Одержимость

Паника рассеивается по организму, оставляя после себя лишь лёгкий осадок, так же моментально, как и появилась. Гаара рядом с Дейдарой — как на американских горках: даже в далёком прошлом никогда не знал, куда его швырнёт через секунду, а сейчас эти виражи в сотни, в тысячи раз круче. На остывшую голову много мелочей бросаются в глаза — хоть они и не мелочи совсем. Дейдара в лёгкой куртке поверх тонкой футболки с сетчатыми вставками, а на улице пурга. Как он вообще не отморозил себе ничего, пока добирался сюда? Конечно, в Суне вечная жара и духота, но ведь за столько лет где-то вне её он должен был уже составить представление о том, как одеваться, если на улице не извечные плюс тридцать. Если только это всё было совсем неважно всё это время. — Погоди, — Гаара хватает Дейдару за руку, когда тот уже берётся за ручку двери. Тот выдергивает кисть из хватки, резко оборачиваясь — и эта его дёрганость тоже откладывается в сознании как мельчайший кусочек пазла, из которых через какое-то время Гааре, возможно, удастся собрать его полный образ. Узнать его заново и понять. — М? — а ладони всё равно приятно от того, что секунду назад снова касался его. — Я дам тебе что-нибудь потеплее, — Гаара роется в шкафу, вытаскивая свою старую зимнюю курточку. — Надень. Дейдара мнётся, но ничего не говорит — и каждый раз, когда он замалчивает мысли, кажется, что расстояние между ними становится еще на пару миллиметров больше. Хочется надеяться, что всё это изменится уже совсем скоро. Что пропасть между ними не бездонная и безразмерная. Он надевает куртку и позволяет Гааре замотать его в шарф и натянуть шапку. Одежда ему слегка великовата, так что он смотрится в ней так трогательно и беззащитно — совсем не так, как на самом деле есть. И Гаара не может сдержать улыбки, глядя на него вот такого. Глядя на него любого. — Чо ржёшь? — Дейдара выкручивается из-под рук Гаары, что сами собой замерли, вцепившись в края шапки. Отворачивается, но бледные скулы чуть меняют цвет — черт побери, его теперь можно смутить. — Давай бего… — Он прячет половину лица, задирая шарф до глаз, и звучно вдыхает, обрывая сам себя на полуслове. Осоловело хлопает глазами, словно растеряв мысли, и все-таки дергает дверь на себя, выскакивая в коридор. Гаара тоже одевается за секунду, наспех захлопывает дверь, забыв проверить ключи, рвётся на улицу поскорее: хоть он в Дейдару и поверил — выпускать его из виду совсем другое дело. Он сбегает по ступенькам — так быстрее — на улицу, подхватывая еще не успевшую захлопнуться дверь парадной — и словно снова слепнет от того, что творится снаружи. Когда слишком долго живёшь в сером мире, глаза разучаются сходу анализировать что-то нестерпимо яркое. Душа разучается сходу что-то яркое воспринимать. Огромные хлопья снега стоят в светящихся окнах, словно двигаясь только тогда, когда моргаешь. Гаара давным-давно не видел такого красивого снега. За снегом горят прищуренные глаза Дейдары — даже за шапкой и шарфом во сто слоёв его свет слишком ярок. Гаара делает шаг вперёд, снова забивая на собственный давно составленный план воссоединения. Как можно не поддаться желаниям души, когда они так близко. Как можно не поддаться реакции тела, когда в голову прилетает ледяной снежок, разбрызгиваясь вокруг мелкой россыпью снежинок. — Хэдшот! — кричит Дейдара, хотя между ними всего несколько метров. Его голос отражается во дворе-колодце, расходится эхом, тонет в снегу и поднимается к белому небу. — Что у тебя есть в ответ? У Гаары в ответ целая куча всего. У него в ответ призрачное будущее, в котором они будут вместе счастливы всегда, у него в ответ его душа и сердце, его внутренности, так что он наклоняется, зачерпывая голыми руками снег и молчит, не зная, что и выбрать. На улице слишком холодно — снег не лепится, так что только голыми ладошками пытается склепать из отдельного махрового порошка что-то осознанное. — У меня ничего, — говорит Гаара. Бросает снежок в ответ, попадает в замершую физиономию Дейдары и снова не может себя контролировать — смеется во все горло. Смех, как и снег, как и всё, что творится внутри этих домов — отзеркаливает туда-сюда, трепещет в воздухе, отказываясь прерываться. Глаза слезятся непонятно от чего, и это уже и на смех-то не похоже — словно его прорывает после долгих лет напряженного ожидания — истерика, ни дать, ни взять. — Эй, хорош ржать, говорю! — Кипятится блондин, бросая еще пару снежков, но замолчать у Гаары уже не получается, так что тот прибегает к более радикальным мерам — подлетает ближе и двигает ногой в голень. Больно — от точного удара прямо по кости, от кружащей голову близости, которая и не близость вовсе, а так, просто вынужденная мера. От слёз, что мгновенно леденеют на морозе, щиплют, неприятно стягивая замёрзшую кожу. Гаара отступает на шаг назад, делая Дейдаре подсечку — и тот поскальзывается на снегу, вцепляясь в ворот куртки, утягивает Гаару за собой. Они возятся в снегу, собирая снег за шиворот и в рукава, кажется, он даже на зубах хрустит, и поясница давно отморозилась. Когда сил уже не остаётся, и рваное дыхание клубится между ними паром, оттаивая замерзшие лица, они одновременно останавливаются. Гаара сидит на Дейдаре верхом, чувствуя загнанно расширяющиеся рёбра коленями. Дейдара чуть ёрзает, поправляет куртку на пояснице, чтобы не отморозиться окончательно, но не отталкивает. После той вечности, что они были порознь и той вечности, которая понадобилась Гааре, чтобы поверить, что Дейдара действительно сейчас рядом, то, что можно его вот так вот касаться — как дар небес. Отдышаться никак не выходит — сердце стучит где-то в висках, давит на глаза, щиплет их. — Ты чо, м? Плачешь? Дейдара поднимает руку, замирая в нескольких миллиметрах от лица Гаары. Слёзы уже наверняка давно размазались и исчезли, если это действительно были они, но жгучее ощущение не прошло. — Нет, — белый пар на долю секунды застилает обзор, и Гаара ныряет в него, преодолевая последнее расстояние, прижимается лицом к ледяной ладони, закрывая глаза. В белой пустоте, спустя миллиарды секунд, холодная рука робко, поверхностно, едва ощутимо двигается по замёрзшим невидимым следам от слёз, оставляя вместо них горящие огнём борозды. Жаль, что холод вокруг заморозил запах Дейдары, заморозил его тепло, не давая прочувствовать его, отдаться ему до конца. — У меня осталось два зачёта, — невпопад говорит Гаара, ведь выдавливать из себя всю правду полностью — слишком рано и бессмысленно. Просто именно сейчас хочется, чтобы эта их эфемерная близость стала реальной, вечной. Хочется, чтобы Дейдара тоже этого хотел. Рука замирает, и через секунду исчезает. Гаара просто валится кулем в бок, укладывается рядом на холодном снегу, открывает глаза, разглядывая почерневшее небо с мелкой россыпью звёзд. Вот так хорошо. Вот бы остаться так навсегда: рядом, пусть даже едва касаясь своим плечом плеча Дейдары через несколько слоёв одежды. Гаара хочет, чтобы тот, наконец, открылся, показал истину, неважно, насколько уродливые шрамы остались в его душе после поступка папаши Гаары. Хочется заживить их, зарастить, или наоборот вскрыть, чтобы высосать весь яд, забрать его себе. — Где ты был? Дейдара молчит еще несколько миллиардов секунд, резко выдыхает, переворачиваясь на бок, подкладывает локоть под голову, смотря прямо в глаза повернувшегося на шорох Гаары. — В психушке. Дейдара тут — совсем рядом, но всё вокруг заволакивает красной темнотой. Кислород исчезает, и вдохнуть снова никак, только страх, что сжимает внутренности до скрипа, охватывает Гаару целиком. На самом деле он догадывался об этом, но услышать правду из уст Дейдары — намного-намного хуже, чем представлять её, например, обзванивая все психушки в округе, каждый раз искренне надеясь, что его там не окажется. Во рту концентрируется привычный неприятный кислый привкус желудочного сока, как теми бесконечными ночами, когда вокруг Гаары крутились призраки. — А потом?.. Дейдара больше не кричит «хэдшот», хотя этот и в тысячи раз точнее. В миллиарды раз больнее. — Пришёл к тебе. Призраки Дейдары в тысячи раз хуже и реальнее. Спрашивать, зачем он пришел — теперь совсем не хочется. Хочется шаг за шагом вытянуть из него всё, что окружало его последние семь лет. Вот только в голове теперь красный туман, хоть Дейдара и открылся, как он и хотел, сейчас сходу развить разговор на эту тему совсем не получается. — Холодно, — Дейдара встаёт, подавая руку. Тянет Гаару на себя, поднимая. Держит крепко, откидывает голову, разглядывая искрящееся небо. — Пошли домой. Гааре так противно от себя. Пафос и никому не нужное самобичевание — все, что у него осталось. Дейдара всегда был светлым, честным и открытым. Немного слишком эксцентричным и буйным, но мстительным и злым - никогда. Если бы он злился, если бы хотел отомстить, то он бы просто снова подорвал дом мэра и сжёг квартиру Гаары за компанию. Новый Дейдара — на самом деле точно такой же, как старый. Вот только любит его Гаара теперь словно в миллиард раз больше. Своим грязным, изуродованным сердцем, которое посмело предположить, что у того скрытые мотивы. И ненавидит себя Гаара теперь тоже в миллиард раз больше.