Освобожденный

Однако пришло время нам с тобой, дорогой читатель, узнать, что же творится в голове и на сердце третьего героя этой истории, вскружившего голову Отабеку Алтыну и взбаламутившего разум Жан-Жака Леруа, прекрасного и дерзкого Юры. С самого детства, едва только он стал в состоянии понять, каково его происхождение, Юра тяготился своим местом при Алане и Натали Леруа. Он был им признателен и понимал, что без их доброго вмешательства не был бы тем человеком, которым стал, если бы вообще выжил, однако двойственность своего положения всегда терзала Юру. Ему было бы легче, живи он вместе с остальными рабами, исполняй ту же работу, что и они — тогда он бы понимал свое место в мире. Но господин и госпожа Леруа, ведомые чувством вины и, что уж скрывать, привязанностью к красивому мальчику, рассудили по-своему. Они держали Юру при себе, как собственного сына, и обращались с ним соответственно, и все же он не был им сыном, даже приемным, и он не был свободен. Юра понимал, что добрые господа просто хотели защитить его своей властью хозяев от возможных бед. И все же он не мог не испытывать горечи, думая о том, что они так и продержали его всю жизнь в неволе. В среде людей, подобных Леруа, не злых по характеру своему, но воспитанных в определенных традициях и предрассудках, принято считать, что рабы имеют некий врожденный “центр покорности”; некоторые даже создают теории о том, где именно находится зона мозга, отвечающая за покорность, и насколько она велика у чернокожих и мала у белых, особенно у тех, кто рожден господами. Истины в них нет ни на грош. Рабов держит вблизи своих хозяев привычка, страх за жизнь и будущее себя и своих детей, привязанность к господам, если они ее заслуживают, наконец, свойственное всякому человеческому существу отвращение к насилию. И большинство рабов проживают свою жизнь, покорясь судьбе и своему хозяину, и многие из них проживают эту жизнь даже счастливо. Но всегда есть те, кто не создан для неволи. Невозможность принимать решения о своей жизни душит их не хуже, чем цепь, накинутая на шею. Они были бы счастливее в нищете и голоде, но свободными, чем богатыми и сытыми, но рабами. И таким человеком был Юра. Неволя тяготила его, но если при Натали и Алане у него хотя бы была надежда на скорое избавление, то сейчас, когда его господином стал Жан-Жак, Юра чувствовал подступающее отчаяние. Ему казалось, что судьба его решена, и на волю у него теперь только два пути — побег или смерть. Но побега он боялся — ему некуда было идти, у него не было ни гроша за душой; а умирать Юре не хотелось. Он был молод, и он был влюблен. Как бы ни были добры Леруа, Криспино и многие другие господа, с которыми довелось общаться Юре, ни один из них не вел себя с ним так, как Отабек. Для того словно не имело значения, чьим сыном был Юра, какая кровь текла в его жилах. Отабек обращался с ним как с равным, и более того, как с интересным человеком. В его взгляде Юра ловил не похоть, но восхищение. Отабек был вежлив и сдержан, в его обращении было столько неподдельного уважения, словно Юра был не рабом, сыном квартеронки и подлеца, предавшего ее чувства и доверие своих друзей, но человеком благородного происхождения. Прикосновения Отабека были нежны и целомудренны — он касался руки или убирал с лица Юры прядь волос, и никогда не позволял себе большего. И в конце концов Юра сам захотел большего — почувствовать его руки на себе, его губы на своих. Он никогда не испытывал таких желаний, прикосновения других людей, особенно тех, что тянули к нему руки с похотливой жадностью, казались ему омерзительными. Теперь же в нем будто проснулся некий огонь, разгорелся внутри не хуже лесного пожара, и Юра сгорал в этом пламени, не в силах ни погасить его, ни удовлетворить. А потом Отабек уехал, и Юра остался наедине с Жан-Жаком, который все больше пугал его, потому что Юра не мог понять, чего новый хозяин хочет от него. Старая негритянка Мария, что готовила для черных и заодно учила Юру танцам своего народа, вскоре после отъезда Отабека, когда Юре в первый раз удалось скрыться из дома, чтобы провести время на черной половине поместья, сказала ему: — Ты бы не злил господина Жан-Жака, Юра. Это тебе не господин Алан, он сперва сделает, а потом, может быть, подумает. Как бы он не причинил тебе вред, о котором потом пожалеет, да только тебе от этого легче не станет. — И что прикажешь мне делать? — мрачно спросил Юра, глядя в огонь жаровни, на котором Мария готовила свою знаменитую на все поместье курицу. — Быть послушным ему, — ответила Мария. — Делать то, чего он хочет от тебя. Ты же знаешь его, ему быстро надоедают игрушки. Ты надоешь ему, и он тебя отпустит. — Я ему не игрушка, — сквозь зубы ответил Юра. — Все мы тут его игрушки, если он захочет, — возразила Мария. — Не время показывать характер, Юра. — Что, если он захочет от меня того, что я ему дать не смогу? — спросил Юра мрачно. Мария фыркнула. — Это чего ж такого он может захотеть? — Ты знаешь, — ответил Юра, покраснев. Мария зафыркала вновь. — Вот уж невелика потеря. Ты раб, мальчик, твое тело и так тебе не принадлежит. Значит, и терять нечего. Юра не ответил ей. Он не знал, как объяснить этой старой женщине, повидавшей на своем веку всякого, почему он, страстно желавший ласк Отабека, содрогался от отвращения при мысли о том же самом с Жан-Жаком. Даже сама идея была унизительна. Если такое случится, как он сможет смотреть на себя в зеркало? Как он сможет хотя бы даже посмотреть на Отабека, не то что подойти к нему и тем более коснуться. Он вздохнул и склонил голову, завесившись растрепавшимися волосами. Мария, глядя на него, вздохнула. — Говорю тебе, Юра, не сопротивляйся ему. Если будешь послушен, получишь и вольную, и какие-никакие средства, чтобы прожить. Подумай сам, сейчас тебе даже пойти некуда. Что ты будешь делать на свободе? Юра подумал об Отабеке, но вслух говорить не стал, потому что в этом тоже было нечто унизительное — в понимании, что он сам не способен устроить свою жизнь, что ему нужна помощь. Может быть, он просто хочет перейти из одних рук в другие? Юра представил себе, что Отабек покупает его у Жан-Жака, и невольно покачал головой. Нет-нет, он не хотел быть рабом Отабека, каким бы прекрасным и любимым господином тот ни был. Размышления Юры прервала служанка, прибежавшая из дома. Она, задыхаясь, вымолвила: — Юра, господин Джей-Джей велел тебе передать — не ходи пока в дом. Там приехал господин Янг и с ним юная мисс Изабелла, и господин Джей-Джей не хочет, чтобы ты показывался им на глаза. — А уж я-то как не хочу, — проворчал Юра. — Хорошо, не тронусь с места. — И добавил, посмотрев на Марию: — Буду послушен. Она подмигнула ему в ответ. Между тем потихоньку свечерело. Жан-Жак так и не призвал Юру домой, и того это радовало — он бы лучше заночевал прямо здесь, возле жаровни, чем в нескольких шагах от своего хозяина. Вдруг Юре вспомнилась записка, которую он, отчаявшийся, сунул в руку Отабеку перед его отъездом. Сейчас, когда Жан-Жак был занят гостями, у Юры появилась отличная возможность выбраться к пруду. Что, если Отабек ждет его там? Юра не был в этом уверен — он не назначил в записке конкретного дня и не знал, где сейчас Отабек, может, он вовсе уехал уже за пределы штата. И все же он поднялся на ноги и, никем не замеченный, ускользнул в сад. Юра шел к пруду все быстрее и быстрее и в конце концов побежал, не в силах больше терпеть неизвестность. Но там, где круг деревьев заканчивался и виден был уже блеск воды, Юра замер — он увидел, что у пруда кто-то есть. Сердце заколотилось так сильно, словно хотело пробить ребра и выскочить из груди. На берегу пруда стоял Отабек — Юра сразу узнал его, невзирая на темноту тропического вечера. Молниеносно пронеслось в голове собственное обещание, данное Жан-Жаку — что он не будет видеться или связываться с Отабеком, — и тут же погасло, будто искра, отлетевшая от костра. Не размышляя больше, Юра вышел из-за деревьев и кинулся навстречу любимому. Он был готов и нарушить данное слово, и вынести какое угодно наказание, так велики были его любовь и тоска. Отабек, увидев его, протянул навстречу Юре руки, и Юра влетел ему в объятия. Отабек обхватил его, крепко сжав, потом отстранил от себя и собрался что-то сказать, но Юра не дал ему — он обнял Отабека за шею и поцеловал его. — Юра, — прошептал Отабек, когда они наконец оторвались друг от друга. — Любовь моя. Я хочу увезти тебя отсюда. Юра смотрел на него в немом изумлении. Отабек же, обхватив его лицо ладонями, прошептал: — У меня здесь две лошади. Мы можем уехать прямо сейчас. Есть люди, которые нам помогут. Поедем со мной, Юра, прошу. Мне страшно за тебя. — Я стану беглым рабом, а ты — преступником, — возразил Юра. — Подумай сам, как это скажется на твоей семье! Нам придется покинуть Штаты. Нет, Отабек, это не выход. — А что выход? — спросил Отабек и сжал его руки. — Я не могу оставить тебя у Жан-Жака. Юра, он не отпустит тебя. Юра помотал головой. — Отпустит. Он поклялся мне. Он просил остаться с ним до конца лета, и тогда он подпишет мне вольную. — И что ты должен будешь делать для него? — спросил Отабек сквозь зубы — лицо его потемнело. — Ничего скверного, — заверил Юра. — Просто быть с ним рядом. Как семья. — И ты веришь ему? Юра ответил не сразу. Он не был уверен до конца, что верит Жан-Жаку. Но побег страшил его, а кроме того, Юра все же испытывал привязанность к дому, в котором родился и вырос, к людям, что вырастили его, и не считал себя вправе бросать их сына, который тоже был ему небезразличен, в одиночестве. — Я верю, — наконец сказал он. — Однако он тоже назначил мне условие. — Какое? — тихо спросил Отабек. Юра шагнул к нему ближе, обняв за шею и прижавшись лбом ко лбу. — Он просил не видеться с тобой и никак не связываться. Так что это наша последняя встреча до конца лета. Ты вытерпишь? Ты дождешься меня? — Я вытерплю ради тебя что угодно, — горячо сказал Отабек. — Но послушай меня, я не верю Жан-Жаку. Он часто говорит то, что сам считает правдой, но на поверку не блюдет своих слов. Юра, сердце мое, прошу тебя, давай уедем. У меня очень плохое предчувствие, мне страшно оставлять тебя здесь. Сомнение вкралось в сердце Юры. Его терзал страх перед неизвестностью, но неизвестность была и впереди, и позади. Отабек предлагал ему свободу и свою любовь. — Это предательство по отношению к Джей-Джею, — пробормотал Юра, все еще не уверенный. — Он предал тебя первым, — решительно сказал Отабек. — Он не заслужил твоей верности. Юра хотел возражать еще, но Отабек сразил его Юриным же оружием — обнял его, крепко прижав к себе, и поцеловал так, что у Юры закружилась голова. При мысли о том, что можно не расставаться больше, что можно вот сейчас уехать вместе с Отабеком, сердце понеслось вскачь. — Отабек… — прошептал Юра, когда они прервали поцелуй, все еще не уверенный, что хочет сказать. Но ему и не пришлось ничего говорить. Позади раздался гневный голос: — Да как ты смеешь! Теперь вернемся немного назад во времени, к тому моменту, когда к Жан-Жаку прибыли гости. Перед их визитом Юра в очередной раз ускользнул из дома, и Жан-Жак готов был уже сердиться на него, но с появлением господина Янга решил, что это к лучшему и даже послал служанку передать Юре, чтобы пока домой не возвращался. Жан-Жак был рад видеть Изабеллу — ее искреннее сочувствие и тихие, но горячие соболезнования проливали бальзам на его раны. Однако отцу ее он рад не был — слишком уж старик выглядел довольным, не иначе, рассчитывал, что уж Жан-Жака-то он уговорит продать ему Юру. Он даже попытался заговорить об этом, но Жан-Жак быстро сменил тему, сославшись на то, что еще не готов говорить о делах. Они просидели за разговорами до вечера, и в конце концов Жан-Жак заметил, что Изабелла бледна и печальна. Улучив момент, когда ее отец вышел на веранду, чтобы выкурить сигару — Изабелла не выносила дыма, — Жан-Жак обратился к ней: — Что тебя тревожит, моя дорогая? — Мне грустно оттого, что ты остался совсем один, — ответила Изабелла. — Я бы хотела чаще навещать тебя, чтобы скрасить твое одиночество, Джей-Джей, но отец не отпускает меня одну. — Я постараюсь сделать все возможное, чтобы убедить твоего отца, что я надежный человек и не нанесу урона твоей чести, — ответил ей Жан-Жак, нежно улыбаясь. — Но ты не тревожься, моя дорогая, я не один, со мной остался Юра. В глазах Изабеллы отразилась тревога. — Джей-Джей, разве не желали твои родители дать этому юноше свободу? — Желали, — признал Жан-Жак, ощущая себя неуютно. Ему не хотелось, чтобы и Изабелла поднимала эту тему. — Но я не уверен, что могу без опаски отпустить его. Юра очень молод и не знает мира. — Меня тревожит его присутствие, — тихо сказала Изабелла, опустив черноволосую голову. Жан-Жак сжал ее ладони в своих. — Изабелла, милая, не тревожься. Я ни за что не продам его твоему отцу, он не будет находиться в вашем доме и смущать покой твоей матери и твой. — Ах, Джей-Джей, — она вздохнула. — Меня тревожит присутствие Юры рядом с тобой. Он занимает твои мысли. А я бы хотела… — и она прелестно покраснела, не договорив. Жан-Жак улыбнулся и поднес ее руки к губам. — Душа моя, прекрасная Изабелла, тебе не о чем тревожиться. Никто не занимает мои мысли больше, чем ты. Она улыбнулась ему, успокоенная этими словами. Когда стемнело, Изабелла и ее отец уехали, и Жан-Жак велел найти Юру. Однако служанка, посланная за ним, вернулась и с некоторой опаской сообщила, что Юры нигде нет. — Как это — нигде нет? — раздраженно спросил Жан-Жак. — Куда он мог отправиться? Найдите его немедленно! Служанка, всхлипнув, убежала, а Жан-Жак сообразил, что, возможно, Юра отправился купаться — дни все еще стояли жаркие. Жан-Жак знал пруд, где купались черные, и решил прогуляться до него сам, убежденный, что застанет там Юру. Он пребывал в отличном настроении, пока шел через сад. Он провел прекрасный вечер с Изабеллой и рассчитывал продолжить его в компании человека, чье присутствие рядом волновало его ничуть не меньше. Ему представилось, как Юра купается — наверняка обнаженный, и распущенные волосы стелются за ним по воде, и видны только голова и руки, и сахарно-белые плечи. Картинки эти будоражили воображение, и Жан-Жак не задумывался о том, почему вообще допускает такие мысли о человеке, которого он упорно называл своим братом. Жан-Жаку не слишком свойственно было докапываться до сути своих мыслей и желаний. Он замер, однако, не дойдя до воды, когда услышал голоса, в одном из которых, страстном, задыхающемся, узнал голос Юры. А когда зазвучал второй, узнал и его тоже — Отабек! Тайно прокрался в поместье, чтобы увидеться с Юрой. Кровь вскипела в жилах Жан-Жака, он шагнул вперед — и тогда увидел, как Отабек обнял Юру за плечи, привлек к себе и поцеловал. — Да как ты смеешь! Они отпрянули друг от друга, но лишь на мгновение — Отабек тут же шагнул вперед, закрывая Юру собой, и от этого Жан-Жаку захотелось пристрелить его на месте, но, к сожалению, он не взял с собой оружия. — Убирайся! — прохрипел Жан-Жак, глядя на Отабека с ненавистью. — Убирайся отсюда немедленно и никогда не возвращайся! — Я не уйду без Юры, — твердо сказал Отабек, не двигаясь с места. Разъяренный Жан-Жак готов был уже ударить его, но тут Юра выскользнул вперед, протягивая к нему руки. — Джей-Джей, успокойся, прошу тебя. Позволь мне объяснить… — Ты нарушил свое слово, — проговорил Жан-Жак, задыхаясь. Юра, прикусив губу, кивнул. — Да, я нарушил его. Прости меня за это. Но позволь мне объяснить. Ты же знаешь, я люблю… Жан-Жак не мог этого слышать. Не помня себя, он размахнулся — но ударить Юру не получилось, руку его перехватил Отабек. — Только тронь его — и я тебя убью, — произнес Отабек — лицо его потемнело от гнева. — Пожалуйста, — Юра шагнул между ними, удерживая их на расстоянии. — Джей-Джей, прошу тебя, выслушай. Я нарушил данное тебе слово, но я лишь хотел попрощаться. Это одна-единственная встреча, больше мы с ним не увидимся, я клянусь тебе. Пожалуйста, позволь ему уехать. Между тем между деревьев замелькали огни — это собирались на шум рабы, отправленные на поиск Юры. — Я без тебя не уеду, — сказал Отабек и взял Юру за руку. — Жан-Жак, мы же были друзьями. Я не лгал тебе, не предавал тебя, я не сделал в сторону Юры ни одного дурного жеста. Ты сам говорил, что считаешь меня достойным его. Прошу тебя, Жан-Жак, отпусти его со мной. Вместо ответа Жан-Жак сгреб Юру за плечо и выдернул его из руки Отабека. — Он не твой и твоим не будет, — прошипел он, задыхаясь от злости. — Убирайся из моих владений, Алтын, иначе здесь будет полиция, и я обвиню тебя в краже! Люди собрались вокруг них, растерянные и неуверенные. Отабек смотрел на Жан-Жака, и лицо его было смертельно бледным. — Я заплачу, хочешь? — спросил он тихо. — Назови любую сумму, Жан-Жак. Я выкуплю Юру у тебя. Пожалуйста, прошу тебя, Жан-Жак. — Джей-Джей, — прошептал Юра, — прошу тебя. Если ты любишь меня, если я тебе действительно как брат, если все, что ты говорил — правда — отпусти меня, прошу. Жан-Жак посмотрел на него. Юра глядел снизу вверх, в его ярких зеленых глазах стояли слезы, волосы разметались. Его такая хрупкая и такая сокрушительная красота пронзила Жан-Жаку сердце, и в этот миг ему показалось, что если он отпустит Юру от себя, то в ту же секунду умрет. Он был готов предать, нарушить любое обещание, совершить любое преступление, лишь бы Юра никуда от него не делся. Крепко сжав его плечо, Жан-Жак произнес, глядя Отабеку в лицо. — Проводите господина Алтына до границ моего поместья. И если он еще раз покажется здесь — немедленно сообщайте мне и посылайте за полицией. — Джей-Джей, — прошептал Юра, — нет… — А ты идешь со мной, — сказал ему Жан-Жак и силой поволок Юру прочь от пруда. — Леруа! — крикнул ему в спину Отабек — он стоял в кольце факелов, сжимая кулаки. — Ты совершаешь ошибку! Мы не друзья больше! Теперь берегись меня, Леруа! Жан-Жак не ответил — он тащил Юру прочь, а тот все оглядывался назад, и от этого ярость и ненависть Жан-Жака только разгорались сильнее. Он не помнил, как они дошли до дома. Юра что-то говорил ему — горячо, увещевающе, но Жан-Жак не слышал. Под испуганными взглядами слуг он протащил Юру через холл, по лестнице на второй этаж и там втолкнул в свою спальню. Не удержавшись на ногах, Юра упал на пол. — Джей-Джей, — выдохнул он, оглядываясь по сторонам, — почему мы здесь? — Ты нарушил данное мне слово, — ответил Жан-Жак и снял с себя брючный пояс. — Я намерен отплатить тебе тем же. Юра побледнел и попытался встать, но ноги подвели его, и он пополз от Жан-Жака по полу, глядя на него с ужасом. — Джей-Джей, прошу тебя. Не делай этого. Не поступай так со мной. Твои родители… — Их здесь нет, — отрезал Жан-Жак и шагнул к нему. — Раздевайся. Юра замотал головой. И вдруг, стремительно подорвавшись, кинулся мимо Жан-Жака к двери. Попытка, конечно, была обречена. Жан-Жак перехватил его, сгреб за талию, швырнул на кровать и навалился сверху. Юра отбивался с яростью загнанной в угол кошки, но ему нечего было противопоставить силе и боевой выучке Жан-Жака, кроме яростного желания защитить свою честь. Он разодрал Жан-Жаку щеку в кровь, едва не зацепив глаз, но это лишь усилило злость хозяина. Перевернув Юру лицом вниз, Жан-Жак одной рукой вжал его голову в подушку, а второй сноровисто связал запястье. Юра извивался всем телом, пытаясь вырваться, но это было бесполезно. Жан-Жак разодрал на нем одежду, и когда Юра почувствовал его руки на своих обнаженных бедрах, его ярость сменилась ужасом. — Джей-Джей, пожалуйста, прошу тебя, — он попытался вывернуться, чтобы посмотреть Жан-Жаку в лицо, но тот лишь сильнее вдавил его лицом в постель. — Не делай этого, пожалуйста, не надо, я не хочу, Джей-Джей… — Ты заслужил, — прохрипел ему на ухо Жан-Жак. — Это твое наказание, Юра. В следующее мгновение тело Юры пронзила такая боль, что он закричал, срывая голос. Ему показалось, будто в его тело вонзили огромный раскаленный прут. От боли на глазах вскипели слезы, Юра затрясся, сжимаясь, пытаясь уйти, отползти от ужасных ощущений, но жестокие руки впились в его бедра, натягивая, придвигая ближе, не давая уйти. Юра больше не мог сопротивляться — каждое лишнее движение лишь усиливало боль. Тело его обмякло, будто лишенное стержня, покорное чужой воле. Но боль не ушла, лишь притупилась немного, и каждый толчок Жан-Жака вырывал из груди Юры страдальческий стон. Он не мог остановить свои слезы, как не мог остановить и своего хозяина. Когда Жан-Жак излился в него, Юра остался лежать лицом в подушку, вздрагивая от боли и слез. Жан-Жак же, прижав его к себе так, что Юра почти не мог дышать, прошептал ему в ухо: — Я никогда тебя не отпущу. Ночью Юра почти не спал. Жан-Жак не отпустил его — Юра так и остался лежать, погребенный под его тяжелым, горячим телом. Временами он проваливался в тревожное забытье, наполненное кошмарами, из которого выныривал, задыхаясь и вздрагивая от отголосков боли. Под утро он все же уснул, но меньше часа спустя Жан-Жак пошевелился и разбудил его. Юра открыл глаза, увидел своего хозяина и тут отвел взгляд. К чувству нестерпимого стыда и отчаяния, что зрели в нем всю ночь, присоединилась глухая ненависть. — Иди помойся, — велел Жан-Жак хриплым спросонья голосом. — Потом заберешь нужные тебе вещи из своей комнаты и вернешься сюда. Теперь ты будешь жить в моей спальне. Кое-как прикрывшись остатками разодранной одежды, Юра выскочил из спальни Жан-Жака. Приказ мог означать только одно — Жан-Жак хочет видеть Юру в своей постели. То, что случилось прошлой ночью, повторится, и не один раз. Юру начала бить нервная дрожь. Кое-как он дошел до купальни, там, избавившись от испорченной одежды, залез в теплую воду. Он пытался отмыться мылом и водой, но тело будто горело язвами там, где его касался Жан-Жак, и тогда Юра взял кусок пористого камня, которым чистили пятки, и принялся тереть себя им. Анна, молоденькая служанка, что вместе с Марией учила его пляскам черным, вбежала в купальню как раз тогда, когда он почти растер кожу на бедрах до крови. — Господи боже, Юра! — воскликнула она и отняла у него камень. — Что же ты делаешь? Она хотела обнять его, но он вырвался из ее рук — прикосновения, даже такие добрые, были противны ему. Всхлипнув, девушка протянула Юре полотенце. — Юра, это чудовищно, что он с тобой сделал… — Откуда ты знаешь, что он сделал? — вскинулся Юра, глядя на нее со страхом. Анна покачала головой. — Юра, ты так кричал… Он закрыл лицо руками. Можно ли испытать еще большее унижение? Неужели весь дом слышал его крики? Неужели теперь все знают, чем он стал для их хозяина? — Я убью его, — прошипел Юра. Анна испуганно вскинулась. — Господь с тобой, Юра, не говори таких страшных вещей. Давай, я помогу тебе. Я принесла твою одежду. Она помогла ему одеться, после чего Юра заверил ее, что с остальным справится сам, и она оставила его. Тогда он покинул купальню, но пошел не в свою комнату, а на кухню, где забрал, стоило поварихе отвернуться, небольшой острый нож. Спрятав его в рукаве, с бешено колотящимся сердцем, Юра пришел в свою комнату. Здесь ему надлежало собрать свои вещи и отнести их в спальню своего хозяина, где отныне будет его место — потому что хозяин так захотел. Если он сделает это, значит, он покорился воле Жан-Жака и безропотно отдает себя в его руки. Юра представил, как он днями будет сидеть, вероятнее всего, взаперти в этой спальне, а вечерами раздвигать ноги для хозяина, и ему стало дурно. Именно в это грозила превратиться его жизнь, во всяком случае, до той поры, пока Жан-Жаку он не наскучит. Но если он не сделает то, что велел Жан-Жак, это будет означать неповиновение, за которое его накажут. А гнев Жан-Жака нынче был таков, что Юра не сомневался — наказание окажется жестоким. И все же любое наказание будет лучше, чем омерзительная участь, которую готовил для него Жан-Жак. Юра резко поднялся на ноги, не обращая внимания на боль, что все еще гнездилась внизу его тела, стремительно прошелся по комнате, чтобы собрать то немногое ценное, что у него было: несколько простеньких украшений, подаренных Натали, которые можно было бы продать хоть за какие-то деньги, сменную одежду, медальон с портретом матери — только на нем Юре довелось увидеть ее, красивую, белокожую, и все с едва уловимыми проблесками негритянских черт в лице, которых ему не досталось. Последней ценностью стал единственный подарок, что успел сделать ему Отабек — небольшая книга, та самая “Русалочка”, о которой они говорили. Юра тогда спросил, зачем Отабек дарит книгу, которая ему самому не понравилась, и получил ответ — нельзя судить о том, чего не знаешь. Эта история не понравилась Отабеку, но, возможно, она понравится Юре, когда он прочтет. Юра так и не прочел — потому и не намерен был оставлять книгу позади, а еще потому, что это был подарок Отабека. Спрятав вещи в холщовую сумку, Юра повесил ее через плечо и осторожно приоткрыл дверь. И тут же замер, увидев рядом со своей комнатой чернокожего парня, одного из конюхов. — Что ты здесь делаешь? Тот смущенно потер затылок. — Прости, Юра. Хозяин велел стеречь тебя, чтобы ты не вышел из комнаты. Велел тебе передать, что сам придет за тобой. Юра скрестил руки на груди с уверенностью, которую на самом деле не ощущал. — Мне он велел прийти к нему в спальню, куда я и направляюсь. — Я ничего не знаю об этом, — голос негра стал умоляющим. — Пожалуйста, Юра, вернись к себе в комнату. Если я тебя выпущу, я буду наказан. Хозяин Джей нынче не в настроении. Стиснув зубы, Юра отступил за дверь. Что ж, значит, Жан-Жак предвидел, что он может попробовать бежать. Но Юра не намеревался отказываться от принятого решения. Он подошел к окну и выглянул наружу. Комната его находилась, как и другие спальни в доме, на втором этаже, но по гладким стенам вились толстые ветви плюща. А внизу никого не было — Жан-Жаку не пришла в голову мысль, что Юра попробует бежать через окно. Возможно, ему стоило дождаться сумерек, но Юра не был уверен, что Жан-Жак не придет за ним в любой момент, и, кроме того, каждая лишняя минута, проведенная в доме, будто душила его. Юра распахнул окно шире и взобрался на подоконник. Он был ловкий и гибкий, как кошка, и был уверен, что спуститься вниз по плющу не составит для него труда. Но прежде, чем он успел вылезти наружу, дверь открылась, и Жан-Жак вошел в комнату. — Что ты делаешь? — рявкнул он. Секундное промедление дорого обошлось Юре — Жан-Жак подскочил к окну и протянул к нему руки, и тогда Юра выхватил из рукава нож. — Только попробуй меня тронуть. Жан-Жак опустил руки, но не отступил. Он смотрел на Юру с раздражением и толикой удивления, как будто не ожидал от него ничего подобного. — Юра, ты сошел с ума? — Я убью тебя, — с ненавистью ответил Юра. — Если ты еще раз хоть пальцем меня тронешь, клянусь, я убью тебя. Ноздри Жан-Жака задрожали от гнева. — Ты понимаешь, что говоришь? Ты грозишь мне, своему хозяину! — Мне все равно! — яростно выкрикнул Юра. — Да я лучше сдохну, чем буду принадлежать тебе! Рука его, сжимавшая нож, начала подрагивать. Юре никогда не доводилось держать оружие, он не был обучен воинскому делу, в отличие от Жан-Жака. Тот внимательно следил за Юрой и уловил момент, когда тот начал уставать. Тогда Жан-Жак стремительно бросился вперед, схватил Юру за обе руки и сдернул его с подоконника. Что поразило Жан-Жака, так это ярость, с которой Юра отбивался. Она словно влила в его тонкое, хрупкое тело новые силы. Пальцы намертво сжались на рукояти ножа, и хоть Юра действовал оружием неумело, несколько раз лезвие пролетело в опасной близости от лица и горла Жан-Жака. В конце концов ему удалось повалить Юру на пол, прижав своим телом, и вырвать нож из его руки. Отшвырнув оружие подальше, Жан-Жак позвал: — Эй, сюда! На помощь! Не прошло и минуты, как в комнату ворвались несколько мужчин-рабов и надсмотрщик. Из-за их спин выглядывали взволнованные женские лица. Жан-Жак отпустил Юру и поднялся на ноги. — Во двор его, — приказал Жан-Жак. — Десять плетей. Все женщины ахнули разом. От лица Юры отлила кровь, сделав его, и без того светлое, белым как мрамор. Он шарахнулся назад, когда к нему подошли, но силы были неравны, и после короткой борьбы Юру скрутили и выволокли во двор. Там, в стороне от крыльца, чтобы не затенять окна, рос старый широкий платан. К нему-то и привязали Юру, швырнув его на колени и разодрав на спине рубашку. Надсмотрщик — лицо его было малоподвижно и невозмутимо — спокойно уточнил у Жан-Жака: — Кожу рвать можно? — Да, — ответил Жан-Жак, не сводя с обнаженной белой спины голодных глаз. — Он должен как следует все почувствовать. Юра, вжатый лицом в шершавый древесный ствол, дрожал от ярости и гнева. Страха в нем не было — Юра не был еще знаком с плетью, он не знал, какую боль и какой урон она способна принести, и самонадеянно полагал, что выдержит, и что это не уменьшит его отчаянное желание сопротивляться. В этот миг он готов был бороться до конца. А потом раздался свист плети, и первый удар обрушился ему на спину. Боль прожгла до костей, словно с его спины одним движением содрали кожу и плоть. Юра закричал, срывая голос, как не кричал даже прошлой ночью; все тело его выгнулось, тщась уйти от боли, но уходить было некуда. Второй удар выбил слезы на глазах, и они потекли по щекам сплошным потоком. Собственные крики звенели в ушах, мешаясь с грохотом крови. Еще удар, мелькнуло в голове, и он умрет. Но он не умер и даже не потерял сознание. Он был жив, но перестал быть собой, перестал быть даже человеком, превратившись в мучимое болью животное, которое хочет только одного — чтобы страдания прекратились, любой ценой. Четвертый удар. Юра не отдавал себе отчета, что уже не только кричит — он говорил, губы его шевелились, он просил, он умолял. После пятого удара наступила передышка. Жан-Жак вдруг оказался рядом — его жесткие пальцы вздернули Юру за подбородок, развернули голову. — Пожалуйста… — прошептал Юра без голоса. — Хватит… не надо больше… Несколько мгновений Жан-Жак смотрел в его лицо, и Юра искал в его взгляде проблески милосердия, потому что в этот миг он ничего не хотел — ни свободы, ни жизни, ни любви, только прекращения боли. Но Жан-Жак выпустил его и сказал холодно: — Еще пять. Юра бессильно прижался щекой к древесному стволу. Пощады не было, как не было и исхода. В его жизни теперь было только два пути — покориться Жан-Жаку и стать его игрушкой или умирать под плетью надсмотрщика. Шестой удар выбил из его головы и эти мысли тоже, не оставив ничего, кроме животного ужаса, крика и слез. Седьмой удар. Восьмой. На девятом ударе собственное тело сжалилось над ним. Сознание покинуло Юру. Юра пришел в себя на мягкой кровати, в блаженной прохладе и тишине. Шевельнувшись, он понял, что боль все еще с ним, будто она затаилась в каждой клеточке тела, но это было несравнимо с тем, что он испытывал во время порки. Он попытался открыть глаза, но их словно обожгло. В тот же миг кто-то появился рядом, и мягкий женский голос над головой произнес: — Шшш, Юра, не торопись. У тебя жар. — Анна, это ты? — спросил он хрипло. — Я, милый, — сказала она с огромным сочувствием в голосе. — О, милый мой мальчик, мне так жаль… Он слышал слезы в ее голосе и был благодарен ей за сочувствие, но увы, она ничем не могла помочь ему, разве что облегчить его страдания. Не решась пошевелиться, Юра спросил: — Что с моей спиной? — Порвана в лоскуты, — вздохнула Анна. — Каким же чудовищем надо быть, чтобы так поступить с тобой! Ладно мы, черные, у нас прочные шкуры, но твоя-то рвется, будто тончайшая бумага! — Разве ты не понимаешь? — спросил Юра с горечью. — Я тоже черный, как бы ни бела была моя кожа. Хозяин так ясно на это указал. — Ох, Юра, — она вздохнула. — Осторожнее со словами, прошу тебя. Перестань злить его. Покорись. Ты не перенесешь второго такого наказания. Юра содрогнулся и смолчал. Он знал, что она права. Даже если бы он приветствовал смерть, и тогда бы он не хотел умереть под плетью. От одной только мысли о возвращении этой боли ему хотелось сжаться в комок, плакать и просить о милосердии. — Вот, — Анна присела на кровать рядом с ним, — выпей. Это снимет жар и облегчит боль. Ему едва удалось повернуть голову, чтобы найти губами соломинку. Но стоило только ему начать пить, как дверь открылась, на порог лег квадрат света, и ненавистный голос произнес: — Что ты даешь ему? Все тело Юры сжалось от ненависти и ужаса. Захотелось убежать, уползти подальше, спрятаться где-то, где его не найдут, забиться в нору. Анна ответила дрогнувшим голосом: — Это лекарство, господин. Юре надо поспать, чтобы унялся жар. — Хорошо, — сказал Жан-Жак и подошел ближе. — Отдай это мне и ступай. Анна ушла, а Жан-Жак сел на ее место и сам подал Юре соломинку. — Пей, душа моя, — сказал он мягким, ласковым голосом. Юра послушался, ощущая, как второй рукой Жан-Жак гладит его по голове. — Ты ведь заслужил это, ты понимаешь? — спросил он, когда лекарство кончилось. Юра промолчал, и рука Жан-Жака слегка сжалась в его волосах. — Ты понимаешь? — Да, — выдохнул Юра. — Ты провинился и получил заслуженное наказание. Так ведь, Юра? — Да. — Повтори это. — Я провинился и получил заслуженное наказание. — Отлично, — Жан-Жак погладил его по голове, а потом аккуратно стянул с него покрывало, которым Юра был укрыт, и Юра осознал, что лежит перед ним совершенно обнаженный. — Спина заживет. У меня есть хорошая мазь для таких ран. Шрамы, конечно, останутся, но тебя они только украсят, — он обвел пальцами рану посреди спины, широкий безобразный след, оставленный плетью, и Юра вздрогнул от боли. — Ты весь горишь, — прошептал Жан-Жак. — Я так хочу тебя, Юра… Он навалился сзади, и Юра ощутил его дыхание на своей шее, и все тело его задрожало. — Джей-Джей, — выдавил он хрипло, — прошу тебя, мне больно… — Тише! — от резкого окрика Юра похолодел — перед глазами как наяву встал шершавый древесный ствол, к которому он сегодня притирался лицом. — В первую очередь, Юра, ты должен перестать звать меня по имени. Я твой хозяин, а не приятель. Второе — значение имеет то, чего хочу я. Малейшее непослушание, малейшее слово поперек — и ты снова окажешься под плетью, ты понял меня? И это будет продолжаться до тех пор, пока ты не начнешь вести себя как хороший раб и беспрекословно выполнять волю своего хозяина. Ты все понял? — Да, — выдохнул Юра в подушку. — Хочешь еще плетей? — Нет… — А чего хочешь? — Хочу, — Юра сглотнул, зажмурился с силой и выдавил из себя: — чтобы ты сделал со мной то, что тебе угодно. — И?.. — Хозяин. — Рад это слышать, — в голосе Жан-Жака слышалась улыбка. — А теперь раздвинь ноги шире. И, лежа под своим хозяином, вздрагивая от его сильных, жестких толчков внутри себя, уплывая на волнах горячечного забытья, Юра был рад хотя бы тому, что в этот раз ему не так больно. *** Так прошло несколько дней. Назавтра Жан-Жак милосердно оставил Юру в покое, предоставив ему с помощью Анны и ее лекарств справляться с горячкой. Но через день Юре стало лучше, и вечером Жан-Жак снова пришел и взял его. В этот раз он ласкал Юру, гладил и целовал его плечи и израненную спину, и это было едва ли не противнее, чем когда он просто натягивал его на себя, удерживая за бедра. Жан-Жак остался на ночь в одной кровати с ним — потому что, как Юра узнал к тому моменту, это была хозяйская спальня, — и утром все повторилось. — Хочу видеть твое лицо, — сказал Жан-Жак, закончив. — Когда тебе станет лучше, сядешь на меня сверху. А когда раны заживут, ты будешь лежать на спине. Между тем немилосердное внимание хозяина и его неумеренный аппетит начали сказываться на Юре. Тянущая боль, что поселилась внизу его тела, стала сильнее. Вечером, когда Жан-Жак пришел за новой порцией удовольствия, Юра, стиснув руки, сказал, стараясь изо всех сил, чтобы его слова не звучали как непокорство: — Пожалуйста, ты не мог бы не делать этого сегодня? Мне очень больно. — Вот как? — удивился Жан-Жак, однако гнева в его словах не было. — До сих пор никто не жаловался, что я причиняю им боль. Впрочем, ничего удивительного, ты же был девственнен. Что ж, есть и другие способы. Он сел на краю кровати и потянул Юру вниз, на пол, усаживая между своих ног. — Ты можешь сделать это ртом, — объяснил он и начал расстегивать штаны. Юра не сразу понял, что он имеет в виду, но когда Жан-Жак извлек свой детородный орган и положил руку Юре на затылок, намерения его стали кристально ясны. — Я не умею… — только и смог вымолвить Юра, сожалея, что вообще заговорил с Жан-Жаком. — Ничего, я скажу тебе, что делать, — ответил Жан-Жак и притянул Юру ближе. — Для начала оближи его. Юра сделал то, что было велено, закрыв глаза и едва дыша от отвращения. Но куда хуже стало, когда Жан-Жак, велев ему открыть рот, толкнулся внутрь, и Юра ощутил его тошнотворный вкус. — Осторожнее с зубами, — сказал ему Жан-Жак — его рука лежала у Юры на затылке, не давая отстраниться. — Иначе накажу, — он сказал это с улыбкой, но Юру пробила дрожь. Он старался следовать командам Жан-Жака — “сожми губы сильнее, расслабь горло”, — надеясь только, что его не вывернет. Ему удалось сдержаться, хотя и с трудом, даже в тот момент, когда Жан-Жак выплеснул свое семя ему в горло, а потом отстранился и приказал, тяжело дыша: — Проглоти все. А когда Юра исполнил и это, Жан-Жак пальцем стер с его рта остатки своего семени и сунул палец Юре между губ и смотрел, улыбаясь, как Юра облизывает его. — Как ты хорош, — сказал Жан-Жак, приподнимая его горящее от стыда лицо за подбородок и рассматривая. — Тебе идет этот румянец. Ты все красивее и красивее с каждым днем. Я слышал, что юноши, подобные тебе, расцветают, когда познают плотскую любовь, но никогда не думал, что увижу такое своими глазами, — он рассмеялся и лег на постель. — Помоги мне раздеться и ложись со мной. Юра стянул с него обувь и штаны, расстегнул и снял верх. После этого Жан-Жак утянул его на кровать и уложил, прижав спиной к себе, так, что Юра ощущал прикосновение его органа между своих бедер. — Очень удобно, верно? — со смешком сказал Жан-Жак. — Утром проснусь — и сразу могу войти в тебя. Мне понравился твой рот, но это место нравится мне еще больше. Он прижался крепче, дыхание его жгло Юре шею. Но хотя бы он наконец замолчал, и Юра совсем было решил, что Жан-Жак уснул, когда тот заговорил снова: — Я рад, что Алтын оказался таким благородным дурачком и не тронул тебя. Хорошо, что именно я стал твоим первым мужчиной. Юра вздрогнул, краска бросилась ему в лицо, ярость плеснула в крови. Он едва не рванулся прочь из рук Жан-Жака, едва не обернулся, чтобы ударить его. Но в голове, будто наяву, свистнула жестокая плеть, спину обожгло призраком боли. Стиснув зубы, Юра замер в чужих руках. Жан-Жак тихо рассмеялся за его спиной, и Юра зажмурился, чтобы не дать пролиться новой порции слез. Он ненавидел свою слабость и свой страх, и в этот момент ощущал себя так, словно предал Отабека. Как часто чистые душой и сердцем винят себя за то, чего в действительности не совершали, а те, кому бы каяться, посыпая головы пеплом, мнят себя правыми.