Одержимость

От той правды, которая теперь, наконец-то, открывается ему, колотит в сто раз сильнее, чем от валяний в снегу и насквозь промокшей одежды. Гаара пытается сполоснуться максимально быстро, не предаваясь рефлексии и неуместному соскальзыванию в отчаяние: так, чтобы Дейдара не успел заснуть за это время, и они хотя бы еще немного побыли вместе. Так, чтобы узнать от него всё. Хоть сегодняшний день и пролетел в мгновение ока — в то же время он длился невообразимо долго. И хочется, чтобы это продолжалось еще столько же — чтобы всё слилось в одну бесконечную вечность, как и та, что тянулась всё то время, что они были порознь. Гаара делает вдох-выдох, отплёвываясь от воды, и выключает душ. Наспех вытирается, натягивая домашнюю одежду. В зеркале он растрёпанный, с покрасневшими от пара глазами, которые ярко контрастируют с пульсирующим шрамом на лбу. Он касается его кончиками пальцев. Приятно. Ведь это символ того, что они связаны. Он готов.

*

Дейдара лежит на диване, закутанный в одеяло, как в кокон. С закинутыми под голову руками. От еще не успевших высохнуть волос в свете ночника расползается мокрое пятно. — Высуши волосы, — Гаара вытаскивает из тумбочки, наверное ни разу в этой квартире не использованный фен, втыкает в розетку за диваном, протягивая Дейдаре. Тот морщится, отворачиваясь к спинке. — Лень. — Заболеешь же. — Сам высуши. Мысли в голове растворяются как по щелчку, и Гаара осторожно присаживается на колени у дивана, включает фен, который разгоняет тишину в комнате, направляет его на растрепанные светлые волосы. Кажется, он может заниматься этим вечно — смотреть, как прядки просыхают, превращаясь из холодных и мокрых в тёплые и, наверняка, очень мягкие наощупь. Он осторожно протягивает руку, едва касаясь кончиков волос пальцами. Шёлковые. Мягкие. Невозможные. Гаара наклоняется чуть ниже, вдыхая запах своего шампуня от этих волос, и это снова кажется нереальным. Как в тех снах, где всё было хорошо. Как в тех планах, что миражом стоят где-то у океана. Перед этим невозможно устоять, и Гаара аккуратно берёт в руку прядку, пропуская её сквозь пальцы. Сжимает зубы до хруста и тяжело тянет носом воздух, смаргивая дрожащую темноту перед глазами. Дейдара чуть ведёт головой, поворачивается, утыкаясь лицом в подушку, и Гаара тут же отдёргивает руку. Сжимает в кулак, отворачивается, направляя фен на оставшиеся мокрыми участки. Волосы у Дейдары тоненькие, и сохнут неправильно быстро. Приходится выключить фен слишком рано, отложить в сторону, глядя как он снова поворачивается в спинку, оставляя перед Гаарой только свой затылок. Если не сейчас, то когда? Гаара сглатывает, прочищает горло, собираясь с мыслями, ну да когда Дейдара отличался терпением. — М? — подгоняет. — Расскажи мне, что там было. Дейдара ведёт плечом и одеяло сползает с него, оголяя. — Ничего интересного. Так хочется прижаться к этому плечу губами, хочется почувствовать еще больше. Гаара как наркоман в завязке перед дозой — кажется, что его силы воли достаточно, но в любой момент может сорваться. — Пожалуйста. — Он протягивает руку, осторожно поправляя одеяло. — Я должен знать.

*

Дейдара рассказывает про семь лет в психушке, про придурков вокруг — с которыми он, судя по всему, дружил, про отвратительную еду и кулинарные курсы, про врачей. Гаара сидит, прислонившись спиной к дивану, почти ощущая через одеяло Дейдару сзади лопатками. На полу ужасно холодно, и кажется, его снова колотит. Ночь встаёт за окном, и Земля, наверняка, в этой темноте снова крутится во много раз быстрее. Дейдара рассказывает. Про смену власти в клинике, про нового мерзкого змееподобного главврача и бывшего, запертую в подвале с кучей дурацкого оборудования и стеклянными дверьми. Про новых врачей, про таблетки, от которых пришибает так, что неделями себя не осознаёшь, и дни пролетают за секунды. Про долбанутых охранников, которые… Дейдара не договаривает, но Гаару итак достаточно уделывает грязью, что витает в воздухе. — Да на самом деле это уже неважно, — фыркает Дейдара где-то сзади. Он шевелится — наверное переворачивается на другой бок. И по его голосу действительно так и кажется — для него это закончилось и закончилось. На самом деле это еще как важно. Вот только сделать с этим все равно ничего нельзя. Но, зато хотя бы теперь Гаара представляет себе всё, что происходило всё то время, что он жил в своей золотой клетке. Пожалуй, слова тут неуместны — ведь толку от них тоже нет, но Гаара все равно говорит: — Мне очень жаль, что тебе пришлось это пережить. — На полу уже нестерпимо холодно, так что приходится встать и хотя бы чуть-чуть пошевелиться, разгоняя кровь. — Извини. Дейдара за спиной снова фыркает. — Ты же не виноват. — Я не смог найти тебя. И это всё-таки устроил мой отец. Дейдара сзади шебуршится, судя по ощутимому удару под колено, высовывая руку из-под одеяла. Поворачиваться совсем не хочется — слишком страшно увидеть безэмоциональное лицо Дейдары. Он, наверняка, за всё это время просто привык ко всему этому, ведь к любому дерьму можно привыкнуть. — Замёрз? — рука, что только что ударила, мягко скользит по колену, разгоняя вокруг мурашки. — Иди сюда. Тут действительно ужасно холодно - но вряд ли только от мороза за окном. Рассказ оседает инеем на коже, хрустит на зубах, горечью расходясь по крови. Дейдара мягко подталкивает назад, и Гаара заторможенно опускается на диван, оказываясь в коконе из теплого одеяла и самого Дейдары. Плечам под одеялом тепло, а ниже всё буквально полыхает от прикосновений — поясница почти вплотную прижата к его животу, отделённая только парой тонких слоёв ткани, левого бедра касаются чуть подогнутые колени Дейдары, а на правом так и примостилась его рука. Гаара готов отдать свою жизнь за то, чтобы это чувство единения было не мимолётным. И это такой момент… затишья перед бурей? — Да ладно. Ты чего интересного расскажешь. Жениться вот даже собрался? Американские горки в действии. Сердце опадает куда-то в кишки и истерично бьётся там, обваливаясь в том самом холодном инее. Гаара медленно поворачивает голову к Дейдаре — смотрит прямо в глаза так, чтобы выглядело честнее, хотя куда уж тут, после того, что тот и правда умудрился найти свадебные приглашения. Дейдара улыбается — и Гаара ни на грамм не верит этой ненастоящей улыбке. — Нет. — Да ладно, — Дейдара переворачивается на спину, закидывая руки под голову — тепло пропадает, и контакта тел становится катастрофически мало. — Расскажи. Гаара поворачивается всем корпусом, склоняясь к лицу Дейдары — так, что даже дыхание ощущается на лице: мутило бы разум, если бы сейчас там не было слишком чётко и ясно. Этот вопрос не должен остаться вопросом, он вообще не должен был подниматься. — Нет, — повторяет настойчивее и ненастоящая недоулыбка с лица Дейдары пропадает. — Этого отец хотел для своих политических дел. Но до свадьбы никогда бы не дошло. — М, - Дейдара разрывает зрительный контакт, снова прячась в спинке дивана. Гаара протягивает руку, прикасаясь к лицу Дейдары, поворачивает его обратно, практически шепчет уже в самые губы: — Я не мог тебя найти, и ждал бы тебя еще десять, двадцать, еще тысячу лет. Я бы ни за что на свете не дал бы тебе лишнего повода не возвращаться. Спасибо, что ты нашёл меня. Спасибо, что пришёл. Рука горит, и глаза горят от того, как напротив Дейдара вдыхает судорожно, и светлые глаза распускаются огромными зрачками, словно только что кто-то отпустил их из тисков. — Я бы не смог не прийти. Дейдара поднимает руки словно в замедленном действии, или мир действительно подвисает, раскалываясь на кадры. Руки обхватывают за шею — совсем не нежно, слишком крепко, даже немного больно — и внутри всё тоже рассыпается на атомы. Гаара склоняется на последние несколько сантиметров, и сладкие губы тут же раскрываются навстречу. Гаара не помнит, как было раньше, как было во снах или мечтах, он и себя-то с трудом осознаёт, растворяясь в запредельных ощущениях и бушующих чувствах. Рука уже сама собой соскальзывает с горящей щеки, оглаживает ухо, тонкую шею, ключицу, спускается ниже. Дейдара в руках как пластилин — выгибается навстречу, прижимается грудью плотнее, сжимает хватку на шее крепче, и они ощутимо сталкиваются зубами. Одеяло летит в сторону, когда они чуть отстраняются, чтобы отдышаться, и Гаара уже двумя руками исследует тело под ним. Задирает футболку, вылизывая сантиметр за сантиметром, давится запахом и вкусом — таким новым и таким давно знакомым. На границе зрения мельтешат уродливые грязные синяки и Гаара впивается в них засосом, грызёт их, под прорывающиеся тихие стоны снизу. Дейдара крупно вздрагивает после каждой новой метки, и Гаара вздрагивает вместе с ним. — Я так, — он выпускает изо рта кусочек кожи, перекрашивающий старый синяк в новый, яркий, нежно оглаживает пальцами поверх, целует, — скучал. Все чужие метки исчезнут одна за другой, перекрытые его, хоть и следы внутри никогда не затрутся в памяти окончательно. Он будет помнить обо всём этом и сделает из этого еще одну, пусть тысячную, причину дорожить Дейдарой больше, чем когда-либо прежде. Он увезёт его на берег океана, откроет ему мир за стенами Суны и психушки — только для них двоих. Оградит его от всего, что его недостойно. — Я тоже, — тонкие пальцы зарываются в волосы, массируют, расплываясь по телу новыми волнами наслаждения. — Безумно скучал. Дейдара весь — наслаждение. Он рывком тянет за волосы наверх, обхватывает коленями за талию, переворачивается — но места на диване не хватает, и они скатываются с него на ледяной пол. Гаара лежит на спине, больно ударившись лопатками, заворожённо разглядывает восседающего на нём Дейдару. Реальность светлая и яркая. По полу ползут искрящиеся полосы холодного зимнего рассвета, а в руках тот, кто в миллионы раз ярче и безумнее. У Дейдары снежно-белая кожа, покрытая россыпью ярких свежих засосов, что как клеймо на лбу Гаары подтверждают их безоговорочную принадлежность друг другу. — Я же говорил, — отвечает Дейдара его мыслям. Он склоняется к лицу Гаары, целует ожог на лбу — и от до сих пор чувствительного шрама искрами расходится тепло: оно наполняет и очищает. — Мы окончательно связаны. Гаара послушно поднимает руки, позволяя стянуть с себя футболку, и в очередной раз весь растворяется в наслаждении от порхающих по его телу узких ладоней и мягких губ. Что значит какая-то вечность порознь, если после неё можно наконец-то снова глубоко вдохнуть полной грудью, пропитываясь, промариновываясь друг другом до самых дальних уголков души. И это, наверняка, самый счастливый момент в жизни — когда ты понимаешь, что дальше будут только такие же счастливые. Ведь по-другому и быть не может.