно — то, чего он так ждал. И не придется надеяться на то, что ночью не удастся вдохнуть. Может это его шанс? Ноги как под гипнозом несут его вперед. Становится нервно, ужасно нервно, ладони потеют, не смотря на кружащий вокруг снег. Снег — ярко белый. Отражает в себе свет зависшей в небе луны, переливается серебром, и почему-то бесит, дико бесит, оседая ядовитой тоской на языке. Хочется списать выдавливающий глаза адреналин на эту злость, но наперерез двигается тёмная фигура, откидывая капюшон и рассыпаясь вокруг светлыми волосами. И Гаара на самом деле слепнет.

*

Половина сахара рассыпается, пока Гаара пытается положить его в кружку. Хорошо, что он стоит спиной. Хорошо, что он у себя дома, на своей территории, где каждая трещинка в полу, каждый звук гудящего холодильника, каждая замершая в воздухе пушинка — знакомы. Он может быть тотально спокойным. И будет. — Как поживаешь? Невинный вопрос — сейчас надо как на тех светских приёмах или беседах с психологом. Гаара медленно оборачивается, замирает. Смотрит на гостя, расположившегося за его столом: на тонкое тело, на светлые волосы, в хаотичном взрыве зависшие над кружкой чая. Его глаз не видно. Почему его глаз не видно? Может Гаара просто забыл их и поэтому этот сон — не такой детализированный, как тысячи предыдущих? — Хорошо, — отвечает. Прошло уже слишком много времени: миллиарды и триллионы секунд и минут — Гаара уже давным-давно перестал считать их, давным-давно потерялся во времени и пространстве. Давным-давно тонет под толщей воды, из-за которой не видно света. Но именно сейчас перед ним — свет. Его свет — тот, что с двенадцати лет был смыслом его жизни, был всем для него. Он видит его каждую ночь, и каждую ночь просыпается от разрывающих на части чувств — таких, что не дают сделать и вдоха. Таких, что через пару минут отхлынивают, пропуская кислород в лёгкие. Таких, что испаряются из тела, оставаясь с кровавой рвотой на полу до утра. Старый ожог на лбу пульсирует фантомной болью. Гаара не хочет просыпаться. Он хочет задохнуться этими чувствами, снова. Как тогда — давным-давно. Но на этот раз — полностью. На этот раз - до конца.